Часть 4. Не бойся тьмы, хоть и страшна на вид (Чистилище. Исход)

Часть 4. Не бойся тьмы, хоть и страшна на вид (Чистилище. Исход)

***

       Ночь прошла в мучительном ожидании. Любой шорох казался громовым раскатом, каждая тень, порождённая робким колебанием пламени в светильнике, мгновенно приобретала пугающие очертания. Эсмеральда чувствовала себя дозорным, выставленным в караул на стену осаждённой крепости — вся разница была лишь в том, что у неё не было при себе ни арбалета, ни лука, ни даже ведра крутого кипятка, которое можно было вылить на голову идущему на штурм неприятелю. Девушке приходилось уповать лишь на добротную дубовую дверь и прижатый к сердцу труд египетского алхимика. Цыганка сидела, скорчившись, в уголке кровати, каждое мгновение страшась услышать роковую поступь и треск ломающегося под сокрушительными ударами дерева. И хотя веки её давно отяжелели, а голова то и дело безвольно клонилась к плечу, она тут же вскидывалась, не смея дать себе передышку — коли засевший внизу сатана всё же вздумает явиться, он не застанет её врасплох. Но за дверью водворилась мертвенная тишина, внушавшая измождённой пленнице ещё больше опасений. Мысли её блуждали, возвращаясь к событиям минувших дней. Но если раньше она находила в своих воспоминаниях поддержку, то теперь они лишь сильнее сгущали мрак охватившего её отчаяния. Всё, что составляло её жизнь — ночёвки под звёздным небом среди бескрайних лугов, скользящие меж пальцев пряди лошадиной гривы, пронзительная лазурь набегающих на песчаную кромку волн, опьяняющий запах цветущих яблонь, залитые солнцем многолюдные площади, задорные пляски, ликующие толпы, — всё исчезло безвозвратно. Она была потеряна для мира, замурованная в четырёх стенах страшного дома, наедине с его ужасным хозяином. Даже образ возлюбленного перестал спасать. Когда-то ослепительный и сладостный, наполняющий сердце счастливым трепетом и надеждой, он утратил прежнюю притягательность, подёрнувшись пеленой скорби. Но у Эсмеральды уже не осталось сил, чтобы излить её. Слёзы просто иссякли. Обрушившееся на неё несчастье было так велико, что душа будто онемела, поникла и оцепенела, как узник, брошенный гнить в подземной тюрьме. Цыганка неотрывно глядела на дрожащий на кончике фитиля огонёк, загипнотизированная его загадочным танцем. В какой-то миг ей начало казаться, что в этом огоньке заключена её жизнь. И когда он погаснет, погрузив комнату во мрак, она упадёт бездыханной. Наконец, побеждённая чудовищной усталостью и нервным истощением, девушка забылась обморочным сном.        Проснулась она совершенно разбитой. Глаза будто припорошили песком, а тело ныло так, словно её волоком тащили по булыжникам через пол-Парижа. Ещё толком не очнувшись, Эсмеральда села на постели и, скривившись от боли, взглянула на свои руки. На запястьях отчётливо проступали налитые густым сливовым цветом пятна. Это жуткое зрелище заставило бедняжку вздрогнуть. Помилуй небо, у этого демона не руки, а клещи! Чудо, что он не переломал ей кости. Хотя, какое в её положении может быть чудо? Приподняв подол, плясунья обнаружила такие же безобразные следы на бёдрах. Странно, что этому зверю ни разу не пришло в голову её ударить. Тогда она бы уже наверняка была мертва. И свободна. Теперь, когда она уверилась, что её прекрасный рыцарь жестоко убит, а его убийца отрезал ей все пути к спасению, смерть казалась цыганке единственным выходом.       Дрожа с ног до головы, девушка обняла себя за плечи. Ей было невыразимо горько. Она умрёт здесь, в этой мерзкой комнате, совсем одна. Медленно и мучительно угасая от голода. Впрочем, не так уж и медленно, если учесть, что вчера она израсходовала всю оставшуюся воду. Эсмеральда слабо усмехнулась. Выходит, жажда погубит её быстрее. И пусть! Самые бесчеловечные пытки лучше ненавистных объятий священника. Она никогда не будет принадлежать ему. Ничто на свете не соединит их, даже ад!       Эту череду безрадостных рассуждений прервал странный, шаркающий звук, доносившийся из-за двери. Эсмеральда встрепенулась и схватила книгу. Готовность покориться судьбе была мигом позабыта. Нет, желание умереть никуда не делось, но к нему присоединилось намерение подороже продать свою жизнь. Крепко сжимая трактат, девушка соскользнула с постели. Что бы ни было, она не дастся без боя!       Вдруг в дверь постучали. Плясунья напряглась, ожидая услышать звенящий сталью надменный голос мучителя, произносящий её имя. Но снаружи было подозрительно тихо. Внезапно стук раздался снова. А спустя некоторое время за ним послышалось всё то же шарканье. Девушка растерялась. Священник ходил совсем иначе, ступая уверенно и мерно. А находящийся по ту сторону двери человек приволакивал ноги и припадал на них, словно калека. Или раненный. Охваченная безумной надеждой, цыганка, напрочь позабыв о всякой осторожности, отбросила своё единственное оружие, сорвала с шеи ключ и с криком «Феб» бросилась к выходу. Руки тряслись — ей не сразу удалось убрать баррикаду из кресла со столиком и отпереть замок. Но едва раздался заветный щелчок, как Эсмеральда распахнула дверь настежь. Не помня себя от волнения, она выскочила в коридор. И тут же закричала от ужаса.       На полпути к лестнице стояла огромная, страшно перекошенная фигура, на спине которой возвышался громадный горб. Пресвятая Дева, да это же звонарь — ручное чудовище мерзкого колдуна! Эсмеральда зажала себе рот рукой и бросилась назад, но второпях запнулась обо что-то и упала. Половицы вздрогнули, прогибаясь под её весом, и отозвались отвратительным скрипом. Монстр остановился и резко обернулся. Эсмеральда застыла, ошарашенно уставившись на него. Его уродство завораживало, несмотря на то, что девушке уже выпадала сомнительная честь разглядеть его во всех ужасающих подробностях, когда она дала ему напиться у позорного столба. Но тогда, скованный цепями и опутанный ремнями, жестоко избитый, окровавленный, растерзанный и всеми презираемый, он вызывал лишь брезгливое недоумение и острую жалость. А теперь внушал животный страх. Массивный и угловатый, он походил на ожившую гранитную глыбу, которой не особо старательный камнетёс придал лишь отдалённое сходство с человеком. Горбун гораздо больше напоминал жуткие изваяния демонов, что обретались на водостоках собора — та же скалящаяся пасть с торчащими, словно кабаньи клыки, зубами, тот же отвратительно расквашенный нос и изборождённый уродливыми складками низкий лоб. Картину довершала большая бородавка, полностью закрывавшая правый глаз. Зато левый, притаившийся под кустистой рыжей бровью, обжигал растянувшуюся на полу девушку морозной синевой. Внезапно чудовище разлепило изогнутый подковой рот и прорычало:       — Не бойтесь. Я вас не обижу.       Словно в доказательство своих слов, он поднял руки, показывая, что в них ничего нет. Хотя эти руки — неестественно длинные и бугрившиеся тугими узлами мышц, — сами по себе могли сойти за оружие, ведь ими можно было запросто разорвать человека на части. Эсмеральда судорожно сглотнула. Звонарь, отлично видевший её испуг, прикрыл наиболее безобразную половину лица широкой ладонью и попятился к лестнице.       — Не пугайтесь. Я не враг вам. Я сейчас уйду, — пророкотал он и указал куда-то за спину девушки. — Я просто принёс еду. Она там, в корзине.       Плясунья быстро оглянулась и действительно увидела большую корзину — об неё-то она и споткнулась.       — Простите, что напугал. Простите, — невнятно пробормотал горбун и, отвернувшись, поспешно заковылял к лестнице.       Эсмеральда несколько мгновений тупо смотрела ему вслед, но, очнувшись от потрясения, отчаянно крикнула:       — Стой! Вернись!       Но звонарь продолжил спускаться, понурив лохматую голову и неуклюже переваливаясь с ноги на ногу. Тогда цыганка, отбросив страх и отвращение, кинулась за ним. Догнав, она схватила его за руку. Горбун вздрогнул, вперив в неё полный изумления взгляд. Эсмеральда сжала его огромную шершавую ладонь с узловатыми пальцами.       — Не уходи. Прошу! Поговори со мной, — взмолилась она.       Калека был ошеломлён.       — Вы хотите, чтобы я остался? — с явным трудом ворочая языком, проговорил он.       Цыганка горячо закивала и потянула его за собой. Звонарь робко похромал за ней. Однако, когда Эсмеральда вошла в комнату, он остановился на пороге, отказываясь идти дальше.       — Ну что же ты? Заходи, — нетерпеливо окликнула его она, но, заметив, что горбун не отзывается, поманила его рукой.       Увидев этот жест, звонарь быстро замотал головой, приведя в страшный беспорядок и без того всклокоченные рыжие космы.       — Нет-нет, филину не место в гнезде жаворонка! — всё тем же раскатистым, странно спотыкающимся голосом молвил он и, подняв корзину, аккуратно поставил её перед девушкой. — Поешьте. Прошу вас.       Эсмеральда нетерпеливо отмахнулась и села прямо на пол. Звонарь, поколебавшись, последовал её примеру. Он был заметно смущён и, кажется, обрадован тем, что она не гнала его. На его уродливом лице застыло подобие робкой и нежной улыбки. Девушка же лихорадочно прикидывала в уме, как ей поступить. Горбун был явно расположен к ней. Несмотря на всё его безобразие, она не чувствовала от него угрозы. И потому решилась нарушить затянувшееся молчание.       — Почему ты хотел уйти, когда я позвала тебя? — спросила она.       Звонарь, всё это время пристально глядевший на неё, печально вздохнул:       — Простите, госпожа. Я не слышал. Я глухой.       Эсмеральду поразило это признание. Неужели небесам оказалось мало тех увечий, которыми уже обладало это злосчастное создание, что они решили прибавить к ним ещё и это?       — Бедный! — с неподдельным сочувствием воскликнула она.       Звонарь пожал покатыми плечами и печально усмехнулся:       — Да, такой уж я. Урод во всём. Горбатый, кривой и хромой. Я кажусь вам чудовищем, правда?       Девушка спокойно покачала головой. Разве мог этот бедняга сравниться с настоящим чудовищем, чьи глаза горят лютой ненавистью и бешеной похотью? Покалеченная природой плоть может пугать, но нет на свете зрелища страшнее, чем изуродованная грехом душа. Приободрённый её ответом, горбун оживился.       — Вы так добры, госпожа! — запинаясь, сказал он. — И прекрасны. Как божий ангел! Вы одна пожалели меня. Дали воды. Я никогда не забуду этого. Вы можете просить, что хотите. Только говорите медленно. Чтобы я мог понять вас. Я не слышу, но могу читать по губам.       Его сумбурные речи заронили в измученное сердце цыганки несмелую надежду. Она уже догадалась, что это священник подослал звонаря, поручив ему заботу о пленнице. Бог знает, что этот проходимец наплёл несчастному уроду, но можно было не сомневаться, что суть его обмана сводилась к тому, чтобы приставить к ней единственно надёжного стража — ведь недаром народная молва гласила, что звонарь предан своему хозяину, как собака. Но Эсмеральда решила не отчаиваться и попробовать убедить горбуна отпустить её. Он ведь был благодарен ей за помощь. Так почему бы ему не отплатить добром за добро? Всего то и надо, что отпереть дверь.       — Как тебя зовут? — улыбаясь как можно ласковей, спросила плясунья.       — Квазимодо, — с готовностью отозвался звонарь, очарованный её нежным обращением.       Не переставая улыбаться, Эсмеральда подалась вперёд и взяла его за руку.       — Послушай, милый Квазимодо. Мне очень нужно попасть домой. Мои друзья-цыгане ждут меня. Я очень скучаю по ним. Прошу, выпусти меня.       Единственный глаз Квазимодо широко распахнулся от ужаса.       — О нет! Нельзя, госпожа. Снаружи опасно. Вас ищет стража!       Эсмеральда успокаивающе погладила его по плечу.       — Это ничего. Я спрячусь во Дворе чудес. Туда они не сунутся. Прошу тебя, дай мне уйти.       Горбун всполошился:       — Нет, госпожа, нет! Там вас схватят и убьют. А здесь хорошо. Я не дам вас в обиду!       Увы, сколько бы плясунья ни увещевала его, Квазимодо остался непреклонен. Проклятый поп внушил ему, что держит её здесь, чтобы спасти от казни, что стоит ей только ступить за порог, как её немедленно поймают и повесят. А звонарь безоговорочно верил своему господину. Он был для него сродни божеству, чьи намерения почитались безусловно благими, а воля непререкаемой. Даже суровое наказание, которому Квазимодо подвергся по его милости, не смогло отвратить его от священника.       Эсмеральдой овладела ярость. Как глупый не понимает, что помогает законченному мерзавцу безнаказанно творить зло? Ей захотелось выплеснуть клокотавшую в жилах ненависть — кинуться на горбуна с кулаками, надавать оплеух, швырнуть в его несуразную голову тяжёлую корзину и осыпать площадной бранью. Но, едва взглянув на его растерянное лицо и встретив полный смирения и глухой тоски взгляд, девушка остыла. Ей вдруг пришло в голову, что священник наверняка обходился с этим бедолагой ничуть не лучше. А ей не хотелось становиться таким же жестоким исчадьем. Нет, она должна быть этому несчастному другом. Возможно, тогда ей удастся переломить его преданность архидьякону.       Заключение Эсмеральды продолжилось, но уже на иных условиях. Теперь она могла свободно бродить по дому, но толку от этой свободы было немного. Все комнаты, кроме её собственной, были заперты — в распоряжении плясуньи оставались лишь большой зал и кухня. К тому же Квазимодо почти всё время был при ней, ненадолго выходя лишь затем, чтобы принести еду, дрова и уголь для камина и пополнить запас воды. Ночевал он тоже в доме. Это выяснилось в первый же день их странного знакомства. Тогда Эсмеральда наивно понадеялась, что горбун уйдёт и у неё появится возможность разобрать доски на кухонном окне. Она мило попрощалась со своим новым сторожем и заперлась у себя. Выждав, когда за дверью всё стихнет, цыганка попыталась открыть её, но полотно прочно упёрлось во что-то. Выглянув в щель, Эсмеральда увидела огромную бесформенную массу, распластавшуюся поперёк прохода. Это был Квазимодо, спавший на голых досках.        На протяжении нескольких дней плясунья всеми правдами и неправдами пыталась вразумить звонаря. Священник мог вернуться в любой момент и довершить своё гнусное преступление. С каждым проходящим днём эта опасность возрастала. Потому осторожные просьбы вскоре сменились отчаянными мольбами.       — Если ты боишься, что он накажет тебя, то бежим со мной! — горячо говорила девушка, стоя на коленях перед звонарём и сжимая его крупные ладони своими тонкими пальчиками. — Клянусь, цыгане не обидят тебя! Мы поедем по разным странам. Ты увидишь красивые места, гораздо красивее этого города. Только представь — густые зелёные леса, цветущие луга, ласковое синее море. Это же намного лучше холодного камня! Прошу, уйдём отсюда. Бежим! Только скорее, скорее!       Горбун бережно поднял её с пола и покачал головой:       — Нет, госпожа. Это всё не для меня. Собор — мой дом. Колокола — мои певчие птицы. Я не могу жить без них.       — А я не могу жить в клетке! — взвилась потерявшая всякое терпение Эсмеральда. — Это место, как тюрьма! Тюрьма, понимаешь?       — Да, но это же не навсегда, — попытался утешить её Квазимодо. — Господин сказал…       Эсмеральда резко высвободилась и, схватив стоявший на столике у камина кувшин с коричным вином, швырнула его прямо в огонь. Пламя зашипело и взвилось столбом, рассыпая снопы искр.       — Не хочу слышать о нём! — взвизгнула девушка. — Не хочу его знать! Всё из-за него! Ненавижу, ненавижу!       Никогда прежде цыганка не испытывала такой дикой, бешеной, разрушительной злобы. Эта злоба выжигала её изнутри, пожирая внутренности, как сухую солому, выворачивала наизнанку, заставляя захлёбываться криком. Её хотелось выплеснуть, круша всё вокруг. Девушка в исступлении металась по залу, раскидывая вещи, безжалостно топча и пиная их. Она призывала на голову архидьякона самые ужасные цыганские проклятия, желая ему адских мук до последнего вздоха. Наконец, обессилев и сорвав голос, она рухнула на пол и разрыдалась.       Квазимодо, напуганный её истерикой, осторожно приблизился и, присев рядом, робко погладил её по волосам.       — Не плачьте, прошу вас, не плачьте. Господин не обидит вас. Ведь он…       Но девушка не слушала, продолжая давиться слезами. Квазимодо поднял её, неловко обнимая. Содрогаясь всем телом и стуча зубами, будто целый день провела на морозе, Эсмеральда прижалась к его изуродованной груди, уткнувшись в неё лицом.       — О, ты не знаешь его... Ты же ничего не знаешь… Умоляю, не отдавай меня ему! Не отдавай, я не вынесу! — напрочь позабыв, что звонарь глух и не может её слышать, сквозь всхлипы твердила она.       Квазимодо баюкал её, словно маленькую девочку, бурча что-то успокаивающее. И цыганка притихла. Близость этого странного существа отчего-то не внушала ей страха. Вид горбуна был ужасен, но сам он был трогательно робок, ласков и совершенно безобиден. Почувствовав, что она успокоилась, Квазимодо взял её на руки и отнёс наверх. Он уложил девушку на постель и сел на пол рядом с кроватью, удерживая её маленькую холодную кисть в своей огромной горячей ладони — зажатые в его горсти пальцы Эсмеральды казались тоненькими веточками, случайно угодившими меж корней векового дуба.       — Вы не должны бояться. Клянусь, я не позволю навредить вам. Я умру за вас!       Он говорил ещё что-то, но измученная девушка уже не разбирала, что именно. Она слишком устала от бессмысленных пререканий и безнадёжной борьбы, устала от постоянного страха и ненависти. Ей просто хотелось, чтобы всё закончилось. Эсмеральда закрыла глаза с твёрдым намерением больше не открывать их. Засыпая, она молила небо послать ей скорую смерть.       На следующий день девушка наотрез отказалась от еды. И на другой день тоже. Квазимодо суетился вокруг неё, стараясь во всём угодить, приносил её любимые сладости и стоял на коленях, умоляя съесть хоть кусочек. Эсмеральде было жаль глядеть, как он убивается — несчастный был такой же жертвой чудовища в рясе, как и она. Девушка стала притворяться, что ест, а потом, отослав горбуна на кухню под каким-нибудь надуманным предлогом, просто сбрасывала содержимое тарелки в горящий очаг. Она пробовала отказаться и от воды, но это было слишком мучительно. Потому девушка всё же пила понемногу.       Каждую ночь одолеваемая невыносимой резью в животе и тошнотворными спазмами, обжигавшими гортань желчью, цыганка думала о том, чтобы скрутить из простыни удавку и положить конец своим страданиям. Но остатки девичьей гордости заставляли её с негодованием отвергать столь неприглядную кончину.       Спустя неделю у неё уже не было ни сил, ни желания встать с постели. Квазимодо стучал в запертую дверь и звал её, но Эсмеральда не впустила его. Конечно, горбун мог попросту выбить замок, но она знала, что он не посмеет — в отличие от священника, он действительно уважал её волю. Цыганка чувствовала, что конец близок — кувшин с водой опустел ещё вчера, а значит, ей осталось терпеть не больше двух дней. Девушка почти не шевелилась. Измождённая голодом и сломленная горем, она уже не различала фантазию и явь. Вся её жизнь теперь казалась зыбким сном. И она с удовольствием поддавалась этому сну — только там она была весела и свободна, как прежде; ветер играл её волосами, а солнце ласково золотило кожу. Она снова смеялась и плясала, стремительная, дерзкая и грациозная. Там девушка видела только радостные лица людей, которых любила. Покойная мать нежно улыбалась, заплетая ей косы, а Феб заключал её в объятья и клялся, что никогда не отпустит.       Эти чудесные грёзы прервал громкий стук в дверь и низкий, выстуживающий нутро голос, который звучал в её кошмарах, позвал её по имени. Кровь мгновенно бросилась Эсмеральде в голову. Былая ярость снова вспыхнула в её окостеневшей душе. Девушка ощутила неожиданный прилив сил. Вне себя от гнева, она приподнялась на постели и осипшим от жажды и долгого молчания голосом крикнула:       — Убирайся вон!       — Хорошо, я уйду, — неожиданно смиренно ответил священник. — Но сперва мы поговорим. Мне есть, что сказать тебе.       Эсмеральда сорвала с ноги туфельку и бросила её в дверь.       — Не желаю слышать! Прочь, чудовище! Дай мне умереть! Ты всё у меня отнял! Ты убил Феба! Его кровь на твоих руках! Никогда я не стану твоей! Никогда! Провались в пекло!       Он холодно рассмеялся в ответ:       — О, это можно устроить. Хочешь убить себя? Дерзай. Только знай, что тот, кто намеренно лишает себя жизни, отправляется прямиком в ад. И я непременно последую туда за тобой. Мне не помешают ни Бог, ни дьявол. Ты будешь принадлежать мне, чаровница! Наши души повенчает пламя геенны. Они будут вечно пылать в нём, сплетаясь в страстных объятьях, терзаемые непреходящей болью и нескончаемым блаженством. Это ли не счастье, любовь моя?       Он опять рассмеялся. Девушку пробрала дрожь, пустившая полчища мурашек по коже.       — Ты сумасшедший! — ужаснулась она.       — Это правда, — спокойно согласился архидьякон. — Я безумец и злодей. Но, в отличие от твоего ненаглядного офицеришки, я всегда исполняю данные обещания.       Тут Эсмеральда услышала странный скребущий звук и увидела, как под дверь протиснулся какой-то маленький свёрток. Уголок тряпицы отогнулся, обнажив кусочек изумрудного шёлка с пришитой к нему стеклянной бусиной, блеснувшей кокетливой зеленью. Эсмеральда живо скатилась с постели и, на коленях подобравшись к двери, схватила свёрток. Быстро развернув его, она тихо вскрикнула — на ладони лежала её ладанка! Шнурок с лавровыми зёрнами пропал, но в остальном она была цела. Девушка дрожащими пальцами распустила тесьму на горловине и достала свою единственную драгоценность — крохотный розовый башмачок, расшитый золотой нитью и украшенный бисером. Это было всё, что осталось ей в наследство от настоящих родителей. С радостным возгласом Эсмеральда прижала милую вещицу к губам, осыпая её поцелуями. Слёзы восторга хлынули горячими потоками, принося долгожданное облегчение.       — Где вы её нашли? — немного успокоившись, спросила она, от потрясения позабыв недавнюю грубость.       — В Шатле, среди улик по твоему делу. Выменял её у прокурора на фальшивый тигель Фламеля, — ответил архидьякон.       Девушка спохватилась и, быстро утерев слёзы, в запале ударила кулаком по двери. Рука тут же онемела от боли. Сердито зашипев, цыганка потрясла ушибленной кистью.       — Не думай, что я прощу тебя! — яростно воскликнула она и безжалостно прибавила: — Ты насильник и убийца! Ты заколол Феба!       После продолжительной паузы священник тяжело вздохнул и с усилием, будто каждое слово царапало ему горло как нож, процедил:       — К несчастью, нет. Этот проходимец жив и вполне благополучен. Он уже оправился от ран и отбыл в свой полк в Кё-ан-Бри, где и отсиживается, ожидая, пока эта неприглядная история не позабудется.       Эсмеральда почувствовала, как сердце спотыкается, срываясь в бешеный галоп.       — Врёшь! Откуда тебе знать?       — От младшего брата. Он водит дружбу с капитаном, приобщаясь под его чутким руководством ко всем прелестям беспутной жизни: вину, картам и продажным девкам.       — Не смей так говорить! Грязный выродок! — взвилась Эсмеральда. — Феб никогда бы не опустился до такого! Он благородный человек!       За дверью раздалось язвительное хмыканье:       — Неужели? Отчего же тогда этот благородный человек не соизволил сообщить тебе о своей женитьбе? Ах да, для тебя ведь ничего не значат такие пустяки. Ведь ты согласна быть забавой, игрушкой и верной рабой. Только на это ты и годна. Быть может, блистательный шевалье будет так добр, что в обмен на подаренную невинность соблаговолит пристроить тебя в служанки. И пока он будет наслаждаться прелестями своей законной супруги в спальне, ты станешь покорно чистить его сапоги и надраивать шпоры, трепетно ожидая, когда господин снизойдёт до твоего общества.       Эсмеральде сделалась нестерпимо душно от жара, прилившего к щекам.       — Молчи, подлец! Чтоб отсох твой поганый язык! — покоробленная его издевательским тоном, крикнула она.       — Почему? — изумился архидьякон. — Разве это не твои слова? Разве это не ты явилась в гнусный притон, чтобы отдаться смердящему дешёвым пойлом развратнику, позабыв девичий стыд и предав мечту найти родителей? Скажи, ты в самом деле считала, что он позвал тебя в эту убогую дыру, чтобы излить восхищение твоими добродетелями? Или всерьёз верила, что он непременно предложит тебе обручиться, если ты позволишь задрать себе юбку?       Эсмеральда вспыхнула от негодования:       — Ты мерзок!       — Потому что говорю неудобную правду, в которой стыдно признаться даже самой себе? — едко спросил он. — Впрочем, важно совсем не это. Вместо того, чтобы самозабвенно горевать, красавица, лучше бы ты задумалась вот о чём. Почему прекрасный капитан так и не попытался разыскать тебя? Почему, едва придя в себя, сбежал из города, как побитая дворняга, оставив любимую женщину в руках убийцы? И, наконец, как именно я оказался в том чулане? Как вообще узнал о вашем свидании?       Девушка хотела вновь напуститься на него со злыми упрёками и яростной руганью, но прикусила язык. Желала она того или нет, но слова священника заронили в её сердце сомнение, возрождая в памяти множество неприятных моментов, омрачавших её светлое чувство к Фебу, словно грозовая туча ясное весеннее небо. Плясунья вспомнила, как офицер строго запретил ей разыскивать его у казарм. И как скоро он перешёл от нежных признаний и сладких обещаний к настойчивым требованиям, желая немедленно получить доказательства её любви. Вспомнила она и сердитую златовласую красавицу с холодными голубыми глазами и лилейной кожей, с которой приключился обморок, когда глупышка Джали собрала имя капитана. Верно, это и была та особа, что должна была лопнуть от ярости, узнав об их свидании. Удручающие подробности и тревожные знаки попеременно всплывали в голове плясуньи, порождая всё новые неудобные вопросы. Страшные подозрения, которые она упрямо гнала от себя день за днём, бередили её израненную душу. А всё священник! Даже на пороге гибели проклятый изувер продолжал измываться над ней! Эсмеральде безумно захотелось причинить ему ещё большую боль в ответ.       — Вы так ловко обличаете других, преподобный отец, — жестоко усмехнулась она. — А что же вы сами? Клялись посвятить себя Богу, но отреклись от него. Толкнули преданного вам человека на преступление и подло бросили, когда пришла пора расплаты. Взялись проповедовать любовь, но едва не убили из ревности. Обещали не причинять мне зла, но хотели взять силой. Говорите мне о чести, но у вас её попросту нет! Вы предатель и трус. Вы не мужчина, вы — ничтожество.       За дверью раздался судорожный вздох, сопровождаемый тихим шорохом, будто ткань тёрлась о доски. Было похоже, что священник, до того просто стоявший под дверью, разом утратил силы и осел на пол, привалившись к ней спиной.       — Что замолчали? Нечего возразить? — торжествующе произнесла девушка.       — Зачем? Всё, что ты сказала, правда, — неожиданно тусклым, безжизненным голосом отозвался её мучитель. — Я предал всё, что составляло мою жизнь, превратил её в руины, разрушив те основы, на которых она зиждилась. Дворянин — я запятнал своё имя позором, учёный — я предпочёл слепой порыв холодному рассудку, священник — я позабыл о своём служении, поддавшись соблазну.       Эсмеральда всплеснула руками и с нескрываемым ехидством воскликнула:       — Ах, как печально! Так я теперь должна пожалеть вас? Простить по-христиански?       — Мне не нужно ни жалости, ни прощения, — отрезал архидьякон. — Я заслуживаю ада за то, что собирался сделать с тобой. Из всех живущих на земле людей, которым я желал страданий, не избежала их лишь ты — прекраснейший из ангелов Господних, призванный нести Его свет миру. А я, презренный червь и жалкий скот, чья жизнь столь же бесполезна, как свеча, зажжённая в полдень, едва не надругался над самым совершенным Его творением.       Он резко умолк, явно собираясь с мыслями, а затем продолжил:       — Знаешь, я всегда старался жить, соблюдая Его заветы. Поступать, как должно — быть послушным сыном и прилежным учеником, закончить университет, получить диплом медика, чтобы лечить людей. А позже, когда родители умерли от чумы, взять на себя заботу о маленьком брате и принять сан, чтобы прокормить нас обоих и поскорее выплатить оставленные отцом долги. Это были непростые решения, но единственно верные и безусловно благие. И я верил, что Господь сочтёт их таковыми. Что простит мне священство, избранное не по велению сердца, но из необходимости. Ведь решение моё проистекало из любви — пусть не к Богу, а к слабому человеческому существу. Но что есть Бог, как не любовь во всех её проявлениях? Потому я надеялся, что Он поддержит меня. Пошлёт знак, что я поступаю правильно. И облегчит мою ношу, хоть самую малость. Но знака не было. А долгожданное облегчение не приходило. Напротив, груз становился всё тяжелее. Тогда я думал, что стараюсь недостаточно. Что должен работать усерднее и делать больше, чтобы оправдать Его доверие и заслужить помощь. И я держал себя ещё строже, не допуская ни малейшей слабости, брал на себя всё новые и новые обязательства. По мере того, как шли годы, я всё больше разочаровывался в избранной цели. Мне открылось бесчисленное множество людских пороков, вся гнусность и низость человеческой натуры, о которой я, наивный юноша, до той поры познававший мир лишь по книгам, и не подозревал. Прелюбодеяние, алчность, зависть, ложь — вот, что отныне наполняло каждый мой день. Казалось, что прихожане и каноники ведут некое негласное соревнование, стараясь перещеголять друг друга в мерзости поступков. Воровство, распутство, мздоимство и доносительство — всё годилось и шло в ход. В какой-то момент за бесконечной вереницей грехов, свидетелем которых становился не раз, я перестал различать ту божественную искру, что положена в начало каждого из нас. И почти утратил её сам. Я перестал ждать ответа от Господа. Перестал верить и надеяться. Да и могло ли быть иначе, если даже мой родной брат, ради которого я пожертвовал своими мечтами и выбрал путь, которого не желал, открыто презирал меня, продолжая при этом без тени смущения жить за мой счёт. Да… Вот он итог всех моих усилий и чаяний — самовлюблённый лентяй и мот, не считающийся ни с чем, кроме своих сиюминутных капризов. Дебошир и пьяница, который с нетерпением ждёт моей кончины, чтобы просадить фамильное состояние в кабаках и околеть в какой-нибудь подворотне. Порой я малодушно думаю, что не надо было забирать его из зачумлённого дома — тогда он бы предстал перед Господом безвинным младенцем. Кощунство, знаю! И всё же… Всё же…       Тут он прервался, устало вздохнув, и с горькой усмешкой в голосе сказал:       — Так, разуверившись в людях, я вновь обратился к книгам, желая найти утешение в том, что так ценил прежде. Наука виделась мне единственным прибежищем. Право же, боль от обожжённых ненароком пролитой кислотой пальцев много меньше, чем от уязвлённого безразличием близкого человека сердца. Впрочем, и наука приносила всё меньше удовольствия, по мере того, как я доходил до предела доступного смертному знания. И я привык так жить. Смирившись со всем, ничего не ожидая и ни на что не рассчитывая. Медленно погружаясь в ледяной мрак безысходности. Я даже стал находить эту душевную немоту приятной. В конце концов, душу, которую невозможно тронуть, невозможно и ранить. Не так ли?       Но однажды… когда я уже свыкся со своей участью, Господь вспомнил обо мне и явил мне чудо. Тебя, любовь моя. Дивное видение, столь ослепительное, что даже яркое полуденное солнце не могло затмить его лучезарного блеска... Ты, верно, не помнишь ничего из того, что я говорил в тот злосчастный вечер. О, милая! Не берусь даже представить, какой ужас ты испытала тогда — измученная, растерянная, беззащитная, наедине с безумцем, который требует понять его и полюбить сейчас, немедля… Мне самому делается страшно и гадко, когда я вспоминаю эту отвратительную, стыдную, жалкую сцену — нечто среднее между нытьём клянчащего подаяние нищего и чудовищными угрозами присяжного палача. Что за чушь я нёс, в чём тебя обвинял? Ворожба, колдовские чары, дьявольские козни? Я ведь и сам знаю, что это ложь, которую я выдумал, чтобы оправдать собственный страх. Да, страх. Именно это чувство я испытал, когда схлынул первый восторг. Я испугался. Испугался собственного ничтожества перед лицом истинной чистоты и добродетели. Ведь ты одним своим появлением разрушила моё убеждение в том, что этот мир насквозь греховен и мерзок, что в нём нет места чему-то по-настоящему прекрасному и светлому. Ты не просто озарила мою стылую жизнь, как маяк в безлунной ночи — ты выжгла её дотла. Так молния бьёт в одиноко стоящее сухое дерево, обращая его в пепел.       Эсмеральда сидела, затаив дыхание, крепко прижимая к груди стиснутый в кулачке башмачок, и слушала. Сперва ей хотелось перебить священника очередной колкостью или оскорблением, но что-то неясное, сокрытое в глубине её души, противилось этому. Быть может, то было ощущение, что сейчас её враг впервые честен с ней до конца. Тем временем архидьякон продолжал:       — Я не хотел верить, что ты реальна. Мне было проще убеждать себя, что всё увиденное мной — лишь плод моей воспалённой фантазии, эфемерная грёза, иллюзия утомлённого разума. Я гнал от себя твой образ, пытался стереть его из памяти, вымарать, как досадную ошибку. Но было поздно. Он прочно поселился в моих мыслях, врезался в оледеневшее сердце раскалённым в пылающем горне клинком, добрался до самых потаённых уголков погружённой в вечный сумрак души. Он стал частью меня, возродив то, что было навеки похоронено — мечты о жизни, которую я так опрометчиво отверг когда-то. Такие наивные, глупые, совершенно несбыточные. Мечты о долгих прогулках под звёздами и нескончаемых беседах в тени апельсиновых деревьев на берегу ручья. О доме, где всегда горит очаг. О семье. О ласках, объятьях и поцелуях. О нежной близости. О капле тепла. Простого человеческого тепла посреди выстуженной всеми ветрами ледяной пустыни. Вот, что ты сделала, ангел мой. Подняла из могилы мертвеца, посулив ему ключ от его склепа, но так и не выпустив на волю.       — Но я не хотела этого! Ничего этого. Я ведь даже не знала вас! — жарко возмутилась девушка, не отдавая себе отчёта в том, что всем телом прильнула к двери, за которой притаился ненавистный зверь.       — Я понимаю это, — тихо ответил он. — И ни в чём тебя не виню. Только себя. Слишком много ошибок совершено. Слишком много неверных решений принято. Я раскаиваюсь, но что толку в моём раскаянии, если оно ничего не изменит?       — Так отпустите меня! — звенящим от отчаяния голосом крикнула цыганка. — Зачем вы изводите нас обоих?       — Эсмеральда… Жизнь моя, моя боль, моё счастье, моё проклятие и благословение, — с пронзительной нежностью, которой невозможно было ожидать от этого холодного, мрачного человека, прошептал священник. — Если бы всё было так просто! Думаешь, я солгал, когда сказал, что стража ищет тебя? Увы, это правда. Прекрасный капитан дал показания против тебя. Я их читал. Ты знаешь, что этот человек не только обвинил тебя в покушении, но и умудрился до неузнаваемости исковеркать твоё имя? Поразительно! Как может искренне влюблённый донести на обожаемую им женщину? Как может забыть её имя? Оно должно быть выжжено на сердце калёным железом, высечено в памяти, как Божья заповедь на скрижалях!       Цыганка хотела возразить ему, — вступиться за своего героя, сказать, что он был ранен, не понимал, что делает, найти ему ещё тысячу оправданий, — но не смогла. Священник был прав. Феб ни разу не удосужился произнести её имя верно. Постоянно коверкал его на все лады без зазрения совести. Тогда, в сладостном любовном опьянении, это казалось Эсмеральде очаровательной особенностью, по-своему милой и забавной, но сейчас она впервые задумалось об истинных причинах такого небрежения. Даже Квазимодо, для которого связная речь уже была настоящим подвигом, звал её по имени — заикаясь, с неимоверным трудом, по складам, но ни разу при этом не ошибившись. А Феб, милый Феб, за которого она была готова отдать жизнь, награждал её расхожим и небрежным обращением «малютка». Будто она была хорошеньким щенком, который подобострастно виляет хвостом и умильно ластится к ногам любимого хозяина, выпрашивая ласку. Эсмеральда запустила пальцы в волосы, до боли стискивая пряди, и замотала головой. Нет-нет, это не её мысли! Это всё проклятый священник! Его вероломные речи отравляют её разум, как змеиный яд.       — Зачем вы это говорите? — выдохнула она, тяжело сглатывая вставший в горле ком. — Вам мало моих страданий? Хотите ещё помучить меня?       — Видит Бог, это последнее, чего я хочу, — ответил архидьякон. — Но я не могу отпустить тебя. Пока не могу. И потому прошу, подожди. Всего пару месяцев и тебя перестанут искать. Дай мне всё уладить. Обещаю, ты будешь свободна.       Девушка печально усмехнулась:       — Вы и раньше много что обещали.       — Это так, но… сейчас… сейчас всё иначе. Ты победила. Я признаю своё поражение. Делай, что хочешь. Обвиняй меня во лжи, насмехайся, оскорбляй и презирай. Только живи. Это всё, о чём я прошу. Просто живи. Не ради того пустого и тщеславного человека, что легкомысленно забавлялся с твоим сердцем. Но ради себя самой. Твои смелость, находчивость и решимость достойны восхищения. Не растрачивай их понапрасну. Не поддавайся отчаянию. Не губи себя. Это всё, что я хотел сказать. Больше я тебя не побеспокою. Прощай.       Эсмеральда опять услышала шорох и удаляющиеся шаги. Она ещё долго сидела под дверью в странном оцепенении, будто оглушённая. Но затем, уцепившись за ручку, поднялась на дрожащие от слабости ноги и открыла замок. В коридоре сидел растерянный Квазимодо, который тут же вскочил и подхватил пошатнувшуюся девушку. Эсмеральда слабо улыбнулась ему и знаком попросила еды. Горбун просиял.       Цыганка начала поправляться. Спокойствие и уверенность в будущем крепли в ней с каждым днём. Сильные чувства, будь то ослепление счастьем или горечь утраты, не могут владеть человеческим сердцем вечно — ведь их избыток губителен для него. Потому девушка искренне радовалась внезапному затишью. Постепенно к ней возвращалась прежняя живость и любознательность. На щеках вновь появился румянец. Священник больше не показывался, но она, тем не менее, ощущала его косвенное присутствие. Снадобья, которые давал ей Квазимодо, еда и вещи, которые он приносил — всё было от него. Как-то Эсмеральда сказала звонарю, что истосковалась по солнечному свету. На следующий же день тот отвёл её в большую комнату, где от пола до потолка протянулись полки, сплошь заставленные книгами. И в этой комнате было окно — не заколоченное, но забранное ажурной железной решёткой снаружи. Оно выходило на какую-то небольшую извилистую улочку. Девушка, за время своего пленения привыкшая к свечам, сперва зажмурилась от яркого света, но быстро справилась с собой и припала к створкам, жадно вглядываясь в мелькавших внизу людей. Конечно же, это была совсем не та свобода, о которой она мечтала, но всё же это было лучше, чем жизнь под замком.       Теперь большую часть дня цыганка и звонарь проводили здесь. Эсмеральда просила своего нового друга читать ей, но Квазимодо быстро утомлялся от непривычного занятия и начинал путаться. Тогда плясунья рассказывала что-то сама, развлекая их обоих цыганскими легендами и занятными историями о чужеземных обычаях. Помня о том, что её единственный слушатель глух, она старалась сопровождать эти рассказы выразительной пантомимой и несложными трюками. Звонарь смотрел на её представления с восторгом и трепетом, будто у него на глазах происходило некое священное таинство. Никогда у Эсмеральды не было более внимательного и благодарного зрителя.       Однако, несмотря на внешнее благополучие, девушку одолевали мучительные сомнения. Неужели Феб в самом деле бросил её в беде? Неужели поверил, что она хотела навредить ему? Вообразил, что она была заодно с убийцей? Пресвятая Дева, как можно? Узнай она об опасности раньше, не раздумывая, закрыла бы капитана собой. Ах, если бы она могла увидеться с ним! Хватило бы одного взгляда, чтобы разуверить его, чтобы вернуть. Эсмеральда не находила себе места. Виновник её бед так же прочно поселился в её мыслях. Что он затевал? Почему вдруг так переменился? Зачем сказал, что отпустит? Вопросы множились, а ответов не было. Девушка терзалась в неизвестности.        Но однажды, когда они с Квазимодо читали, сидя у окна, Эсмеральда бросила случайный взгляд на улицу и едва не лишилась чувств — она увидела Феба! Капитан был прекрасен, как языческий бог: начищенные до блеска латы сверкали на солнце, алый плащ с гербом плескался за спиной, словно крылья, золотистые волосы развевались на ветру. Он лихо гарцевал на своём гнедом андалузсце под окном дома напротив. Чуть приподнявшись в стременах, он постучал в закрытые ставни и те тотчас распахнулись. Из окна выглянула какая-то рыжая девица в чепце. Расплывшись в улыбке, она кокетливо перегнулась через подоконник и заговорила с капитаном. Эсмеральда вскочила на ноги, едва не опрокинув кресло.       — Феб! Я здесь! Феб! — отчаянно звала она, барабаня ладонью по стеклу.       Но капитан не слышал её — он был слишком занят беседой с рыжеволосой. Цыганка в исступлении рванула створки, но те не поддались.       — Феб! Во имя неба, я здесь! Феб! Он меня не слышит! О, какая злая женщина! Она нарочно отвлекает его! Нет-нет, только не это! Он заезжает во двор! Ну зачем, Феб? Зачем? — задыхаясь от рыданий, приговаривала она, продолжая неистово дёргать створки.       Вдруг за её спиной раздался отрывистый вздох и ей на плечо мягко опустилась большая ладонь. Эсмеральда вздрогнула и резко обернулась, встретившись взглядом с сохранявшим поразительное спокойствие горбуном.       — Хотите, я схожу за ним? — предложил он.       Эсмеральда вскрикнула от радости и бросилась ему на шею.       — Да-да! Спеши! Беги! Капитана! Приведи его ко мне, умоляю! Всем святым заклинаю тебя!       Квазимодо бережно отстранил её.       — Я сейчас приведу его. Ждите тут.       Плясунья горячо закивала. Звонарь взглянул на неё как-то странно и, прихрамывая, вышел. Эсмеральда вернулась к окну и снова взялась за упрямые створки. Внимательно оглядев их, она обнаружила крючок на самом верху. Резво взобравшись на подоконник, девушка откинула его и наконец открыла окно, впустив внутрь разогретый щедрым майским солнцем воздух. Вцепившись в стальные прутья с выкованными на них листьями плюща, она глядела на заветный дом, за углом которого скрылся её возлюбленный. Через несколько минут она увидела скорченную фигуру Квазимодо. Он поднял голову и помахал ей рукой. Эсмеральда помахала в ответ, призывая его поторопиться. Звонарь понял её и быстро свернул в проулок.       Потянулось томительное ожидание. Девушка кусала губы в кровь и до боли вонзала ногти в ладони, впиваясь измученным взглядом в закрытое окно, рядом с которым покачивалась какая-то вывеска. Что капитан делал в этом доме так долго? Может, там жил кто-то из его сослуживцев и Феб просто решил проведать друга? Или тот пригласил его на какое-то торжество — не даром же капитан так нарядился? Но время шло, а её рыцарь всё не показывался. Горбун тоже куда-то пропал. Девушка изнывала от беспокойства. Закат давно отгорел, оставив на память о себе лишь тонкую нежно-лиловую полосу, прорезанную коньками крыш, печными трубами и шпилями колоколен. Город погрузился в бархатные сумерки. Вдруг плясунья услышала стук копыт и увидела всадника. Да, это был Феб! Внезапно наперерез его коню бросилась горбатая тень и с обезьяньей ловкостью схватила его за повод. Испуганное животное всхрапнуло, дёрнувшись в сторону.       — Рога Сатаны! Какого беса тебе надо, чучело? Ты чего повис на морде моего коня? Никак решил, что это виселица? — грозно прикрикнул офицер, пытаясь отпихнуть наглеца ногой.       — Идёмте со мной, капитан! Вас хочет видеть одна женщина. Она любит вас, — уворачиваясь от тяжёлого солдатского сапога, объявил Квазимодо.       Капитан громко рассмеялся:       — Вот бестолочь! Он воображает, что я должен являться к каждой из этих потаскух по первому зову. А если она похожа на тебя, нетопырь ты этакий! Пуп Вельзевула, на кой мне сдалось такое счастье? Убирайся к дьяволу вместе со своей девкой! Я тороплюсь к невесте.       Он попытался вырвать повод, но Квазимодо не уступил.       — Не упрямьтесь! — прорычал он, увлекая за собой нервно приплясывающего скакуна. — Вы знаете её. Это цыганка!       Феб резко выпрямился в седле и схватился за шпагу, молниеносно извлекая её из ножен. Эсмеральда вскрикнула, когда хищно свистнувшая дуга клинка рассекла воздух над головой отпрянувшего звонаря и задела его плечо.       — А, так ты приятель этой маленькой шлюхи! Да у вас целая бандитская шайка, как я погляжу!       Он снова замахнулся на горбуна, но тот бесстрашно нырнул под лезвие, уходя от удара.       — С дороги, ублюдок! Я порублю тебя на куски! — рявкнул офицер, пытаясь приструнить порывающегося встать на дыбы коня.       Звонарь проворно отскочил и хлопнул животное по крупу. Ошалевший жеребец помчался прочь, унося во тьму яростно чертыхающегося седока.       — Убирайся! — гаркнул ему вслед Квазимодо. — Твоё счастье, что она любит тебя!       Он ещё некоторое время постоял на улице, сжимая кулаки и сердито качая головой. Цыганка различила его приглушённый рык:       — Негодяй! Отказаться от этого!       Эсмеральда отшатнулась от окна и, закрыв лицо руками, рухнула в кресло. Она чувствовала, что грудь разрывают невидимые когти, яростно полосующие плоть и кромсающие кости, чтобы добраться до сердца. Она задыхалась от боли, но плакать уже не могла. Всё на свете было кончено для неё. Наконец она услышала тяжёлые шаги Квазимодо. Опираясь о стену, Эсмеральда заставила себя встать и выйти к нему.       Звонарь стоял перед ней, потупив взгляд и прикрыв ладонью плечо, чтобы она не заметила кровь на распоротом рукаве.       — Я не смог его найти, — виновато сказал он. — Но я постараюсь. В следующий раз.       Эсмеральда покачала головой и, взяв его за руку, повела на кухню. Показав ему сесть на скамью, она взялась промывать его рану. Горбун весь съёжился, боясь пошевелиться. Он понял, что она видела и слышала всё. Наконец, когда девушка перевязала его, он сказал:       — Это я виноват. Простите.       Эсмеральда погладила его по перекошенной щеке, заставив вздрогнуть.       — Нет, ты меня прости. Капитан злой человек. И подлый. Твой господин был прав. Во всём прав.       Горбун внимательно посмотрел на неё и вдруг произнёс:       — Я ничего ему не скажу. Не бойтесь.       Цыганка стиснула зубы и тряхнула головой. Ей было уже нечего терять.       — Я не боюсь. Передай, что я буду ждать его завтра. Пусть приходит.       На следующий день девушка тщательно вымылась и нарядилась, выбрав самое яркое из имеющихся у неё платьев. Волосы она оставила распущенными, и теперь они свободно ниспадали на спину и покрывали плечи. Щёки горели лихорадочным жаром, а кровь яростно бурлила, распалённая жаждой мести. Ей хотелось быть ослепительной и желанной, но при этом коварной и опасной. Как Матуйя — прекрасная, но жестокая повелительница горных ведьм. Назло спесивому лгуну в позолоченной скорлупе. И самой себе. Как могла она, дочь цыган, выросшая среди самых искусных мошенников и ловкачей, не распознать такой бесталанный обман? До чего же она всё-таки глупа, безбожно, невыносимо глупа! Купилась на блестящую шелуху, точно пустоголовая сорока. Архидьякон, будь он тысячу раз проклят, оказался кругом прав. Интересно, знал ли он о шашнях капитана с этой рыжей вертихвосткой? О, разумеется, знал! Этот хитрый дьявол знал всё. Иначе не позволил бы звонарю впустить её в ту комнату. Эсмеральда недобро усмехнулась. Поп получит то, чего так жаждет. Но взамен сделает, непременно сделает, что она прикажет. Она отомстит за себя. Отомстит им обоим.       Так, напитавшись жгучей обидой, дикой ревностью и звериной злобой, она ждала священника, готовясь броситься навстречу погибели. Он пришёл в ночи вместе с Квазимодо. Эсмеральда, сидевшая в кресле у камина, поднялась им навстречу. С мстительным удовлетворением девушка отметила, как бледен и измождён архидьякон. Черты его лица заострились ещё сильнее, морщины стали глубже, а в волосах прибавилось седины. Даже его горящие потаённым огнём тёмные глаза заметно потускнели.       — Оставь нас, — холодно произнёс он, обращаясь к горбуну, и пояснил приказ жестом.       Но Квазимодо остался на месте. Он будто прирос к полу. Взгляд его единственного глаза заполошно метался от священника к цыганке. В его душе явно происходила мучительная и яростная борьба. Вдруг горбун отступил от господина и встал у него на пути, загородив Эсмеральду собой — непримиримый и грозный.       — Простите, мэтр. Но я уйду только если госпожа пожелает, — низко наклонив голову, словно вепрь, изготовившийся к атаке, твёрдо заявил он.       Сердце девушки дрогнуло. Милый, славный Квазимодо! Вот, кому должно носить сияющий доспех и гордое имя! Почему судьба так жестока, что оделяет своей милостью только недостойных? Цыганка понимала, как нелегко дался ему этот выбор и к чему он мог привести. Она ясно чувствовала чудовищное напряжение, повисшее между двумя мужчинами. В этот миг они уже не были хозяином и слугой, учителем и учеником — они были соперниками. Девушке ничего не стоило стравить их, точно псов, и полюбоваться на то, как горбун растерзает её врага. Но что будет после, когда первобытная ярость схлынет и несчастный обнаружит, что обагрил руки кровью человека, которого звал отцом? Пусть злодей заслуживал этого, но Эсмеральда не могла так поступить с Квазимодо. Было довольно и того, что бедняга уже пострадал из-за её прихоти. Девушка осторожно положила ладонь на окаменевшее плечо звонаря и слегка сжала его. Когда тот робко взглянул на неё, она ласково улыбнулась:       — Не бойся, иди. Всё хорошо. Я так хочу.       И Квазимодо отступил. В последний раз бросив на неё горестный взгляд, он скрылся за дверью. Священник, всё это время сохранявший пугающее хладнокровие, подошёл к ней и запер на ключ. Только после этого он обернулся к девушке и, скрестив руки на груди, произнёс:       — Итак, ты хотела меня видеть. Зачем?       Эсмеральда дерзко вздёрнула подбородок.       — Вам лучше знать!       Её напор явно озадачил архидьякона. По-крайней мере, он выглядел совершенно растерянным и с нескрываемым изумлением разглядывал её. Девушка была растеряна не меньше. Стоило ей остаться с ним наедине, как вся её недавняя бравада сошла на нет. Теперь, когда она видела прямо перед собой высокую широкоплечую фигуру, облачённую в неизменный траур, и слышала пробирающий надменным льдом голос, все коварные планы о возмездии показались ей пустой ребяческой затеей. Возможно, окажись на её месте умудрённая опытом искусительница, она смогла бы устроить всё, как надо. Она бы очаровала и подчинила хищника, одним взмахом ресниц обратив его в послушного питомца. Но Эсмеральда ничего не смыслила в этом. Однако отступать было поздно. И она ринулась вперёд, как один из тех сорвиголов-венгров, что идут на медведя с одним хлыстом и заставляют его выделывать фокусы на потеху толпе.       — Я видела капитана.       Глаза священника широко распахнулись, а потом резко сузились, превращаясь в две пылающие щели.       — Что? Где? — моментально севшим голосом спросил он.       Эсмеральда шагнула ему навстречу, упирая руки в бока.       — Прямо здесь. На улице. Я видела из окна, как он миловался с какой-то рыжей девкой из дома напротив.       — Рыжей? — неуверенно переспросил архидьякон.       — Да-да, рыжей, как ржавый обод, и толстой, как винная бочка! — раздражённо топнула ножкой плясунья, с безжалостностью, которой раньше в себе не подозревала, преувеличивая недостатки неизвестной жеманницы.       — Это Аннет Дюпон, дочь оружейника, — скованно отозвался священник, поражённый этим бурным всплеском.       Девушка фыркнула:       — О, так вы её знаете!       Он кивнул:       — Конечно. Я знаю всех, кто снимает жильё и держит мастерские в моём лене.       — Какой вы предусмотрительный! — ядовито усмехнулась плясунья. — И всё-то у вас кругом схвачено!       Архидьякон нахмурился:       — Я не вполне понимаю, о чём ты.       Эсмеральда вспыхнула:       — Не притворяйтесь! Вы всё продумали! Хотели открыть глупой цыганской побирушке глаза. Радуйтесь! Вам удалось. Получите свою награду.       С этими словами она рванула шнуровку корсажа, остервенело высвобождая ленты из петель. Священник застыл. В его лице не было ни кровинки, взгляд сделался стеклянным.       — Ну что же вы заробели? — укорила его Эсмеральда, отшвыривая корсаж. — Неужто передумали предаваться пламени? Пойдите сюда, отец мой! Пойдите скорее!       Она грубо дёрнула ворот платья, оголяя плечи. Архидьякон медленно покачал головой и тихо попросил:       — Остановись.       Эсмеральда расхохоталась:       — Что такое? Вас одолел приступ набожности? Что-то вы не вспоминали о ней, когда раздвигали мне ноги! Что вы там говорили? Солдатская шлюха? Цыганская дрянь?       Она кинулась на него, молотя кулаками по груди. Священник не пытался её остановить, покорно принимая удары и пощёчины. Он даже не закрывался. А Эсмеральда совсем потеряла голову. Она била его с обречённой, бессильной яростью и всё кричала, уже сама не понимая что. Внезапно архидьякон подхватил её в объятья и крепко прижал к себе. Девушка бешено вырывалась и проклинала его, но он не отпускал. Вдруг силы оставили её и она безвольно обмякла в его руках. Священник осторожно гладил её по голове, ласково перебирая растрепавшиеся локоны. Тяжело дыша, Эсмеральда прижималась щекой к его груди, ощущая лёгкое покалывание шерстяной ткани и слушая биение его сердца, словно шум моря. Ей не было ни страшно, ни противно. Она была слишком опустошена, чтобы бояться и ненавидеть. Ей просто нравилось тепло, которое источал обнимающий её мужчина. То самое человеческое тепло, о котором он говорил.       — Прости, — глухо произнёс архидьякон. — Я ничего об этом не знал. Клянусь тебе. Мне жаль.       Девушка не возражала, когда он опустился в кресло вместе с ней, устраивая у себя на коленях. Она свернулась клубком в его руках, уткнувшись носом куда-то в шею, вдыхая запах сладкого дыма, смешанного с терпкой горечью трав. Архидьякон продолжал гладить её волосы — странно задумчивый и невероятно спокойный. Сама не понимая зачем, девушка протянула руку и дотронулась до пунцовой полоски шрама, расчертившего его левый висок, пробегая кончиками пальцев по стянувшейся грубой коркой коже. Священник вздрогнул.       — Больно? — тихо спросила Эсмеральда.       — Уже нет.       Немного поколебавшись, она сказала:       — Вы нарочно оставили ключ… тогда?       Он тяжело сглотнул и молча кивнул.       — Зачем?       Архидьякон отвернулся, глядя на догорающий хворост в камине.       — Я хотел… дать тебе понять, что это… это больше не повторится. Никогда.       Эсмеральда осторожно потянула его за рукав, призывая взглянуть на неё.       — Как вас зовут?       Архидьякон растерянно моргнул.       — Что?       — Ваше имя, — терпеливо пояснила девушка. — Не могу же я всё время звать вас «преподобным» и «монсеньором»?       Он нервно откашлялся и торопливо произнёс:       — О, я… да, прости… Я просто… думал, ты знаешь.       Она слегка улыбнулась и покачала головой. На острых скулах архидьякона вспыхнул неожиданный румянец. Он снова закашлялся, вцепился в высокий ворот, теребя пуговицы, и, окончательно смешавшись, едва слышно сказал:       — Клод. Клод Фролло.       Эсмеральда, немало удивлённая его внезапной неловкостью, мягко произнесла:       — Ну так-то лучше. Наконец-то мы с вами познакомились, как следует.