Часть 5

             Если бы кто-нибудь спросил Ольгу Анваровну, куда исчезло её ледяное спокойствие, она бы не нашла слов. Внутри бушевал ураган. Ей хотелось, чтобы Жан навсегда исчез из её вселенной, и в то же мгновение — чтобы он остался. Эмоции разрывали её на части.       Обычный гормональный хаос при беременности, но графиня даже не подозревала о своем «интересном» положении.       Где-то в глубине залы застонал Серёжа. Ольга поспешила к нему, проклиная Дешама. «Вот же невыносимый хирург! Зачем было прикусывать мальчика?» — Ты просто уснул, мой хороший, — прошептала она, склонившись над ним. — Нет, Оль... Тот врач... Он тебя целовал, я видел, а потом — темнота, — Серёжа тер виски, пытаясь собрать осколки реальности. — Тебе привиделось. Ты уснул, — строже повторила Ольга, вливая в его сознание свою волю. — Это было во сне, понарошку.       Серёжа неуверенно тряхнул головой, подчиняясь мороку. — Ладно... Где ты была? Я жду тебя, жду...       Ольга ласково запустила пальцы в бардак на его голове. Длинная челка, колючая щетина — он казался старше своих лет, но глаза оставались мальчишескими. И улыбка тоже. — Я занималась делами, — выдохнула она. — Нам пора собираться в дорогу. Поможешь мне?       Вечер закончился в постели. Серёжа осыпал её поцелуями, щекотал своей бородкой, но стоило голове Ольги коснуться подушки, как навалилась свинцовая усталость. Она провалилась в сон мгновенно, оставив Барановского один на один с гитарой в пустой гостиной.       Ольга очнулась под звуки гитары и уханье сов. Ночь сочилась в окна спальни лунным молоком, рисуя на стенах причудливые тени. В сердце ворочалась липкая тревога. Долгие десятилетия с Дешамом вдруг всплыли в памяти не как череда дат, а как единый, непрерывный вдох. В голове путались мысли, а в ушах, заглушая перебор струн Барановского, нарастал торжественный церковный хор.       Ольга видела это наяву: полумрак храма, 1880 год, запах воска. Она сжимает венчальную свечу, а Жан — строгий, бледный, невыносимо сосредоточенный — стоит рядом. Его пальцы тогда едва коснулись её руки, но этот ток прошел сквозь столетие.       Она встала и подошла к секретеру. В глубине шкатулки, среди старых писем, лежал православный крестик, усыпанный алмазами. Она купила его специально для того дня, чтобы войти в храм под руку с французом. Рядом тускло поблескивало золотое кольцо.Призраки прошлого. Пыльные декорации. Зачем она хранит эти символы своего рабства?       В это время на другом конце города Жан сидел в своем кабинете, глядя на розовые ампулы. Он не ревновал — ревность казалась слишком мелким чувством для того, что он испытал, коснувшись её крови. Он чувствовал её. Сильнее, чем когда-либо. Он ощущал её озноб, её замешательство и тот новый, крохотный ритм, который бился внутри неё в такт с его собственным предчувствием.       Жан взял в руки зачитанный, пахнущий старой бумагой и аптечным покоем томик стихов. Пальцы хирурга, привыкшие к стальному холоду инструментов, бережно перевернули страницу, на которой время оставило желтые пятна. «Вернись ко мне скорее, Мне страшно без тебя, Я никогда сильнее Не чувствовал тебя, И все, чего хочу я, Я вижу наяву. Я больше не ревную, Но я тебя зову».       «Вернись», — беззвучно шептали его сухие, тронутые вековой жаждой губы.       В этот миг пространство больничного кабинета истончилось. Стены, выкрашенные казенной краской, папки с историями болезней и стерильные ампулы отступили перед мощным приливом чутья. Жан видел её — отчетливо, наяву. Видел, как она стоит в полумраке заброшенного особняка, сжимая в ладони старое венчальное кольцо, и как лунный свет серебрит её бледный профиль. Этот морок был реальнее, чем гул машин за окном и запах антисептика.       Он больше не боролся за право обладания. Ольга была частью его самого, его крови, его самого страшного и прекрасного секрета. Он не ревновал её к Барановскому — нельзя ревновать живое пламя к огарку дешевой свечи. Он просто звал её. Звал домой, в ту единственную реальность, где их невозможный ребенок имел шанс на первый вдох.       Жан закрыл книгу. Тишина в кабинете стала оглушительной. Рассвет застал Ольгу за сборами. Она двигалась по спальне с той отточенной грацией, которой её учил Станиславский: каждый жест оправдан, каждая пауза весома. Жан не раз видел её на подмостках, восхищаясь тем, как она держит зал, но сейчас единственным зрителем был обалдевший Барановский.       Пока Серёжа с грохотом ставил чемодан на кровать, Ольга методично упаковывала прошлое. Она решила: Петербург примет её и без новой легенды. С Жаном её больше ничего не связывает — кроме пары капель крови, подаривших ей это проклятое бессмертие. Она расплатилась за них веками терпения, выслушивая нравоучения Кривича на семейных советах. С неё хватит. — Аккуратнее, мой хороший. Саквояж — на покрывало. Тебе нужно что-то в дорогу? — голос её звучал как со сцены МХАТа: холодно и мелодично. — Так прямо и поедем? — Серёжа замер, глядя на неё снизу вверх. — Вот прямо сейчас? И похер на учёбу?       Ольга лишь картинно изогнула бровь. Этот жест стоил тысячи слов — решение окончательное. — Да вообще не вопрос. Едем! — заулыбался парень, мгновенно похоронив мысли о хвостах по сессии. Но тут же в его памяти всплыли афиши, смета на туровую рекламу, рокабилли-драйв... — Мне только ребят надо предупредить. У нас репетиции вообще-то... — прошептал он ей на ухо, пытаясь обнять. — То операции, то репетиции! — Ольга резко отстранилась. — А до меня хоть кому-то в этом мире есть дело?!       Серёжа по-детски повис на её шее, заглядывая в глаза. — Олечка, ну не надо... Я же не могу всё бросить из-за... — ...моих капризов? — закончила она за него, вырываясь из объятий. — Я тебе обещаю! — Барановский красиво, в лучших традициях мелодрамы, упал на колени. — Отыграю концерт и сразу — хоть в Питер, хоть в Тюмень! Да хоть на Камчатку за тобой!       Его голубые глаза сияли преданностью, но графиня Воронцова лишь разочарованно вздохнула. К горлу подкатил тошнотворный комок — привет от плода, который уже начал диктовать свои условия.       «Почему меня нельзя просто увезти? Где-то горят огни столиц, а я прозябаю в этом провинциальном морге... За что?» — Серёжа, я собираюсь замуж за музыканта, а не за декабриста. Какая, к черту, Тюмень! — Тур по Сибири организуем, — не сдавался он.       Ольга подошла к камину, отворачиваясь. Плечи её мелко дрожали. — Я не могу ждать. Я уеду одна. — Оля? Ты плачешь? — парень вскочил, напуганный её надломом. — Да что, блядь, происходит? Это из-за того врача? Он тебя достает? Я с ним поговорю... — Я умерла в этом доме! — вскричала она, оборачиваясь.       Актерская маска сползла, обнажив первобытный ужас. — Ненавижу это место! Это моё проклятие, а не дом. И этот старый сад... его больше нет. И меня тоже нет! Я призрак в собственных руинах! — Что значит — умерла? — Серёжа попятился. — Оль, ты мне никогда об этом не рассказывала... — Он обобрал меня, бросил, сошёлся с другой... Я пробовала отравиться... Так глупо, так стыдно! — Ольга заламывала руки, и в её голосе звенела та самая медь, которой когда-то рукоплескал партер. — Оля, Оля... Перестань, родная... — Барановский метался рядом, не зная, как унять этот стихийный бедствие.       Входная дверь бахнула от сквозняка, впуская в дом запах мокрого асфальта и стерильной чистоты. Доктор Дешам стремительным шагом пересек прихожую. Завидев мужа, Ольга с театральным стоном сползла на пол, уткнувшись лицом в ладони. — Олечка, ну ты чего? — Серёжа бросился к ней, но Жан железной хваткой перехватил его за локоть и отшвырнул в сторону. — Это обычный истерический припадок, Серж. Оставьте её в покое, быстрее придет в себя, — холодно бросил Жан, не сводя глаз с «Раневской». — Что здесь произошло?— Она сказала... попытка суицида... яд... — заикаясь, выложил студент. — Говорила так громко, каждое слово в мозг ввинчивалось. Как со сцены.       Жан прищурился, в его взгляде мелькнула тень узнавания. — Это Чехов, мой друг. «Вишневый сад». Ольга Анваровна изволит репетировать. Не принимайте близко к сердцу — она слишком дорожит своим бессмертием, чтобы всерьез заигрывать с петлей.       Он извлек из кармана безупречный платок и помахал им перед лицом Ольги, словно отгоняя назойливое видение. — Стакан воды, s'il vous plaît. Ты ведь уже освоился на кухне? — Кухня — да, но стакан... — Барановский замялся, подавленный авторитетом врача. — Ладно, я сам. Побудь с ней. Следи, чтобы она не нанесла себе вреда... случайно, — Жан обжег парня взглядом, в котором на секунду проступил истинный хищник, и скрылся в коридоре. — Откуда ты знаешь, где здесь посуда?! — крикнул ему вслед Серёжа, но ответа не последовало.       Жан привычно открыл сервант, достал хрустальный чешский бокал — трофей из советского прошлого — и плеснул в воду порцию «красненькой» из своего запаса. Добавил соломинку. Вернувшись, он легко, как пушинку, поднял Ольгу на руки и перенес на диван. В этом жесте было столько привычного обладания, что Барановский невольно отступил в тень. — Вот так, маленькими глотками, ma chérie. Дыши глубже, — Жан ласково поглаживал её по спине, чувствуя под ладонью дрожь её тела.       Он знал: это химия плода требовала выхода, превращая её жизнь в хаос. Но Серёже об этом знать не следовало.       Ольга подняла на Жана воспаленные, влажные глаза. С её губ, перепачканных розовым осадком «лекарства», сорвалось хриплое, ядовитое: — Enculé... traître... — Чё это за отрава? — Барановский подозрительно прищурился на бокал. Его задело, с какой естественной покорностью Ольга принимает помощь из рук этого «профессора». — Ты чё, родственник ей? Брат, что ли? — В каком-то смысле, — отозвался Жан, едва сдерживая раздражение. Вести катехизис для смертного в его планы не входило. — Мы были женаты. Очень давно. В прошлой жизни.       Но любопытство Серёжи, подстегнутое остатками «кристалла», требовало подробностей. — А чего разошлись-то? Не сошлись характерами? — Как тебе сказать... — Жан на мгновение задумался, вспоминая их развод в тридцать девятом. — Давай обсудим это в другой раз. А сейчас — в аптеку. Живо. — Не поеду я никуда, — буркнул Сергей, упрямо выпятив подбородок. — Сам метнись, если приспичило.       Жан набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул, искренне жалея, что природа не наделила его таким сокрушительным гипнозом, как Ольгу. Однако и его способностей хватило, чтобы мягко взломать волю мальчишки. — Ольге необходима твоя помощь, mon cher. Моих сил недостаточно, — голос Жана стал бархатным, обволакивающим.       Он по-дружески приобнял Серёжу за плечо.       Парень почувствовал, как по жилам разливается странное, липкое тепло. В голове воцарилась блаженная, ватная пустота. Сопротивляться этому тону было физически невозможно. — Ладно... — пробормотал Сергей, теряя нить протеста. — Купить-то что? — Дай сюда смартфон.       Жан быстро вбил в заметки список: ударный комплекс витаминов для беременных, аптечную ромашку и мяту. Поколебавшись, он вытащил из внутреннего кармана настоящую ручку и выписал рецепт. — А это лично для тебя, mon cher. Снимет абстиненцию. Пора завязывать с химическими восторгами, пока мозг окончательно не превратился в кашу. — Да я так... чисто отдохнуть, — вяло огрызнулся Барановский. — Отдохнешь в наркодиспансере под капельницей, — Жан иронично изогнул бровь, в точности копируя манеру Ольги. — Ступай. Она ждет.       Едва дверь за студентом закрылась, Жан повернулся к Ольге. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Маски были отброшены. Остались только врач, пациентка и тайна, которая теперь принадлежала им обоим.       Святослав Вернидубович выключил телефон и достал расчёску. Выражение лица не предвещало ничего доброго. — Вот спасибо, сыночек, опозорил. Эх, Жанчик, Жанчик. Нерусь неблагодарная...       Дед привел голову в порядок и похромал в комнату Аннушки. — Внученька, ты гляди, чего наш Жанчик удумал. А всё стрыга его, графинька, воду мутит. Спасибо Андрей Петрович, Хранитель новый, предупредил. Мол, так и так, Святослав Вернидубович, два билета взяли на скорый поезд Смоленск— Питембурх.       Дед распахнул дверь и закашлялся. — А ты что удумала!       Аннушка сидела в полиэтиленовой шапочке, в комнате пахло химией. — Дедуль, не мешай. Меня новое начальство на ковер вызывает. Вот, готовлюсь! — Ну это понятно, — протянул дед, — а на голове-то что? — Седину закрашиваю, — огрызнулась Анна Петровна.       Ольга ощутила на плечах тяжелое, уверенное тепло рук Жана. Всхлипнула, чувствуя, как его присутствие заполняет пустоту особняка. — По-моему, ты переигрываешь. — нарочито грубо пресек её слабость Дешам. — Прекращай эту комедию. — Жан... ты всё-таки вернулся? — Ты сама заставила меня, Ольга. Твоя кровь... — он замолчал на мгновение, подбирая слова, которые изменят их мир. — Ты. Снова. Становишься. Человеком. — медленно произнес он, в упор глядя на Ольгу. — Ты бредишь? — она вскинулась, глядя на него сквозь пелену слез. — Как это возможно? — Это предмет долгого и детального разговора. А сейчас мы едем в клинику. Прошу тебя, настройся на осмотр, — голос Жана звучал сталью, не терпящей возражений. — Никуда я не поеду! И не надейся на мою покорность! — Ольга томно закатила глаза и, кутаясь в складки платья, театрально рухнула на диван, изображая обморок. — Оля! — Жан похлопал её по щекам, приводя в чувство. — Довольно истерик. Ты прекрасно знаешь: на меня твои «штучки» не действуют. — Контролирующий ублюдок! — прошипела она, растирая раскрасневшиеся щеки. — Когда я была смертной, это работало... — Перестань. Время не ждет. Твой студент с минуты на минуту вернется из аптеки, — строго отчеканил Жан.       Графиня притихла, понимая, что «доктора» не пронять. В большой гостиной становилось зябко; дрова в камине стреляли искрами, а за окном февральская метель входила в полную силу. Ольга обиженно поджала губы. В такой вечер полагалось зажечь свечи, предаться меланхолии и, возможно, даже простить его — на одну прекрасную ночь, чтобы утром снова выставить к деду. Поплакать о несправедливой доле, проклясть судьбу...       Как же горько сознавать, что Жан разлюбил её в ту самую секунду, когда его клыки подарили ей вечность. Она заплатила слишком высокую цену за это спасение. Каждый раз, встречая его взгляд — полный скорби и врачебной жалости, — она проваливалась в свой персональный ад. Развод в тридцать девятом был единственным способом не сойти с ума в этом клинике чувств. — А где Серёжа? — наконец спросила она, кутаясь в шаль. — В аптеке. Я снабдил его рецептом на успокоительное. Ему полезно. — Но у него концерт! Что ты натворил? — вспыхнула Ольга. — Не уверен, что сцена — лучшее место для него в нынешнем состоянии. В погоне за адреналином он способен на любое безумство. Я предупреждал тебя: грубое вмешательство в человеческую психику всегда дает побочный эффект.       Ольга смотрела в огонь. Ей было жаль себя, жаль Барановского, но сильнее всего ей было жаль того Жана, который когда-то умел просто любить, а не только диагностировать. — Жан... ты до сих пор не в силах примириться с нашим разрывом? — голос Ольги прозвенел тонкой струной, почти срываясь на крик.       Она встретилась с его взглядом — обжигающим, тяжелым, лишенным человеческой мягкости. Графиня невольно вздрогнула; в этот миг француз по-настоящему её напугал. В нем проснулся тот древний офицер, который брал города, не спрашивая разрешения. — Напротив, — глухо отозвался Дешам, и в его голосе проступила вековая тоска. — Мне кажется, это ты продолжаешь играть с огнем, Ольга. Дедуля не терпит, когда без нужды губят людей. А ты едва не стерла этого мальчика в порошок. — Серёжа меня любит! — выставила она свою единственную защиту. — И этот — тоже? — Жан иронично приподнял бровь. — Мне припомнить по именам, сколько их было за это столетие? — Так ты вел счет? — она хищно прищурилась, ловя его на слове. — Я так и знала, Жан, что тебе никогда не было всё равно.       Дешам сделал глубокий, медленный вдох, призывая на помощь остатки своего врачебного терпения. С этой женщиной, взращенной на сцене и страсти, логика была бессильна. — Милая моя, — произнес он, сокращая дистанцию, — нам необходимо в больницу. Немедленно. — И какой же недуг ты у меня диагностировал на сей раз? — Твое естество меняется, Ольга. Вспомни... вспомни то время, когда ты еще была смертной.       Ольга помрачнела. Память неохотно подсунула образы из 1880-го: она — слабая, хрупкая, задыхающаяся в корсетах и светских условностях. Судьба тогда привела в её спальню доктора Дешама. Сначала она трепетала перед этим холодным человеком в белом халате, но вскоре привыкла к его успокаивающему баритону и властным рукам. Она чувствовала в нем силу, которой не было в её титулованных поклонниках, и сама не заметила, как отдала ему сердце. Доктор не был богат, его герб не блистал золотом, но она пошла за ним под венец — чтобы очнуться упырем с вечным «Договором» в изголовье вместо брачного ложа. — Не желаю воскрешать этот позор, — отрезала она. — Я была глупой, ослепленной любовью девчонкой. — Habille-toi! — рявкнул Дешам.       Этот приказ, подкрепленный низким, вибрирующим вампирским рыком, ударил её в грудь физически. Воздух вокруг Жана задрожал. Он больше не просил — он заявлял свои права на то, что принадлежало ему и только ему.              Доктор Дешам провел Ольгу в кабинет ультразвуковой диагностики. Короткий, сухой обмен фразами с дежурным врачом — и они остались наедине в пространстве, где каждый звук гас в стерильной тишине. — Милая моя, у нас есть час до начала общего приема. Вещи можно оставить на стуле, — официально произнес Жан.       Его тон «профессора на обходе» выстраивал между ними стену, которую Ольга не могла пробить своим кокетством.Она напряженно озиралась. Запах дезинфекции и холодный свет вызывали почти первобытный трепет. Последний раз она вверяла свое тело медицине полтора столетия назад. Тогда в арсенале Жана были лишь ланцеты, припарки и верный саквояж; нынешние аппараты с их мерцающими экранами казались ей орудиями инквизиции.В углу хищно поблескивало гинекологическое кресло. — Тебе помочь? — спросил Жан, методично намыливая руки. Струя воды шумела в раковине, как вечный рефрен его врачебной доли. — Сама справлюсь, — фыркнула Ольга, скрывая за дерзостью ледяной страх.       «Доигралась, — пульсировало в висках. — Просто так Жан не стал бы устраивать этот цирк». Она знала: Дешам читает кровь так же легко, как Аннушка — чужие помыслы. Значит, он нашел в ней заразу. Какую-то современную, липкую гадость. И виноват в этом, конечно, Барановский. Прав был Жан: «химозная» юность опасна для вечности. Надо было слушать Серёжу, когда он предлагал предосторожности, а не полагаться на свое мнимое бессмертие.Руки Ольги предательски задрожали. Стены кабинета качнулись, подступая ближе. Поскорее бы этот позор закончился. Жан вылечит, он всегда вылечивал.За ширмой она аккуратно повесила платье на спинку стула, избавилась от белья и, оставшись в одних шелковых чулках, обреченно взобралась на кресло, чувствуя кожей холодный металл.       Сухой щелчок латексных перчаток заставил её вздрогнуть. Жан стоял напротив, и на его лице играла нахальная, почти торжествующая улыбка. — О... я искренне ценю твой энтузиазм, — протянул он, окинув её взглядом опытного ценителя. — Но подобный осмотр в мои планы не входил. По крайней мере, не сейчас. — Что?.. — На кушетку, s'il vous plaît.       Заметив, как густая краска стыда заливает её шею и щеки, Дешам снял с вешалки чистый белый халат и набросил ей на плечи. Контраст был убийственным: черное кружево чулок, матовая кожа и эта ослепительная медицинская белизна. Жан почувствовал, как внутри него проснулся не только врач, но и мужчина, готовый немедленно забыть о диагностике и уложить графиню прямо на рабочий стол своего коллеги. — Раз уж ты неосмотрительно вступила в связь со своим студентом, стоило бы взять мазки на все мыслимые инфекции века, — Жан произнес это с ледяным спокойствием, настраивая аппарат. — Но я уже пробовал твою кровь, Ольга. Ты абсолютно здорова, ma chérie. Чиста, как первый снег 1812 года. — Тогда к чему этот маскарад? Зачем ты притащил меня в этот кафельный склеп? — она посильнее закуталась в белый халат, косясь на монитор. — Сейчас сама всё увидишь. Будет немного прохладно, — предупредил он.       Жан выдавил прозрачный гель прямо на низ её живота. Когда его пальцы — привычно точные, врачебные — коснулись горячей, живой кожи, Ольга едва не вскрикнула. Контраст между холодом слизи и жаром её тела был невыносим. — Постарайся не напрягаться. Лежи смирно и делай то, что велит доктор. — Мм... это унизительно, — возмутилась Ольга, чувствуя себя экспонатом в анатомическом театре. — Придется потерпеть. К тому же, физической боли здесь нет, только уязвленная гордость.       Жан взял датчик и начал медленно, почти торжественно водить им по её животу. Ольга невольно расслабилась, веки потяжелели. Но стоило ей закрыть глаза, как память услужливо подбросила моменты их последней близости — тот безумный порыв на мраморном полу, когда Жан перестал быть доктором и стал её зверем. Лежа перед ним почти обнаженной, она чувствовала себя в абсолютной, пугающей власти Дешама.       «Неужели всё это — лишь его изощренная месть? Способ снова сделать меня своей?» — Прекрати немедленно! — выдохнула она, распахивая глаза и отталкивая его руку. — Я не одна из твоих послушных шлюшек-медсестер, Жан! — Не смей оскорблять сестер, Ольга, — в голосе Жана прорезался металл. — Они знают цену жизни. А теперь — замолчи и взгляни на экран.       Он развернул к ней большой монитор, висевший на стене. Среди бездонной, космической черноты возникло зернистое изображение — крохотный островок в океане вечности. — Вот, — Жан коснулся пальцем экрана, и его голос внезапно дрогнул. — Это наш малыш. А эта мерцающая точка... видишь? Это его сердце. Оно уже бьется. Наперекор всем законам мертвой природы.Ольга замерла, забыв, как дышать. Черные чулки, белый халат, ревность к Люси — всё исчезло перед ритмичным, наглым мерцанием на экране. — Он... живой? — прошептала она, и в её глазах, лишенных слёз уже сотню лет, внезапно заблестела влага. — Да, — Жан накрыл её руку своей, больше не скрывая торжества. — И ты, Ольга... ты больше не вампир. Нам придется заново учиться жить.       Из глаз Ольги беззвучно покатились слезы, оставляя влажные дорожки на бледных щеках. — Всё зря? — прошептала она, глядя на мерцающую точку на мониторе. — Я так стремилась к этой вечности... Что же теперь, бежать с поклоном к дедуле? Просить его защиты? — Кривича? — Жан отрезал это так резко, что Ольга вздрогнула. — Ни в коем случае. Святослав Вернидубович — старый лис, он увидит в этом ребенке не чудо, а нарушение миропорядка. — Ты... ты уверен, Жан? Я смогу его выносить? Смогу родить? — Оля, на сей раз я сделаю всё. Буквально всё, — Дешам заговорил сбивчиво, теряя свою обычную невозмутимость. — Пока причин для паники нет. Я заведу тебе отдельную карту, изучу анализы... Твои молочные железы уже начали меняться, я еще вчера это почувствовал, но боялся поверить собственным рукам... — Прекрати пялиться на мою грудь! — вспыхнула Ольга, плотнее запахивая белый халат под его откровенным, голодным взглядом. В этом взгляде было слишком много Жана-мужчины и слишком мало доктора Дешама. — Осмотр окончен? — отчеканила она, возвращая его в реальность.       Жан ошеломленно моргнул, словно стряхивая морок. Перед ним снова была графиня Воронцова — гордая, колючая и невыносимо прекрасная. — Да... — выдавил он. — Вы свободны, Ольга Анваровна.       Он со вздохом стянул латексные перчатки. Глупо. Всё это чертовски глупо. Надо было сказать ей раньше, не дожидаясь этого кафельного чистилища. Теперь между ними стена из столетних обид, и никакой ребенок её не обрушит. Она не простит его. Никогда. — Довезешь меня до дома? — спросил он, когда они вышли из кабинета. — Вот еще! Добирайся своим ходом, — бросила она, но милостиво позволила вести себя под локоть до больничного двора.       Февральский воздух ударил в лицо. Навстречу попался случайный посетитель, ищущий стационар, но Жан не успел ответить. Его взгляд замер на фигуре, неспешно идущей по аллее.       Подполковник Усачёв выглядел как сама Неизбежность. — Прошу прощения, Жан Иванович, — вкрадчиво произнес Андрей Петрович, — но вам придется отложить ваш вояж. — Поездку? Но... я никуда не собирался, — Жан напрягся, инстинктивно заслоняя Ольгу. — Вот и чудно. Расскажете всё без лишней суеты. Вадим, — кивнул подполковник хмурому мужчине в темной куртке, — помоги Ольге Анваровне сесть в машину. Приятно познакомиться, графиня. — Не понимаю, в чем дело? — прошипел Жан, чувствуя, как клыки непроизвольно царапают десну. — Святослав Вернидубович просил вас задержаться, — Усачёв поправил воротник пальто. — Дед не любит, когда от него скрывают... пополнение в семействе. Пройдемте, господин маркиз. У нас долгий разговор.