Часть 5

***

Иван Петрович Краузов, отставной коллежский асессор, человек нестарый, но уже основательно подточенный подагрой, бессонницей и скукой уездного существования, сидел в своем кабинете и с тоской прислушивался к тому, как в гостиной его супруга, Пелагея Семеновна, разучивает на фортепьяно один и тот же вальс. Монотонные, неуверенные звуки, похожие на падение крупных капель, казалось, не просто наполняли дом, а отмеряли его, краузовское, время – время, которое тянулось медленно, бесцветно и бесцельно. «Да, это смерть, – подумал Иван Петрович, глядя на запотевшее окно, за которым моросил холодный осенний дождь. – Не та, мгновенная и героическая, о которой пишут в романах, а самая настоящая. Медленная. Временная смерть, длящаяся годами». Мысль эта, родившись от скуки, внезапно показалась ему глубокой и заслуживающей развития. Он откинулся на спинку кожаного кресла, с наслаждением чувствуя, как в его душе шевелится нечто похожее на интерес к жизни. Да, он не просто стареет и чахнет в глуши. Он – жертва уникального явления: временной смерти. Он умер для мира, для карьеры, для любви, для всякого волнения, но при этом продолжает существовать, исполняя роль провинциального помещика, мужа и члена земской управы. Он – живой труп, обреченный на сознательное тление. С этой минуты Иван Петрович предался новой идее со всем пылом праздного человека. Он начал диагностировать у себя симптомы этой «временной смерти». Их находилось великое множество. Равнодушие к еде, которую подавала Пелагея Семеновна. Полное отсутствие желания куда-либо ехать или кого-либо принимать. Даже чтение газет, прежде доставлявшее ему некоторое раздражение, теперь стало бесцветным и не вызывало ничего, кроме легкой дремоты. Он смотрел на свою жизнь со стороны, как посторонний зритель на неинтересную пьесу, и ждал, не зная сам чего, – то ли финального занавеса, то ли какого-нибудь невероятного поворота сюжета. Единственным проблеском, напоминанием о прежней, «живой» жизни, была его жена. Пелагея Семеновна, женщина полная, румяная и необычайно деятельная, казалась воплощенным отрицанием его «временной смерти». Она суетилась, распоряжалась, заказывала меню, ездила с визитами, и вся ее натура, шумная и практичная, вызывала в Иване Петровиче чувство, среднее между завистью и раздражением. Как она может быть такой живой, когда он, Иван Петрович, уже давно мертв? Это казалось ему неприличным и даже в некотором роде жестоким. Однажды вечером, когда они сидели в гостиной – он с неразрезанной книгой, она за вязанием, – Иван Петрович, поддавшись внезапному порыву, решил поделиться с супругой своим открытием. – Знаешь, Пелагея, – начал он, глядя в потухший камин, – я вот о чем думаю… Мне кажется, я уже умер. Временно, разумеется. Пелагея Семеновна подняла на него удивленные глаза, но пальцы ее не прекращали быстрого и ровного движения спицами. – Опять тебе взбрело в голову, Иван? – спросила она спокойно. – Съездил бы лучше в город, к доктору. Говорят, новый из Петербурга прибыл, очень хороший. – При чем тут доктор! – воскликнул Иван Петрович с досадой. – Я не о теле говорю, а о духе! О душе! Я умер для всего живого, для всего настоящего. Я нахожусь в состоянии временной смерти. Понимаешь? Пелагея Семеновна на мгновение задумалась, в ее глазах мелькнула какая-то сложная мысль. – Временная смерть… – протянула она. – Это, значит, как бы умер, но еще не совсем? – Вот именно! – оживился Иван Петрович, радуясь, что его наконец-то поняли. – Я как бы выключен из жизни. Существую, но не живу. – Понятно, – кивнула супруга и снова углубилась в свое вязание. – Ну, что ж, раз временная, значит, может, и пройдет. Разговор на этом закончился. Иван Петрович остался недоволен. Он ждал сочувствия, тревоги, может быть, даже слез, а получил спокойное, практическое признание своего состояния. Это было почти оскорбительно. Прошло несколько недель. Идея «временной смерти» так захватила Краузова, что он начал вести себя в соответствии с новой ролью. Он перестал бриться, подолгу молчал, ходил по дому в халате и с тапочках на босу ногу, смотря на окружающих отсутствующим, «потусторонним» взглядом. Он ждал, когда же Пелагея Семеновна не выдержит и устроит ему сцену. Но ничего не происходило. Супруга относилась к его новым привычкам с тем же спокойствием, с каким относилась к осенней слякоти за окном. Однажды утром Иван Петрович, выйдя в столовую к завтраку, не обнаружил там своего обычного прибора. На столе стояла лишь одна чашка кофе для Пелагеи Семеновны. – А моя порция? – удивленно спросил он. Пелагея Семеновна отхлебнула из своей чашки и посмотрела на него ясным, спокойным взглядом. – Зачем тебе, Иван? – сказала она мягко. – Ты же временно умер. А мертвые не завтракают. Это нелогично. Иван Петрович остолбенел. Он смотрел на румяное, довольное лицо жены, на поднимающийся над чашкой парок, и чувствовал, как внутри у него все медленно и тяжело переворачивается. – Это… Это шутка? – пробормотал он. – Нисколько, – покачала головой Пелагея Семеновна. – Я все хорошо обдумала. Если ты умер, пусть и временно, то нечего зря расходовать провизию и заставлять кухарку готовить лишнее. И газеты я выписала только на свое имя. И в театр, если поедем, я, пожалуй, поеду одна. Сидишь ты у себя в кабинете, не шелохнешься – свет тоже зря жжешь. Свечи буду тебе подавать. Для экономии. Она говорила ровно, деловито, без тени насмешки. И в этом была страшная, уничтожающая правда. Иван Петрович вдруг с поразительной ясностью осознал всю глупость и пошлость своего положения. Он, живой человек, желающий всего лишь немного внимания и сочувствия, симулировал смерть, а его практичная жена с простодушной и неумолимой логикой приняла его правила игры и начала хоронить его заживо. По-настояшему. Без метафор. Он молча повернулся и побрел к себе в кабинет. По дороге он встретил горничную, которая, увидев его, не поклонилась, как обычно, а прошла мимо, опустив глаза. Слухи в доме распространялись быстро. Он был «временно умершим», а с мертвыми церемониться не приходится. Целый день Иван Петрович просидел в кресле, не прикасаясь к поданной ему вечером тарелке с холодной овсяной кашей и огарку сальной свечи. Он слушал, как в доме кипит жизнь без него: хлопают двери, звонит колокольчик, кто-то приехал к Пелагее Семеновне, в гостиной слышен оживленный женский смех. Он был настоящим призраком в собственном доме. Его метафора обрела плоть и кровь, и плоть эта была холодна и неудобна. Ночью он не спал. Его мучил зверский аппетит и жгучее чувство унижения. Он подошел к окну. Дождь кончился, между разорванных туч проглядывала луна. Иван Петрович смотрел на темный, молчаливый сад и вдруг понял, что его «временная смерть» была всего лишь формой лени, эгоизма и духовной дряблости. Он не умер – он просто перестал бороться с однообразием жизни и возвел свою апатию в философский принцип. На следующее утро он, тщательно выбритый и одетый в свой лучший сюртук, вошел в столовую. Пелагея Семеновна как раз завтракала. – Доброе утро, Пелагея, – сказал он твердым голосом, садясь на свое обычное место. – Я буду кофе. И яичницу. Два яйца. Пелагея Семеновна подняла на него глаза. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но она ничего не сказала, лишь кивнула горничной. С тех пор Иван Петрович Краузов больше не умирал. Он жил, как и прежде, – скучно, однообразно, с подагрой и бессонницей. Но временами, особенно когда Пелагея Семеновна смотрела на него своим спокойным, все понимающим взглядом, его пронзала мысль, что настоящая «временная смерть» – это не драматическое томление духа, а простое человеческое отупение, от которого спасения нет, и что он лишь на короткий миг сумел из нее вырваться.