Глава 2: Свет, который нельзя увидеть

«Есть люди, которые всю жизнь смотрят на мир глазами. А есть те, кому однажды приходится научиться смотреть сердцем. Первые замечают цвета. Вторые — чужую боль.» — заметка Пандоры Лавгуд

Астерия пришла в себя только под утро. Первое, что она почувствовала, — холод. Не тот, что пробирает до костей зимним вечером, а прохладу влажного полотенца, лежавшего у неё на лбу. Затем до слуха донеслось размеренное тиканье старых часов в гостиной и негромкое потрескивание поленьев в камине. Она медленно открыла глаза. Потолок собственной комнаты. Бледный свет рассвета. Запах мяты и ромашки. Голова все ещё казалась тяжелой, словно внутри неё звенел огромный колокол, но резкая боль ушла, оставив после себя только слабость. Рядом с кроватью сидел Ксенофилиус. Он не спал. За одну ночь под его глазами появились глубокие тени, а волосы, обычно собранные в небрежный хвост, совсем растрепались. В руках он держал кружку с каким-то отваром, от которого поднимался тонкий пар. Услышав, что дочь пошевелилась, он сразу поднял голову. — Доброе утро, Рия. Она попыталась сесть. Мир тут же слегка качнулся. Отец осторожно придержал её за плечо. — Не спеши. — Что… произошло? Он несколько секунд молчал, словно подбирая слова. — Ты потеряла сознание. — Из-за болезни? Вопрос прозвучал с надеждой. Болезнь можно было вылечить. Можно было выпить зелье, обратиться к целителям, переждать. Но ответ Ксенофилиуса оказался совсем другим. Он медленно покачал головой. — Нет. Астерия нахмурилась. — Тогда почему? Вместо ответа отец протянул ей кружку. — Сначала выпей. Отвар оказался горьким настолько, что девочка невольно сморщилась. Ксенофилиус впервые за долгое время едва заметно улыбнулся. — Твоя мама тоже терпеть не могла этот вкус. — Тогда почему его вообще делают? — Потому что он помогает, несмотря на вкус. — Это ужасно несправедливо. — Магия редко бывает справедливой. На несколько секунд между ними повисла тишина. Впервые после похорон она не казалась тяжелой. Скорее осторожной. Будто каждый из них заново учился разговаривать. Когда Астерия допила последнюю каплю, отец поставил кружку на прикроватный столик. — Пойдем со мной. — Сейчас? — Если сможешь идти. Она кивнула. Ноги слегка дрожали, но идти было можно. Они медленно поднялись на второй этаж, к кабинету, который после смерти Пандоры почти стал вторым домом Ксенофилиуса. Астерия бывала здесь сотни раз. Но сегодня все казалось другим. Книжные шкафы уходили почти под самый потолок. На письменном столе громоздились рукописи будущих выпусков «Придиры». У окна стоял старый телескоп, который отец когда-то безуспешно пытался превратить в прибор для наблюдения за морщерогими кизляками. В воздухе пахло пылью, пергаментом, воском и чем-то едва уловимо сладким — ароматом засушенной лаванды, которую Пандора всегда раскладывала между страницами книг. Ксенофилиус подошёл к одному из шкафов. Некоторое время он просто смотрел на него. Потом медленно провел ладонью по резной деревянной дверце. — Это был мамин шкаф. Голос его прозвучал необычайно тихо. — После её смерти я так и не смог ничего здесь переставить. Он открыл дверцу. На полках лежали десятки толстых тетрадей, исписанных аккуратным почерком Пандоры. Между ними стояли стеклянные флаконы с высушенными лепестками незнакомых растений, маленькие коробочки с рунами, несколько старых карт звездного неба и странные серебристые кристаллы, переливавшиеся в утреннем свете. Астерия осторожно провела пальцами по корешкам дневников. Казалось, стоит открыть любой из них — и мама снова заговорит своим мягким, чуть рассеянным голосом. Ксенофилиус достал один из самых старых дневников. Кожаная обложка потемнела от времени, а страницы стали почти кремовыми. — Здесь она записывала всё, что знала о нашем семейном даре. Астерия удивленно подняла голову. — Даре? Он встретился с ней взглядом. В его глазах впервые за долгое время появилась не только боль. Но и тревога. — Вчера ночью ты почувствовала не свои эмоции. Она замерла. — Откуда ты знаешь? — Потому что когда-то через это прошла Пандора. Эти слова прозвучали почти шепотом. Отец открыл дневник. На первой странице красивым почерком было написано:

«Мы не читаем мысли. Мы слышим сердце. И именно поэтому наша магия одновременно является величайшим благословением и самым тяжелым проклятием рода Лавгуд.»

Астерия перечитала эти строки несколько раз. — Значит… я не схожу с ума? Ксенофилиус подошел ближе. Очень осторожно, словно боялся спугнуть собственную дочь, положил руку ей на плечо. — Нет, Рия. Ты просто начала слышать мир немного раньше, чем должна была. И теперь моя задача — научить тебя жить с этим. За окном медленно поднималось солнце. Его лучи коснулись старых дневников Пандоры, и на мгновение Астерии показалось, будто золотистые буквы на страницах стали светиться чуть ярче. Словно сама мама, даже спустя смерть, продолжала вести её за руку.