.

Эти месяцы пролетали незаметно, но даже не смотря на это они были мучительны. Но явного результата не было. Я падал, поднимался, и так снова и снова, бесконечно. Руки болели, истекая кровью, колени дрожали от перенапряжения и слишком больших затрат чакры, а комментарии Итачи лишь подливали масла в огонь. — Ты вкладываешь чакру ветра слишком быстро. Скорость ничего не решает в данный момент. Лишь концентрация и сила воли, — его голос был спокоен, как и всегда. Он был прав. Абсолютно прав. Но так не хотелось признавать эту горькую правду. Признавать — означало согласиться, что я всё это время шёл неверным путём. А я ненавидел ошибаться. Раз за разом эта проклятая сфера взрывалась у меня в руках. Не громко, а с противным, влажным хлюпающим звуком, будто лопался шарик заполненный водой. Взрыв не оставлял больших ран — лишь сеть мелких, жгучих порезов. Но боль от этих крошечных ран была неописуемой —острой, пронизывающей, будто резали не кожу, а сами нервы. Мои клоны падали, уставали, поднимались и исчезали, а вся их боль, усталость, отчаяние и опыт обрушивались на меня, делая процесс тренировки невыносимым. После каждого такого «возврата» я лежал на камнях, всматриваясь в небо и чувствуя, как меня все больше клонит к сну. Вот так пролетел год. Целый год. Безрезультатно. Совсем отчаявшись, я сократил сон до жалких четырех часов в сутки. Как только появлялись первые лучи солнца , я уже бежал на поляну, заставляя себя тренироваться. В одно такое предрассветное утро, когда я в сотый раз собирал в ладони дрожащий, шипящий сгусток энергии, сзади раздался раздраженный голос, чем-то напоминающий рев раздражённого медведя. — Щенок, — сказал Кисаме ели внятно, стоя в проёме пещеры, сонный и раздражённый. — Твоё усердие похвально, но мозги ты, видимо, на тренировках тоже растерял. Спи больше. Отдыхай больше. А то так ты ничего не добьёшься, кроме скорой могилы. И другим спать мешаешь. Даже ему. Он кивнул в сторону Итачи, который стоял чуть поодаль, закутанный в плащ. Итачи предпочел промолчать. Он медленно и ели заметно, кивнул, соглашаясь с Кисаме. Этот кивок ранил сильнее любых слов. Значит, и он думал, что я загнал себя в тупик. Я стиснул зубы, чувствуя, как зубы трутся. — Я… я почти… — «Почти» не считается, — холодно перебил Итачи. — Ты не управляешь процессом. Я отвернулся, чтобы они не увидели, как дрогнет моя нижняя губа. От стыда и бессилия. Ещё неделя прошла в том же безумном ритме. А потом, в один из дней, когда солнце уже клонилось к закату, а я, весь в крови и пыли, в сотый раз собирал очередной нестабильный шар, Итачи подошёл в плотную. Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты пытаешься сделать всё в одиночку, — сказал он тихо, так, что слышно было только мне. — Но иногда одна задача слишком сложна для одного. Даже для такого упрямого. Надо уметь работать… сообща. Он не стал внедряться в подробности. Просто повернулся и ушёл, оставив меня. «Сообща?.. Сообща с кем? С клонами? Я и так с ними работаю!» — я швырнул в скалу очередную неудачную сферу, которая, шипя, оставила на камне глубокую дырку. И тогда, меня осенило. Что, если… не я сам вкладываю ветер в сферу? Что, если поручить это кому-то другому? Я подозвал одного из последних уставших клонов. — Слушай сюда. Я… я буду делать основу... А ты… ты должен в момент его создания вплести в него чакру Ветра. Понимаешь? — Это… безумно. — Всю нашу жизнь такое! — выдохнул я. — Давай попробуем. На три. Раз… два… ТРИ! И в тот самый миг, когда шар начал формироваться, мой клон упёрся пальцами в его внешний слой. Тончайшая, острая как игла струйка чакры. Ворта пошла от его рук, не нарушая вращения, медленно и плавно переходя в его. И произошло чудо. В моей ладони зависла сфера. Она была прозрачной, с едва уловимым зеленоватым оттенком... — Получилось… — прошептал клон, и в его голосе был восторг. — ДАТТЕБАЁ! — закричал я, не в силах сдержать ликования. Но торжество длилось меньше секунды. Сфера завибрировала, её форма поплыла. Чакра Ветра вырвалась из узды, превратившись из острого лезвия в рвущуюся наружу бурю. БА-БАХ! Ослепительная вспышка, оглушительный хлопок, и меня отшвырнуло назад, как тряпичную куклу. Я ударился спиной о скалу, и мир на мгновение погрузился в тишину и черноту. Последнее, что я почувствовал, прежде чем сознание отключилось, — это вкус крови на губах и ощущение, будто мои руки разорваны изнутри. Я проснулся от холода. Была глубокая ночь. Я лежал на своей циновке в пещере, забинтованный с ног до головы. Каждое движение отзывалось тупой, разлитой болью. Снаружи доносился лишь шелест листвы и далёкий крик ночной птицы. Я замер, не шевелясь Итачи стоял надо мной. Вечер был тихим, предгрозовым. Воздух в пещере тяжёлый, насыщенный. Итачи поставил передо мной небольшой свёрток и два свитка. Его лицо в свете единственной лампы казалось вырезанным из бледного мрамора. — Всё, Наруто. Я обучил тебя всему, чему мог. Всей тактике, всем трюкам выживания, которые знаю сам. Больше мне нечего тебе дать. Кроме одного — выбора. Я смотрел на свёрток, не понимая. — Выбора? — Да. Завтра на рассвете твой путь с нами закончится. Ты свободен. — как всегда его слова произносились четко...Без эмоций. — В этом свёртке — деньги, новая одежда, чистая карта. Иди куда глаза глядят. Вернись в Коноху, если хочешь — ты достаточно силён, чтобы скрыться или постоять за себя. Или найди свой собственный путь. Это был удар под тыл. — Ты… выгоняешь меня? После всего? — Не выгоняю. Отпускаю. Учитель должен знать, когда ученик перерос его. Ты перерос. Теперь ты опасен для Акацуки. Для твоей же безопасности — тебя нет. Он указал на два свитка. — Этот — для Пэйна. В нём я сообщаю, что ты, не выдержав нагрузки и тоски по деревне, сбежал. Ты объявляешься дезертиром. Это отведёт от тебя целенаправленный поиск, превратив в одну из многих целей. А этот… — он коснулся второго, более толстого, запечатанного сложной печатью, — ты отдашь Джирайе. Если решишь его найти. Только ему, и только наедине. — Что в нём? — спросил я, голос глухой. — Моя просьба к нему. Больше ничего говорить не буду. Выбор — всегда за тобой. Отнести письмо или выбросить. Искать Джирайю или нет. Вернуться в Коноху или сгинуть навсегда. — Он поднялся. — Это последний урок. Самый важный. Никто не будет решать за тебя. Никогда. Проспи эту ночь. Подумай. На рассвете тебя не должно быть здесь. Он ушёл в полумрак, оставив меня одного. Я не мог думать. Мысли метались. Свобода. Та самая, о которой я когда-то я мечтал. Почему теперь она ощущалась как падение в пропасть? Усталость и нервное истощение взяли своё. Я не помнил, как уснул. Я стоял в бескрайнем, мрачном пространстве у подножия гигантских решёток. Ворота были приоткрыты. Да они были не распахнуты настежь, но уже не сдерживали того, что было внутри. Курама лежал, положив массивную морду на лапы, и смотрел на меня горящими алымы глазами. Ну что, пешка? Получил свои инструкции от великого игрока? — Я не пешка, — пробормотал я, но звучало это неубедительно даже для меня. О, нет? — Лис медленно поднял голову. Давай разберем. Твой лесной «экзамен» с Оротимару. Слишком удобная встреча, не находишь? Проверка твоей воли под настоящей угрозой. Потом «спасение». Потом Джирайя, случайно ослабляет мою печать. Потом годы тренировок, где тебя не столько учат драться за Акацуки, сколько учат мыслить как стратег. А теперь… финальный ход. Тебя объявляют мёртвым для твоей новой банды и отпускают на все четыре стороны с письмом к старому учителю. Красиво не находишь? — Он… он готовил меня к чему-то большему, — попытался я защитить верность к Итачи, что у меня оставалась. Конечно готовил! — Курама захохотал, и смех его раскатился по подземелью. Готовил быть идеальной диверсией. В тебе теперь есть знание Акацуки, навыки Джирайи, моя сила и… самое главное… статус мёртвого героя Конохи. Ты — идеальная бомба, которую можно подложить под кого угодно. Под деревню, которая тебя предала. Под организацию, которой ты стал неудобен. Под всего этого Джирайю, который будет чувствовать себя обязанным тебя спасти. Итачи не освободил тебя, щенок. Он запустил тебя. Как стрелу. И наблюдает, куда ты попадёшь. Он думает, что предскажет твой ход. Что ты побежишь к Джирайе, прочтешь его сентиментальное письмо, и старый дурак, движимый чувством долга перед твоим отцом, спрячет тебя, обучит и направит обратно в Коноху — Но что, если… — Курама прищурился, — …что если сделать ход, который не предсказал никто? В том числе он сам. — Какой? — Он дал тебе карту. И сказал, что ты свободен. Так будь свободен по-настоящему. Не беги к следующему учителю по его указке. Посмотри, что стало с Конохой ». Посмотри в глаза тем, кто объявил тебя мёртвым. Чтобы наконец решить самому — кто ты. Сосуд? Оружие? Пешка? Или нечто, что сломает всю эту игру к чертям? — А письмо Джирайе? Прочитай его потом. Если захочешь. Или сожги. Твой выбор. Но помни — всё, что в нём, это часть чьего-то плана. Даже просьба «уберечь тебя». Ты действительно хочешь и дальше быть частью чьего-то плана? Я смотрел в красные глаза зверя.

***

Я проснулся на холодном полу пещеры ещё до рассвета. Сумка и свитки лежали рядом. Решение созрело. Я не стал читать письмо для Джирайи. Я сунул его на самое дно сумки. Пусть полежит. Я взял карту, деньги, кунай с вороном. Последний раз оглядел пещеру — место, которое было домом, тюрьмой и академией. А потом я вышел в предрассветную мглу и свернул. Я чётко, твёрдым шагом пошёл на юго-запад. Что в письме. «Джирайя. Если читаешь это — значит, он жив и дошёл до тебя. Обучи его всему. Особенно Режиму Отшельника. Держи при себе как можно дольше. Ни при каких обстоятельствах не позволяй ему вернуться в Акацуки или следовать за мной. Его путь должен быть иным. Он — не орудие. Позаботься о нём. И… когда время придёт, позаботься о Саске. Это моя последняя воля. — Итачи. »