Часть 3. Зло ближнему — вот где источник бед (Чистилище)

Часть 3. Зло ближнему — вот где источник бед (Чистилище)

***

      Дни потянулись бесконечной чередой — почти неотличимые друг от друга, наполненные тягучей тоской, мучительным ожиданием и постоянной тревогой, что не оставляла даже во сне. Хотя Эсмеральда и до этого жила, не имея твёрдой уверенности в завтрашнем дне. Цыганская доля была так же скупа на счастье, как еврейский ростовщик на отсрочку долга. Опасность была верной спутницей народа, почитавшего своей судьбой бесконечные странствия, гонимого и презираемого сильными мира сего. Эсмеральда полагала её чем-то обыденным и неизбежным. Ей было привычно угрюмое неприятие дремучих простолюдинов, переполненных суеверными страхами — смуглые и темноволосые богемцы казались им прислужниками нечистого, окаянными безбожниками и зловредными колдунами, насылающими порчу и сглаз. Эти люди не делали различий между безобидным гаданием и дьявольскими ритуалами древних язычников. И всегда были готовы приписать подданным короля алжирского всякие бесчеловечные зверства. Такие настроения нередко приводили к жестоким стычкам, после которых табору приходилось спешно сниматься с места, спасаясь от народного возмездия и преследования властей.        Презрение благородных господ так же было хорошо известно девушке. Для дворянского сословия её племя было сборищем отъявленных душегубов, непрестанно покушающихся на их благополучие, чиня воровство и разбой. Но разве не были разбойниками предки этих напыщенных бездельников, нажившие состояние, разграбляя чужие земли во время войн, что испокон веков так любят затевать все властители? Нет, обмануть лжеца и украсть у вора вовсе не грех, а высшая справедливость. Матиас говорил, что сам Господь завещал делиться с ближними, а ежели иные идут наперекор Его воле, полагая, что одним положено больше, чем другим, то надо непременно избавлять их от этого опасного заблуждения, равно как и от бремени слишком тяжёлых кошельков.       Потому Эсмеральда не считала злом обман, на который была вынуждена пойти. То был всего лишь способ защиты — единственный, что ей остался. Увы, если раньше от насилия её надёжно хранили кулаки многочисленной цыганской братии да острый нож, вовремя приставленный к горлу не в меру пылкого воздыхателя, то ныне ей приходилось полагаться лишь на собственную хитрость. И плясунья раз за разом смиряла бушующую в душе ненависть к похитившему её злодею, старательно изображая кротость.       Первую половину дня она проводила в заточении. Священник приходил к ней ещё до рассвета — девушка могла судить об этом по отсутствию солнечных лучей в тонких щелях между досками на двери. Он приносил ей умывание и завтрак. Дождавшись, когда узница приведёт себя в порядок и поест, тюремщик осматривал её, считая удары сердца и проверяя наличие жара. Эсмеральду коробило от его прикосновений и в особенности от его голодного волчьего взгляда, обшаривавшего её опасливо съёжившуюся на постели фигуру. Порой ей чудилось, что этот горящий неприкрытым вожделением взгляд оставляет ожоги на коже, впиваясь в неё, как раскалённые в горне клещи. Но цыганка скрывала переполнявшее её отвращение и терпеливо сносила его манипуляции, благо длились они недолго и не нарушали границ дозволенного. Задав несколько уточняющих вопросов и выслушав скупые ответы, архидьякон заставлял её пить неведомые горьковато-пряные снадобья, которые милостиво позволял заедать мёдом. И лишь после этого уходил, надёжно заперев дверь.       Но стоило только стихнуть шагам негодяя, как Эсмеральда вскакивала с постели и принималась за дело — расшатывала доски на окне. Заниматься этим стало много легче, когда священник принёс ей туфельки — надо признать, весьма славные, из тонко выделанной телячьей кожи с узорчатым тиснением. Хотя для её цели гораздо лучше подошли бы простые деревянные сабо, Эсмеральда не роптала, успешно довольствуясь тем, что есть. Она поддевала подошвой шляпку гвоздя и изо всех сил тащила его вверх. А после повисала на доске всем телом и раскачивала её, дёргая из стороны в сторону. И так раз за разом, упорно и последовательно, до судорог в сведённых непрестанным усилием мышцах. Утомившись, девушка ложилась на кровать и дремала. А проснувшись, возобновляла своё кропотливое занятие.       Эсмеральда часто гадала о том, где священник мог её держать. Припадая ухом к заколоченным оконным створкам, она чутко прислушивалась к шуму снаружи. Там, за толстым щитом из необработанной древесины и крепких ставен кипела жизнь. Девушка различала резкие выкрики, лошадиное ржание и стук тележных колёс, сливавшиеся в непередаваемую какофонию, столь привычную для больших городов. Порой в этот нескончаемый поток маловразумительного гама вклинивались чистые и звучные голоса колоколов какой-то церкви, возвещавшие о начале службы. Но всё это ни о чём не говорило цыганке. В Париже было предостаточно как оживлённых улиц, так и церквей. Дом мог находиться на любом из берегов Сены или даже на Ситэ. Первое время Эсмеральда ещё раздумывала над тем, чтобы позвать на помощь. Но, немного поразмыслив, рассудила, что ежели поп так спокойно оставлял её здесь без надзора, значит, нисколько не боялся, что её услышат. Посему не было никакой нужды понапрасну срывать голос. И она продолжала свою монотонную работу.        За две недели каторжного труда ей удалось добиться того, что четыре доски из шести начали заметно погуливать. Окрылённая Эсмеральда уже примеривалась к простыням и покрывалу, прикидывая возможную длину верёвки, которая должна была из них получиться. До земли её вряд ли хватит, но довольно будет спуститься хотя бы на высоту одного туаза, чтобы спрыгнуть, не переломав ноги. А уж там она понесётся проворнее зайца, удирающего от своры борзых. И непременно разыщет Феба. Плясунья была твёрдо убеждена, что священник солгал о его смерти. Любой мужчина на его месте желал бы подобного исхода для своего соперника и уповал на него. А все упования Эсмеральды сводились к чаянию, что возлюбленный жив. И уже ищет её. Пусть ранение и не давало ему сделать это лично, он мог отрядить ей на помощь своих стрелков. Злокозненный поп наверняка знал об этом и нарочно пугал её, чтобы она считала своих возможных спасителей палачами. Да, такая изощрённая подлость была вполне в духе этого исчадья.       Так подбадривая и утешая себя, Эсмеральда медленно, но верно прокладывала путь к свободе. Но самое трудное начиналось с наступлением вечера, когда являлся её мучитель. Он приносил с собой ужин. И подарки. Сперва это были милые пустяки, вроде корзинки, доверху набитой марципанами, кулёчка рассыпчатых облаток или горшочка с воздушным кремом. Эсмеральда сдержанно благодарила, но особого интереса к подношениям не проявляла, стараясь держать себя по возможности строго. Правда, иногда она так крепко задумывалась над своей участью, что неумышленно уминала приглянувшееся угощение в один присест. Опомнившись, девушка сердилась на себя за постыдную невоздержанность. Священник же подмечал, что ей понравилось, и в следующий раз приносил именно это. Но такая предупредительность лишь сильней раздражала цыганку. Неужели этот умалишённый всерьёз рассчитывал купить её благосклонность своими жалкими подачками?       Впрочем, едой дело не ограничивалось. Архидьякон приносил и вещи. Сорочки из мягкого льна, отороченные тончайшим кружевом, платья из превосходной шерсти с атласными рукавами на бархатной шнуровке, расшитые серебряной нитью корсажи, чулки с шёлковыми подвязками и ещё целый ворох безделиц, столь необходимых каждой уважающей себя девице. Однако же всякого рода булавок и шпилек коварный поп избегал. Он даже гребень выдавал Эсмеральде только в своём присутствии, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как она расчёсывает волосы. В такие моменты он упивался каждым её жестом; его обожающий взгляд нырял в самую гущу чёрных девичьих кудрей, жадно скользя по каждому завитку. А у бедной девушки тряслись руки и сводило живот от страха. И пусть священник сидел смирно и казался невозмутимым, она всем своим существом ощущала исходящее от него дикое напряжение. Краем глаза плясунья замечала, как он иногда стискивает ручки кресла до побелевших костяшек или тяжело сглатывает, теребя высокий ворот, пережимающий горло, словно ошейник. Да и сам архидьякон с каждой минутой всё больше походил на гончую, что почуяла дичь и ждёт только сигнала хозяина, чтобы сорваться со сворки и настигнуть злосчастного зверька. Таким сигналом мог стать любой небрежный взмах руки или чрезмерно резкий наклон головы, которые были бы мгновенно истолкованы воспалённым воображением сластолюбца как заигрывание. Видит небо, Эсмеральда охотно предпочла бы ходить и вовсе нечёсаной, обрядившись в убогое рубище и густо перемазавшись сажей. Только кто бы ей позволил? Нет, паук желал восторгаться пойманной мушкой, любовно заворачивая вожделенную добычу в смертоносные шелка собственных силков и ничуть не заботясь о том, что несчастная в них медленно задыхается. Ей же оставалось только безропотно потакать его диковинным прихотям, от всей души надеясь, что он сдержит данное обещание и повременит с трапезой.       Однако девушка нисколько не доверяла слову клятвопреступника и убийцы, понимая, что ей самой придётся направлять его мысли в мирное русло. А для этого требовалось с ним разговаривать, не давая его и без того пошатнувшемуся рассудку окончательно увязнуть в трясине сладострастных грёз. Сперва беседа совершенно не удавалась. Эсмеральде было трудно подавить страх и враждебность. Да священник бы и не поверил в её столь внезапно прорезавшееся дружелюбие — может, он и был сумасшедшим, но дураком не был точно. Порой девушке казалось, что он видит все её планы насквозь. Слишком любезная манера сразу бы выдала её неискренность. Потому Эсмеральда решила придерживаться холодной учтивости. Но ей и не требовалось изображать приязнь — лишь смирение. Архидьякон должен был поверить, что пленница отчаялась и отреклась от всякого сопротивления. Девушка смущённо благодарила его за подарки и спрашивала, как прошёл день. Он отвечал кратко и неохотно, прекрасно сознавая, что ей это вовсе неинтересно. И с каждым днём мрачнел всё больше. Хвала небу, он более не докучал Эсмеральде безумными речами о неземной любви. Просто деликатно осведомлялся не болит ли у неё что-то и не нужно ли чего, горячо уверяя при том, что она может попросить любую вещь. Но плясунья нуждалась только в свободе, которой ей было вовек не дождаться от помешавшегося на своей жертве палача. Поэтому она отвечала на все его предложения вежливым, но твёрдым отказом. Священник всё понимал и умолкал. Лишь стянувшиеся в жёсткую линию тонкие губы да заметно углубившаяся морщина, залёгшая между сурово сдвинутыми бровями, были безмолвными свидетелями его недовольства. Остаток вечера он проводил в кресле у камина, корпя над какими-то бумагами или же просто читая книгу. Эсмеральда тихонько сидела на лавке напротив, боясь пошевелиться, и отрешённо глядела на пляску пламени, пытаясь представить себя за сотню лье отсюда. Через некоторое время архидьякон поднимался и делал ей знак следовать за ним. И девушка опять оказывалась заперта в спальне.       К её невыразимому облегчению, священник честно соблюдал данный обет и не допускал оскорбительных вольностей. Но при этом так и норовил сесть поближе за ужином или просто встать у неё за спиной, пока она умывалась. Иногда Эсмеральда чувствовала лёгкие колебания воздуха, будто бы он проводил рукой в нескольких дюймах от её тела и стремительно отдёргивал её за миг до касания. Девушка понимала, что долго так продолжаться не может. Она видела, как движения мужчины становятся более порывистыми, взгляды сочатся чёрной гнилью нечестивого желания, а в голосе прибавляется хищной хрипотцы, царапающей её слух предчувствием неминуемой беды. Священник изнемогал под гнётом собственных страстей, неумолимо приближаясь к краю пропасти. И был твёрдо намерен утащить Эсмеральду за собой.       Посему плясунья решила пойти на рискованный, но необходимый шаг. И вот после ужина, когда он, тлея глухой досадой, угнездился в своём кресле, уткнув длинный, точно вороний клюв, нос в книгу, Эсмеральда несмело спросила:       — А что вы читаете?       Он встрепенулся от удивления, но быстро справился с ним и, слегка усмехнувшись, ответил:       — «Книгу тайн» Абу Бакра Мухаммада ар-Рази.       Девушка озадаченно нахмурилась:       — Она о колдовстве?       Священник вопросительно приподнял брови:       — С чего ты взяла?       Эсмеральда пожала плечами:       — Вы же сами сказали, что она тайная. А где тайны там непременно колдовство.       Архидьякон слегка улыбнулся:       — Вовсе нет. Это труд, посвящённый алхимии. Знаешь, что это?       Плясунья сперва замялась, но затем всё же ответила, тщательно подбирая слова:       — Дядя как-то говорил, что это чародейство, которое придумали наши предки из Египта, чтобы делать золото.       Священник одобрительно кивнул:       — Отчасти верно. Но никакого чародейства здесь нет. Только наука. Единственно истинная и непреложная, объединяющая в себе все великие достижения человеческого разума.       — Какие? — тут же спросила девушка — не потому, что её хоть сколько-то интересовала вся эта высоколобая дребедень, а чтобы просто продолжить разговор.       Священник склонил голову к плечу и постучал указательным пальцем по раскрытой книге.       — Вот, например, автор сего, равно как и другой не менее достойный учёный муж Демокрит, полагал, что наш мир состоит из мельчайших, неделимых и вечных частиц — атомов, — сказал он. — Объединяясь между собой особым способом, они образуют всё, что только есть на свете.       Тут он неожиданно наклонился и, подобрав выскочивший из камина уголёк, показал его плясунье.       — Вот здесь заключён алмаз. Необходимо лишь изменить принцип соединения составляющих частиц, уменьшив пустоты между ними — как бы сгустить их. И мы его получим.       Эсмеральда недоверчиво нахмурилась и, не подумав, выпалила:       — Вот уж чушь!       Спохватившись, она прикрыла рот ладонью и со страхом взглянула на священника. Но тот совсем не рассердился и спокойно ответил:       — Нисколько. Разница между видимым и осязаемым, между жидким и твёрдым состоянием одного и того же вещества такая же, как между водой и льдом.       — Или паром, — тихо пробормотала Эсмеральда, вдруг вспомнив, как во время стоянок в горах они растапливали лёд и над котелком поднималось густое белое облако.       — Очень хорошо, — довольно кивнул архидьякон. — Ты уловила суть.       Девушка смущённо зарделась. Бог весть почему, но ей оказалась приятна его похвала. Внезапно оживившись, она указала на уголёк, который архидьякон по-прежнему держал в руке.       — Значит, ваша алхимия учит, как делать сокровища из всякой ерунды?       — В том числе, — едва заметно улыбаясь, сказал священник. — Однако же общее назначение этой науки — открытие принципа превращения одних веществ в другие. Он называется «трансмутация».       Девушка нетерпеливо заёрзала от разбиравшего её неподдельного любопытства и деловито осведомилась:       — И с её помощью можно взять что угодно, хоть грязь из канавы, и сделать что хочется?       Он усмехнулся и покачал головой:       — Нет, так ничего не выйдет. Для получения необходимого результата нужно соблюсти целый ряд условий — взять определённые вещества, соединить их в строгом порядке и произвести с ними особые действия: нагревать, выпаривать, охлаждать, сублимировать…       Эсмеральда округлила глаза:       — Пресвятая Дева, а это ещё что за чудо?       — Переход из твёрдого состояния сразу в пар, минуя жидкое, — незамедлительно отозвался священник.       Она подозрительно прищурилась:       — А так правда можно?       — Вполне. Я бы мог показать тебе несколько опытов. Разумеется, чуть позже. Если ты пожелаешь, — сдержанно предложил он и словно бы смутился.       Эсмеральда немного поколебалась, обдумывая его слова, но всё же благосклонно кивнула. Смотреть на всякие фокусы и диковины ей всегда нравилось. К тому же её интерес был явно лестен для архидьякона и отвлекал его от недобрых мыслей. А девушке только того и было надо.       — Крест честной! — с чувством воскликнула она. — Неужели это всё придумал этот ваш сарацин?       Священник поставил локоть на ручку кресла и подпёр голову ладонью. Пламя отразилось в его глазах, насытив густую агатовую черноту оранжево-красными отблесками сердолика.       — Нет, другой человек. Его звали Гермес Трисмегист. Он был убеждён, что огонь — душа вселенной. Его первичные атомы непрерывно струятся в пустоте бесконечными потоками, изливаясь на весь мир. В тех местах, где эти потоки скрещиваются на небе, возникает свет, а на земле — золото. Так что золото представляет собой огонь в твёрдом состоянии. Ведь это всё те же атомы, лишь разреженные по определённому закону. И если понять его суть, то можно будет уплотнить их.       Эсмеральда некоторое время молчала, осмысливая услышанное, а затем решительно заявила:       — Провалиться мне на месте, если этот Гермес не был цыганом! Причём влахом.       — Кем? — опешил священник.       — Влахом, — невозмутимо повторила девушка и пояснила: — Это жители Карпат. Они верят, что, когда радуга спускается с небес, то тот её конец, который упирается в землю, указывает место, где лежит драгоценный клад.       — И что же влахи делают, когда определяют это место? Берутся за лопаты? — осторожно полюбопытствовал архидьякон.       Плясунья насмешливо фыркнула:       — Чудной вы, право! Конечно, нет. Они рассказывают про него какому-нибудь простофиле-крестьянину. Тот собирает всю родню да бежит с ними выкапывать добро, пока кто другой не позарился. А влахи в это время преспокойно обносят дом этого дурня. Вот это-то и есть самая подлинная алхимия, клянусь душой!       Недоумение, отразившееся в этот миг на суровом лице священника, придало ему такой потешный вид, что Эсмеральда не выдержала и рассмеялась — звонко и радостно. А он, сбросив оторопь, вдруг улыбнулся ей в ответ — тепло и мягко.       С тех пор вечера сделались гораздо терпимее. Порой девушка даже ловила себя на мысли, что ждёт продолжения историй архидьякона, как в детстве ждала волшебных сказок, что рассказывали старики собравшейся у костра цыганской ребятне. Но тут же с негодованием отвергала её. Да, священник в самом деле знал много удивительного. Только это нисколько не искупало того, что он был негодяем, имевшим на неё вполне однозначные планы. Он звал своё извращённой и насквозь больное чувство любовью. А Эсмеральда диву давалась, как это его дрянной язык не отсыхает от такой безбожной лжи. Однако при этом она уже вторую неделю подряд обнаруживала себя сидящей на одной лавке с ненавистным попом и разглядывающей принесённые им странные рукописи. Ей нравилось трогать шероховатый, цвета слоновой кости пергамент, сосредоточенно водя пальцем по загадочным картинкам. Тут были и чёрный змей с петушиными ногами и короной, венчавшей его пернатую голову, и грозный зелёный лев, безжалостно терзающий солнце, и огромная птица с распростёртыми алыми крыльями, вырывающая сердце из собственной груди, чтобы накормить им своих птенцов. Диковинные существа молча взирали на цыганку со страниц манускрипта, надёжно храня свои тайны. Но сидящий рядом человек легко открывал их ей, делая пугающее и трудное простым и понятным. Эсмеральда сперва слушала вынужденно, чтобы не потерять нить разговора, но вскоре и сама не заметила, как увлеклась и стала задавать всё больше вопросов. Священник хорошо рассказывал, совсем не так, как Пьер, который то и дело перепрыгивал с одного на другое и постоянно сыпал мудрёными словами, ничуть не заботясь о том, чтобы растолковать их смысл. Порой он и вовсе забывал об изначальной теме и без зазрений совести переходил к тому, что его единственно занимало — восхвалению своего поэтического дара. От его восторженной трескотни довольно скоро начинала немилосердно болеть голова, а руки так и тянулись к метле, чтобы выбить ею всю дурь из тщедушного туловища непризнанного творца. Но архидьякон говорил совершенно иначе — спокойно и обстоятельно, ничуть не рисуясь своей учёностью. Казалось, ему действительно было важно, чтобы Эсмеральда всё поняла.        Иногда он брал чистый листок и, обмакнув перо в чернильницу, рисовал им пояснения к своим словам. Всё чаще он приносил всякие занятные вещицы, вроде растущих в склянках искристых ярко-синих кристаллов, или странной жидкости, несколько раз менявшей цвет прямо на глазах. В такие мгновения Эсмеральда совсем его не боялась. Перед ней был уже не опасный безумец, но спокойный и рассудительный мужчина. Его тёмные глаза больше не горели бешеной одержимостью, а мягко светились искренним интересом. И улыбка, порой несмело касавшаяся его тонких губ, ничуть не напоминала горестный оскал раненного волка. Во время их бесед священник словно приходил в себя, сбрасывая опутывающий разум удушливой серной мглой злостный морок. И девушка невольно задумывалась о том, что он, по-видимому, и был таким до того, как… как встретил её. Тут она спохватывалась и безжалостно изничтожала зарождающееся в сердце сочувствие, вырывая его с корнем, как гадкий сорняк. Нет, она была не виновата в том, что с ним стряслось! Не ведьмовские чары, а собственная скотская натура была причиной всех его несчастий. Раз уж поп так пёкся о своей святости, нечего было глазеть на её танцы и слушать песни. В конце концов, мог бы и дальше сидеть у себя в башне с книжками да колбами и горя не знать!       Эсмеральда всегда старалась быть доброй ко всем — в мире и без того много зла, зачем же творить ещё больше? Она пыталась разглядеть что-то хорошее даже в разбойниках и бродягах со Двора чудес. Девушка отлично понимала, как постоянные невзгоды и людская чёрствость могут ожесточить сердце. У каждого свои горести. Но ей не хотелось оправдывать священника. В отличие от тех несчастных, что ступили на преступный путь из-за суровой нужды, он сделал это в угоду ничтожной прихоти. Это было достойно не жалости, но презрения.       Несмотря на то, что поп заметно присмирел, Эсмеральда чувствовала, что должна торопиться. Кто мог поручиться, что её надзирателю вскоре не наскучит игра в благородство? К счастью, ей помог случай. Спустя три недели заточения девушка слегла с ежемесячной женской хворью. Быть может, оттого, что она ещё не вполне оправилась от пережитого потрясения, всё было даже хуже обычного. Эсмеральда плохо ела и почти не поднималась с постели, свернувшись дрожащим калачиком среди россыпей подушек. Священника очень обеспокоило её состояние. Он готовил ей настойки и заваривал травяные сборы, чтобы облегчить боль, приносил полюбившиеся лакомства и старался не докучать своим присутствием. Девушка, совершенно не ожидавшая подобной заботы, была сильно смущена, но всё же нашла её приятной. Она знала по опыту, что мужчин раздражают хилые и болезненные женщины. Любой цыган не просто не дал бы ей отлежаться, а вздёрнул с постели за косы и пинками погнал заниматься хозяйством. А священник обходился с ней так, словно она была сделана из хрусталя и могла разбиться вдребезги от одного неловкого движения. Эсмеральда пыталась убедить себя, что все эти милости происходят лишь из его боязни лишиться любимой игрушки, так ей и не воспользовавшись. Но чем больше времени она проводила с ним, тем яснее понимала, что в его отношении всё же кроется нечто большее. Это одновременно и льстило ей, и пугало.       На третий день её недомогания архидьякон, помимо ставших уже привычными приятных мелочей, принёс ещё и какой-то мешочек из красного бархата. Внутри обнаружилась утончённая жемчужная подвеска с золотым крестиком. Эсмеральда сперва с интересом рассматривала украшение, любуясь игрой света на перламутре, но потом поникла. В глазах противно защипало, и слёзы заструились по щекам. Девушка поспешила утереть их.       — В чём дело? Тебе не нравится? — упавшим голосом спросил священник.       Эсмеральда через силу улыбнулась ему и покачала головой:       — О нет, мессир! Она прекрасна. Но…       — Что? Говори же, — взволнованно произнёс он.       — Для меня нет ничего милее моей ладанки. Это…       — Я помню, — перебил её нахмурившийся священник. — Амулет, который сделала твоя названная мать. Ты говорила о нём… в тот вечер.       Плясунья вздрогнула и обхватила себя за плечи, словно ей стало зябко.       — Да. Эта вещь очень дорога мне. Я бы хотела её вернуть.       Он некоторое время молчал, но наконец сказал:       — Хорошо. Но у меня её нет. Это правда. Однако я… Я постараюсь её разыскать.       Девушка встрепенулась и молитвенно сложила руки.       — О, я была бы счастлива!       Архидьякон быстро отвёл глаза, словно смешавшись. Взгляд его при этом упал на лежащий рядом алхимический трактат, который он, по уже сложившемуся между ними обыкновению, принёс, чтобы почитать ей перед сном.       — Тебе, должно быть, очень тоскливо здесь днём, — медленно, с непривычной робостью проговорил он. — Знаешь, можешь оставить у себя книгу. Она ведь тебе нравится?       Эсмеральда растерялась. Она не верила своей удаче. Но, взяв себя в руки, ласково улыбнулась священнику:       — Да, очень. Но я всё равно не смогу читать без вас. Я же ничего не смыслю в грамоте и могу только глядеть на рисунки.       — Нестрашно. Выберешь те, что тебе особенно приглянулись. А вечером я объясню, что они означают. Идёт? — предложил он.       Плясунья сгребла увесистый фолиант и, прижав его к груди, как долгожданное дитя, радостно закивала. Священник снова смутился и отвернулся, уставившись на окно. Эсмеральда мигом вскинулась. О нет, нельзя чтобы он туда смотрел! Если заметит торчащие гвозди, всему конец! И девушка сделала первое, что пришло ей в голову — накрыла своей ладонью его и чуть сжала длинные пальцы. Архидьякон вздрогнул, словно его вытянули плетью, и тут же обернулся к ней. В его взгляде смешались крайнее изумление, отчаянная надежда и благоговейный восторг. Эсмеральде сделалось неловко.       — Спасибо вам, — смущённо улыбаясь, шепнула она. — Мне приятна ваша забота.       Он несколько мгновений продолжал сидеть неподвижно, словно окаменев, а потом вдруг бережно взял её ладонь в свою и поцеловал. Это не был один из тех исступлённых поцелуев, которыми он осыпал её руки в вечер похищения. Священник лишь слегка дотронулся до её кожи сухими, горячими губами, деликатно намечая касание. Должно быть, именно так галантные кавалеры целовали своих дам. Эсмеральда вдруг подумала, что Феб никогда не целовал её так. И тут же укорила себя за это недостойное наблюдение, порочащее прекрасного офицера. Архидьякон тем временем отстранился от её руки и посмотрел в глаза.       — Всё для тебя, мой ангел. Тебе нужно лишь пожелать, — тихо произнёс он и девушка ощутила, как от этого низкого, обволакивающего вкрадчивым бархатом голоса по спине пробегает неизъяснимая дрожь.       Однако же стоило священнику уйти, как Эсмеральда тотчас позабыла о своих странных чувствах и довольно откинулась на подушки, любовно поглаживая покоившийся в её объятьях трактат. Книга в самом деле ей нравилась. И картинки в ней были превосходны. Но больше всего девушку впечатлили вовсе не они, а толстая медная окантовка по углам переплёта. Эта дивная особенность как нельзя лучше подходила для её цели. Немного выждав, Эсмеральда соскользнула с постели и подошла к окну. Без труда подцепив закованным в металл острым углом шляпку одного из гвоздей, она потянула его и тот вышел сразу на треть. Цыганка усмехнулась. Святоша, вилы дьявола ему в бок, оказался прав. Алхимия — величайшая из наук!       К середине следующей недели всё было готово к побегу. Оставалось только дождаться, когда поп по утру уберётся на службу. Эсмеральда лучилась от счастья. Неужели же завтра она будет свободна? Ей хотелось смеяться, петь и плясать. Она даже испытала некое подобие снисходительной жалости к своему тюремщику. Кто бы мог подумать, что какая-то глупая цыганка обведёт вокруг пальца самого архидьякона Жозасского? Эх, не помогла попу его учёность! Однако же девушка не подавала виду, тщательно скрывая свой триумф под маской скромности. Вечером, стыдливо опустив ресницы, она тихонько поблагодарила священника, приготовившего ей ванну. Он учтиво кивнул и, проводив её в кухню, благонравно оставил, разумеется, не забыв запереть на ключ. Но Эсмеральду это уже нисколько не волновало. Она с удовольствием плескалась в пахнущей цветочными маслами воде, тихонько мурлыкая себе под нос старинную каталонскую балладу о рыцаре и утопленнице. Девушка так разнежилась, что даже решила великодушно не мстить своему врагу. Всё же он сдержал слово и не тронул её. Правда, она не могла поручиться, что Феб будет столь же снисходителен к своему несостоявшемуся убийце. Но она постарается уговорить возлюбленного придержать шпагу в ножнах. Ей почему-то не хотелось, чтобы офицер расправился со священником.       Однако же архидьякон отчего-то не спешил нарушить её уединение. Эсмеральда даже успела подсушить волосы у горящего очага, когда наконец услышала стук в дверь. Девушка мигом накинула поверх камизы плотное одеяло и, тщательно укутавшись, объявила:       — Я закончила.       Священник отпер дверь и вежливо посторонился, пропуская её вперёд. Затем он проводил Эсмеральду до дверей её комнаты. Плясунья ждала, что архидьякон сейчас пожелает ей спокойной ночи и, закрыв на замок, оставит до утра. Но он вошёл следом за ней. Это сразу насторожило девушку. Почему он вдруг изменил заведённому порядку? Что произошло? Сердце гулко ухнуло о рёбра. Её взгляд панически заметался по комнате, пока не остановился на окне. Цыганка похолодела — доски вновь были плотно подогнаны, а шляпки гвоздей вколочены так глубоко, что вырвать их можно было разве что ломом. И для этого требовалась недюжинная мужская сила. В следующий миг девушка ощутила, как священник сжал её плечи.       — Помнишь ли ты, моя красавица, как я предупреждал, что тебе не стоит воображать себя умнее меня? — обдав её правое ухо жарким дыханием, вкрадчиво прошептал он. — Ты не вняла этому предупреждению. И нарушила данное мне слово. Что избавляет меня от необходимости держать своё.       Едва договорив, он сорвал с неё одеяло и толкнул на кровать. Эсмеральда упала на живот и ткнулась лицом в подушки. В следующую секунду священник обхватил её за талию и рывком развернул к себе.       — Пожалуйста, — чуть слышно произнесла девушка, обмирая от страха. — Пожалуйста, не надо…       Архидьякон медленно склонил голову к плечу, разглядывая её, как ястреб притаившегося во ржи жаворонка. В глубине его хищно расширенных зрачков плясали огоньки безумия. Он поднял правую руку и погладил мгновенно сжавшуюся плясунью по щеке, нежно стирая катящуюся по ней одинокую слезинку.       — Увы, мой ангел, это судьба. Неумолимый, бесстрастный рок, что играючи столкнул наши жизни и разбил их друг о друга. Это он сковал нас неразрывными узами, сделав меня ничтожным рабом твоих прекрасных глаз, а тебя несчастной пленницей моей порочной страсти. Нам нет иного пути, любовь моя. Врата преисподней распахнуты и вечное пламя уже ожидает нас. Так давай предадимся ему и погибнем вместе!       Он резко наклонился и впился жгучим поцелуем в её шею, алчно скользя горячим языком вдоль неистово бьющейся жилки.       — Прошу вас! — взмолилась Эсмеральда, упираясь стиснутыми кулачками ему в грудь. — Оставьте меня! Пощадите!       Он чуть отстранился и тихо переспросил:       — Пощадить? А разве ты меня пощадила? Тебе нравилось забавляться с моим сердцем, давая мне надежду и тотчас её отнимая. Нравилось глядеть на мои муки, когда я готов был вырвать из груди своей не слова любви, но мою душу, чтобы отдать её на растерзание твоим нежным рукам. Но я всё понимаю. Понимаю твоё недоверие, твой страх и твой гнев. И прощаю тебя. Ведь, если истинно любишь, нужно прощать. А я люблю… Люблю вопреки всему, моя прекрасная колдунья, моя маленькая, безжалостная госпожа…       Эсмеральда придушенно вскрикнула, когда он вновь припал к ней, одаривая безудержными ласками. Она попыталась оттолкнуть его, но с таким же успехом могла попробовать сдвинуть одну из статуй на галерее французских королей. Не обращая никакого внимания на ожесточённое сопротивление цыганки, архидьякон продолжал упоённо гладить её сотрясающееся в истерическом ознобе тело.       — Нет-нет, не надо! — сдавленным от ужаса голосом шептала девушка, отчаянно извиваясь в стальном капкане его объятий. — Пустите, пустите!       Священник твёрдо перехватил левой рукой оба её запястья и вжал их в перину. Правая тем временем забралась под задравшуюся камизу девушки и скользнула между её судорожно стиснутых бёдер. Эсмеральда взвизгнула и попыталась пнуть мерзавца, но он ловко придавил её ноги коленом. Девушка забилась под ним, как угодившая в ловчую сеть птица. Священник осыпал её беспорядочными поцелуями, приговаривая:       — Тише, ласточка, тише… К чему эта глупая борьба? Так ты только навредишь себе. Успокойся, милая… Я буду нежным, очень нежным…       Девушка всхлипнула и отчаянно дёрнулась, когда почувствовала, как его пальцы проникают в её лоно.       — Ну зачем ты так? — ласково укорил её архидьякон, легко поглаживая беззащитную плоть. — Лицемерие тебе не к лицу, моё счастье. Я ведь знаю, тебе нравится. Ты ясно дала понять это в ту ночь, когда представляла на моём месте это ничтожество в мундире. Как же сладко ты стонала, умоляя взять тебя! Если бы ты только знала, чего мне стоило сдержаться!       Не прекращая ненавистных ласк, он рвано выдохнул и прихватил зубами её левое ухо, слегка покусывая мочку. Девушка дёрнулась ещё несколько раз, но тщетно. Её сопротивление лишь распаляло потерявшего всякий отчёт своим действиям священника. Силой ей было ничего не добиться. Но вот слабостью… Эсмеральда тихо вскрикнула и, вздрогнув, обмякла. Архидьякон сразу почувствовал произошедшую в жертве перемену и растерянно выпустил её. Девушка ощутила, как одна его ладонь скользнула ей под спину, а другая бережно накрыла затылок.       — Эсмеральда! Что с тобой? — приподнимая её, взволнованно спросил он.       Плясунья безвольно повисла на его руках, безжизненно запрокинув голову. Это явно напугало священника. Он осторожно, будто бесценную реликвию, уложил цыганку на подушки.       — Любимая, прости! — сбивчиво шептал он, лихорадочно целуя зажатую в его дрожащих пальцах кисть девушки. — Как я посмел! Ты ведь такая хрупкая… Прости, я сейчас…       Архидьякон выпустил её и быстро встал. Приоткрыв глаза, Эсмеральда увидела, что он отвернулся от кровати, явно направляясь к двери. Это был её последний шанс. Девушка ловко выудила из-под подушки алхимический трактат и, пружинисто вскочив на постели, с размаху припечатала подлеца в висок. Оглушённый, он рухнул на колени, схватившись за голову. Эсмеральда, увлечённая на пол тяжестью фолианта и силой удара, живо подхватилась и опустила своё оружие на темя противника, заставив его окончательно распластаться на половицах. Окровавленная книга выпала из её трясущихся рук, но девушка не стала её поднимать. Она знала, что двух ударов недостаточно, чтобы проломить череп взрослому мужчине, что ей нужно бить в то же место, пока не раздастся отвратительный влажный хруст. Но девушка не могла себя заставить. Быстро склонившись к слабо шевелившемуся священнику, она отстегнула висящую у него на поясе связку ключей. И бросилась вон из комнаты.       Выскочив в коридор, Эсмеральда понеслась к лестнице, на бегу перебирая ключи. Ей был нужен самый большой и тяжёлый — только он и мог подойти к замку на входной двери. И такой отыскался! Зажав его в кулаке, цыганка едва ли не кубарем скатилась по лестнице и выбежала в большой зал с камином. Наверху громыхнуло. Очнулся, хвост Вельзевула! Вот ведь крепкий ублюдок! Ну ничего, ступеньки ему сейчас всё равно не одолеть. Если и не свернёт себе шею, то ноги переломает точно. Подлетев к двери, девушка ткнула ключом в замочную скважину и тот вошёл, как влитой. Понадобилось три оборота, чтобы раздался заветный щелчок. Шум за спиной нарастал, но Эсмеральда не стала оборачиваться, напрасно тратя драгоценные секунды. Она схватилась за первый засов и рванула его вверх, вытаскивая из пазов. Отбросив тяжёлый брус в сторону, она так же споро разделалась со вторым. Мокрая и дрожащая от усилий, девушка поддела третий и даже успела приподнять один край, когда ей в волосы вцепилась мужская рука и с чудовищной силой швырнула её на пол.       Эсмеральда хотела закричать, но удар о доски вышиб у неё из груди весь воздух. В глазах потемнело. Она попыталась вскочить, но на неё тут же обрушилось тяжёлое жилистое тело, намертво пригвоздившее её к полу.       — Попалась, дрянь! — прорычал взбешённый священник. — Я сыт по горло твоими фокусами, цыганская бестия!       Эсмеральда яростно рванулась из-под него, но не смогла сдвинуть эту страшную чёрную глыбу ни на дюйм. Она попыталась вцепиться ему в лицо, но мерзавец поймал её руки и стиснул их с такой нечеловеческой силой, что несчастная девушка взвыла — ей показалось, что запястья сжали тиски, которые вот-вот раздробят её кости.       — Хорошего обращения ты не понимаешь! — прошипел приникший к ней священник. — Тебе не нужны ни любовь, ни нежность! Ты хочешь быть солдатской шлюхой, которую берут на загаженном крысами полу зловонной конуры! Хочешь унижения и боли! Что же, я исполню твоё желание!       Эсмеральда закричала — дико и безнадёжно. Обезумевший зверь выпустил её запястья и, вцепившись в ворот камизы, рванул тонкий лён. Ткань с треском разошлась под его яростным натиском. В мгновение ока девушка оказалась полностью обнажённой. Она визжала, брыкалась и царапалась, как лесная кошка, но усилия её были напрасны. Противостоявший ей хищник был дьявольски силён и безмерно зол. С низким, гортанным ворчанием он припал к её груди, неистово целуя, облизывая и кусая соски. Совершенно не чувствуя града ударов, которые цыганка обрушивала на его голову и плечи, он исступлённо тёрся лицом о нежную девичью кожу, больно царапая её колючей щетиной и пятная льющейся из раны на виске кровью. Его руки похотливо бродили по её телу. Стальные пальцы мучительно стискивали рёбра, грубо мяли бёдра и ягодицы. Эсмеральда бессильно трепыхалась под ним.       — Пусти, дьявол! Ненавижу! Будь ты проклят! Проклят! — кричала она.       Священник на мгновение отстранился от неё и, запрокинув голову, мерзко расхохотался. Успокоившись, он вновь перехватил её руки и, сведя их у неё над головой, крепко придавил к полу.       — Я уже проклят. Любовью к тебе, ведьма, — прошептал он и, низко склонившись к её лицу, мазнул языком по щеке.       Эсмеральда отчаянно мотнула головой и вскрикнула от отвращения. Священник воспользовался этим и накрыл её рот своим. Цыганка укусила его. Он глухо застонал, но не отпрянул, а углубил поцелуй, сделав его более жестоким и изматывающим, размазывая по их лицам слюну и кровь.       Измученная, растерзанная и полузадушенная девушка изнемогала. Она была так измотана, что уже не могла толком сопротивляться. Священник приподнялся над ней и, отстегнув пояс, рывками распахнул сутану. Эсмеральда прикрыла руками грудь и зажмурилась от ужаса. Она слышала шорох спадающей ткани и тяжёлое, хриплое дыхание насильника. Его горячие ладони обхватили колени несчастной. В следующий миг он резко развёл в стороны её дрожащие ноги и устроился между ними. Эсмеральда почувствовала, как ей в живот упёрлось что-то опасно твёрдое, пульсирующее невыносимым жаром и чуть влажное. Это стало последней каплей и крушением всех её надежд. С безжалостной ясностью она осознала, что спасения ждать неоткуда. Феб не придёт. Не придёт, потому что мёртв. Демон не солгал ей. Теперь она в его власти. Окончательно приняв своё поражение, девушка заплакала. Надрывно, страшно, сотрясаясь всем телом, давясь судорожными рыданиями, переходящими в отчаянный, истошный вой.       Она не сразу поняла, что отвратительная тяжесть чужого тела исчезла. И только внезапно налетевший порыв холодного воздуха и последовавший за ним громкий хлопок привели её в чувство. Эсмеральда вскинулась, затравленно озираясь по сторонам. Священник ушёл! О боже, неужели и правда ушёл? Всё ещё трясясь от пережитого кошмара, глотая слёзы и громко всхлипывая, цыганка отползла в угол рядом с камином и скорчилась там, пытаясь прикрыться обрывками камизы. Она не знала, сколько просидела в тупом оцепенении, уставившись в одну точку. Наконец, движимая смутной мыслью о возможном спасении, она поднялась и, пошатываясь, подошла к входной двери. В слепой надежде Эсмеральда толкнула её. Конечно же, заперто! Девушка растерянно оглядела зал. Взгляд остановился на столе и она вздрогнула. Там лежал ключ с продетым в головку шёлковым шнурком. Ключ от её комнаты! Эсмеральда тут же сгребла его и кинулась наверх.       Заперев дверь, плясунья упала на постель и вновь расплакалась. Она была спасена. Но надолго ли? Немного успокоившись, девушка смочила одну из простыней водой из оставленной на столике деревянной кружки и тщательно стёрла с себя запёкшуюся бурыми разводами кровь. Она тёрла так яростно, будто хотела содрать кожу, поражённую язвами его тошнотворных прикосновений. Достав из шкафчика чистое платье, Эсмеральда оделась. Затем подобрала валявшийся на полу трактат и бережно отёрла замаранную обложку всё той же простынёй. Обняв книгу, она забралась в кровать и с головой накрылась одеялом.       Цыганка уже начала дремать, когда услышала какой-то невнятный звон и приглушённый стук. Она тотчас подскочила, прижав к груди спасительный том. Но шум не повторился. Девушка слезла с кровати и, на цыпочках подобравшись к двери, приникла к ней ухом. В коридоре было тихо. Эсмеральда колебалась. Ей совершенно не хотелось покидать своё единственное убежище, чтобы вновь оказаться один на один со зверем. Однако же плясунья понимала, что вечно отсиживаться не выйдет, иначе она попросту умрёт от жажды и голода. В конце концов цыганка рассудила, что в случае опасности успеет юркнуть в комнату и запереться. Понадёжнее перехватив книгу, она сняла с шеи ключ и отперла замок.       Выскользнув за дверь, девушка бесшумно прокралась к лестнице. Из большого зала лился робкий, слабо мерцающий свет. Тяжело сглотнув, Эсмеральда спустилась на один пролёт и, осторожно перегнувшись через перила, заглянула в комнату. Архидьякон сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки. Перед ним стояла одинокая, слабо чадящая свеча и большая винная бутылка. Вдруг плечи его дрогнули и по телу прошла мучительная судорога. Эсмеральда подумала, что он опять смеётся, как одержимый. Но тут её слуха достиг придушенный всхлип. Священник плакал! Почти беззвучно, задыхаясь от сухих рыданий. И это напугало Эсмеральду ещё больше, чем дьявольский хохот. Уже не заботясь о скрытности, девушка стрелой взлетела наверх и заперлась в комнате. Загородив дверь столиком и приперев его креслом, она нырнула под одеяло, баюкая прижатую к груди книгу. Пречистая Дева, как же ей теперь быть?