Глава 1: Обещание, которое тяжелее детства

«Самое страшное в смерти — не тишина. Самое страшное — когда дом продолжает жить так, будто ничего не произошло, а ты понимаешь, что уже никогда не услышишь голос человека, который делал этот дом домом.» — из неопубликованных заметок Ксенофилиуса Лавгуда

Похороны состоялись спустя три дня после смерти Пандоры Лавгуд. Утро выдалось непривычно тихим. Над холмами Девона висели тяжелые серые облака, скрывавшие солнце, а холодный ветер лениво раскачивал верхушки старых яблонь, окружавших небольшое семейное кладбище. Казалось, сама природа боялась нарушить покой этого дня. Людей пришло немного. Несколько соседей, с которыми Пандора иногда обменивалась необычными семенами для сада. Двое колдомедиков из Святого Мунго, до последнего пытавшихся найти способ спасти её. Старый мастер волшебных палочек, знавший семью Лавгудов много лет. Несколько исследователей, с которыми она переписывалась о магии времени. Никто не говорил громко. Даже шелест мантий казался слишком резким. Астерия стояла рядом с отцом, крепко держа за руку Луну. Она смотрела только вперед. Не на белый мрамор надгробия. Не на медленно оседающую землю. Не на лица собравшихся. Она смотрела куда-то дальше, туда, где память еще упрямо отказывалась принимать произошедшее. Луна нарушила молчание первой. — Папа… — тихо позвала она. Ксенофилиус будто не сразу понял, что обращаются именно к нему. — Да, солнышко? Девочка перевела взгляд на гроб. — Мама теперь живет среди звезд? Вопрос прозвучал так искренне, что несколько человек невольно опустили головы. Ксенофилиус медленно вдохнул. Ему хотелось сказать, что Пандора обязательно наблюдает за ними. Что однажды они встретятся вновь. Что смерти не существует. Но сейчас он не мог заставить себя произнести ни одного из этих слов. Он просто не верил собственному голосу. Астерия почувствовала, как ладонь Луны слегка дрожит. Она осторожно переплела свои пальцы с её пальцами. — Помнишь, мама говорила, что ни одна звезда не исчезает бесследно? — мягко спросила она. Луна кивнула. — Она говорила, что некоторые становятся такими далекими, что мы перестаем их видеть. — Значит… мама теперь очень далеко? Астерия сглотнула подступивший к горлу ком. — Наверное. Луна задумалась, а потом неожиданно улыбнулась — светло, по-детски. — Тогда она обязательно найдет самую красивую звезду. И будет рассказывать ей про нас. Астерия отвернулась. Она не могла позволить сестре увидеть слезы. Не сейчас. Не после обещания, данного матери. Дом встретил их непривычной пустотой. Не той уютной тишиной, которая обычно воцарялась после долгого дня, когда каждый занимался своим делом. Эта тишина была иной. Она заполняла комнаты, оседала на мебели тонким слоем невидимой пыли и пряталась в каждом углу, словно сама смерть решила поселиться здесь вместе с ними. На кухонном столе все еще стояла чашка Пандоры. На самом дне засохли несколько капель мятного чая. Рядом лежали круглые очки в тонкой золотистой оправе. Ксенофилиус замер на пороге кухни. Его взгляд остановился на чашке. Потом — на очках. Он медленно подошел, осторожно коснулся оправы кончиками пальцев и так же медленно убрал руку. Будто прикосновение причиняло почти физическую боль. Не сказав ни слова, он развернулся и поднялся по лестнице. Через несколько секунд наверху негромко хлопнула дверь кабинета. Астерия смотрела ему вслед. Она понимала. Каждый переживает горе по-своему. Но в глубине души ей вдруг стало страшно. Не за себя. За него. И за Луну. Потому что теперь взрослых в доме почти не осталось. Вечером Луна сидела на своей кровати, прижав к груди старого плюшевого кролика. Комната уже погрузилась в сумерки. Через открытое окно проникал запах сырой травы и мокрой земли. За стеклом медленно поднималась почти полная луна. — Рия? — Да? — А если я забуду мамин голос? Вопрос прозвучал совсем тихо. Настолько тихо, что Астерии показалось — она ослышалась. Она присела рядом. Провела рукой по светлым волосам сестры. — Не забудешь. — Но вдруг… — Тогда я буду рассказывать тебе о ней. Каждый день. Луна посмотрела ей прямо в глаза. — Правда? — Правда. — Даже когда станешь совсем взрослой? Астерия невольно улыбнулась. — Даже тогда. Луна облегченно выдохнула. Через несколько минут ее дыхание стало ровным. Она уснула, так и продолжая держать сестру за руку. Астерия не спешила уходить. Она долго сидела рядом, наблюдая, как серебристый лунный свет медленно скользит по полу, забирается на кровать и ложится на лицо Луны мягким сиянием. Мама когда-то говорила, что луна всегда находит тех, кто нуждается в ее свете. «Пожалуйста, — мысленно попросила Астерия, глядя в окно. — Найди и нас.» Это была первая ночь, когда она почувствовала, что внутри нее что-то изменилось. Не резко. Не болезненно. Скорее так, будто кто-то медленно приоткрыл дверь, которая раньше была заперта. Сначала пришло ощущение тепла. Потом — тревоги. Затем необъяснимой тоски. Эти чувства не принадлежали ей. Она поняла это почти сразу. Тревога тянулась от комнаты Луны. Глубокая, почти бездонная печаль — из кабинета отца. А где-то далеко, за стенами дома, мелькнуло легкое раздражение соседа, безуспешно пытавшегося загнать в сарай сбежавших садовых гномов. Это было невозможно. Но она чувствовала все одновременно. Каждое чужое переживание отзывалось внутри собственной эмоцией, будто ее сердце вдруг перестало различать, где заканчивается она сама и начинается другой человек. А потом пришла боль. Резкая. Ослепительная. Она ударила в виски так неожиданно, что Астерия едва успела прижать ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть и не разбудить Луну. Перед глазами поплыли разноцветные пятна. В ушах зашумело. Мир качнулся. Она почти на ощупь вышла в коридор, опираясь рукой о холодную деревянную стену. Из носа медленно скатилась теплая капля крови. Потом еще одна. Она удивленно посмотрела на свою ладонь. — Что… со мной?.. Шепот растворился в темноте. Из-за двери кабинета вдруг послышался звук отодвигаемого стула. Ксенофилиус, словно почувствовав неладное, быстро вышел в коридор. Их взгляды встретились. Он увидел кровь. Побледневшее лицо дочери. Дрожащие руки. И в его глазах впервые за последние дни промелькнуло не только горе. Но и тревога. Настоящая, почти испуганная. — Рия… Он оказался рядом быстрее, чем она успела ответить. — Что случилось? Астерия покачала головой. — Я… не знаю… Она хотела сказать что-то еще. Но перед глазами окончательно потемнело. И мир погрузился в густую, тяжелую тьму.