Часть 5. Не всё то лживо, что невероятно (Рай земной)

Часть 5. Не всё то лживо, что невероятно (Рай земной)

***

      Жизнь Эсмеральды налаживалась. Беспросветный мрак обречённости рассеивался, озарённый первыми проблесками робкой надежды. Тяжёлые воспоминания, обступавшие её со всех сторон зловещими призраками, постепенно оставляли её мысли. Она по-прежнему не могла покинуть дом священника, но он перестал казаться ей узилищем. Присутствие Квазимодо вселяло в неё уверенность и чувство защищённости. Плясунья была бесконечна благодарна своему странному другу за его нежданное покровительство и удивительную чуткость. Часто она корила себя за то, что не может взглянуть на него более благосклонно, как он того заслуживал. Звонарь казался ей скорее диковинной химерой, нежели человеком — зачарованным стражем, стерегущим заточённую в обители злого чародея принцессу. О, будь это правдой, её поцелуй непременно снял бы страшное заклятье, обратившее его в чудовище! Но, увы, жизнь совсем не похожа на сказку — в ней нет места ни волшебству, ни справедливости. Лжец и развратник в рыцарском плаще не станет отвратительной жабой, а несчастный горбун не обернётся прекрасным принцем. Эсмеральда от всей души жалела Квазимодо, но большего предложить ему не могла. И звонарь это понимал. Он никогда не осмеливался говорить ей о своих чувствах прямо, но его поступки были куда красноречивее любых слов.       Каждое утро Эсмеральда находила у своей двери свежие полевые цветы. В первый день они стояли в хрустальной вазе, чудесно искрившейся радужными переливами. Однако вскоре обнаружилось, что в ней есть трещина и она совершенно не держит воду. Тогда Эсмеральда без тени сожаления сменила её на простой глиняный кувшин, в котором букет чувствовал себя превосходно и не увядал несколько дней к ряду. Зачем держаться за красивые, но бесполезные вещи?       Квазимодо явно одобрил её рачительность. На следующее утро девушка нашла на пороге новенький бубен с горящими начищенной медью тарелочками. Эсмеральда так обрадовалась подарку, что, позабыв обо всём, подхватила его и закружилась в танце. Тело тотчас откликнулось, охотно следуя задорному ритму, ловко двигаясь в такт мелодичному перезвону. Продолжая грациозно кружиться, плясунья счастливо засмеялась. Ей будто вернули крохотную, но такую важную частицу её прежней жизни. Глядевший на неё Квазимодо восхищённо улыбался и прихлопывал в ладоши совершенно невпопад. Но когда девушка вдруг подскочила к нему и, схватив за руку, потянула с места, призывая присоединиться к ней, горбун страшно смутился и, бормоча извинения, неуклюже попятился, забиваясь в угол, как загнанный зверь. Эсмеральда спохватилась и мысленно обругала себя за скудоумие. Бедный звонарь, верно, решил, что она попросту насмехается над его хромотой. Девушка присела рядом с ним и погладила по плечу.       — Прости, я не хотела тебя обидеть, — повинилась она.       Квазимодо тяжело вздохнул и понурился.       — Вы меня не обижаете. Просто я не гожусь вам в пару, — невнятно проворчал он.       Девушка снова тронула его за плечо, привлекая внимание, и с горькой усмешкой спросила:       — А кто годится? Уж не твой ли господин?       Звонарь взглянул на неё с мольбой.       — Он вам совсем не нравится?       Цыганка закатила глаза и презрительно фыркнула:       — Сам-то как думаешь? Он украл меня и держит тут, как пленницу!       — Но ведь это… это же чтобы защитить вас, — робко возразил Квазимодо.       — Хороша защита! — гневно воскликнула Эсмеральда. — В яме с волком и то надёжней!       Звонарь упрямо поджал губы и замотал головой:       — Нет, он бы не тронул вас. Ни за что на свете!       Плясунья устало вздохнула:       — Почему ты так уверен?       — Я знаю мэтра, — ни секунды не колеблясь, заявил горбун. — Он хороший человек. Но он… запутался. И устал. Сильно устал. Потому что всегда делает, как надо. Но для других. Всегда для других. А для себя ничего. Ни разу. И так всё время. Всё сам. Один. Никакой помощи. Он просто не выдержал. Понимаете?       Эсмеральда только досадливо махнула рукой. Злиться на Квазимодо она не могла — в конце концов он просто защищал человека, которого безмерно уважал и любил. Любил настолько, что, презрев здравый смысл, был готов оправдывать его самые отвратительные поступки. А между тем для такого сильного чувства должна была существовать очень веская причина. Причина, о которой Эсмеральда до сих пор не имела ни малейшего понятия. И прежде, чем девушка успела хорошенько обдумать эту внезапно возникшую мысль, её своевольный язык облёк её в просьбу, удивившую её саму:       — Расскажи о нём.       Квазимодо сперва опешил, но, опомнившись, радостно закивал и, старательно подбирая слова, заговорил. Его печальная история поразила девушку. Она слушала с изумлением, будто заново открывая для себя нечто совершенно обыденное, до поры казавшееся таким же ясным и неоспоримым, как восход солнца на востоке и его закат на западе. При всей своей внешней суровости звонарь оставался созданием по-детски бесхитростным, не способным на изощрённый обман. И Эсмеральда позволила себе взглянуть на своего врага его глазами.       Образ хитроумного, жестокого и надменного негодяя, непрестанно строящего коварные козни, не стёрся из её памяти, но претерпел значительные изменения. Ранее рисовавшийся в её воображении лишь тяжёлыми, мрачными красками, однобоко и плоско, этот образ постепенно обретал объём и глубину, облекаясь новыми тонами и дополняясь множеством деталей. Эсмеральда начала неосознанно представлять архидьякона совсем молодым, каким он был много лет назад, когда только принял сан. Он виделся ей тихим и строгим юношей, непривычно серьёзным и очень печальным. Каково ему было тогда, вчерашнему школяру, в одночасье лишившемуся отца и матери, совсем одному, с младенцем на руках, почти без денег и с кучей долгов, наделанных любезным родителем? Должно быть, он здорово испугался. Эсмеральда, доведись ей оказаться в схожем положении, точно бы испугалась до смерти. Она ведь никогда не была одна, всю свою недолгую жизнь находясь под защитой большой и дружной цыганской семьи. Что бы с ней сталось, если б не дядя и его сыновья? Видит небо, ничего хорошего! А у священника не было никакой опоры — ни родни, ни друзей. Он мог полагаться только на себя. Что сделал бы любой другой молодой человек на его месте? Продал бы всё, что не заложено, к чертям, украдкой снёс ребёнка к какой-нибудь церкви да бежал куда подальше — устраивать свою жизнь. А он отказался от всех земных радостей и законных прав старшего сына, чтобы вырастить младшего брата и передать ему наследство. Воистину, блаженный! И будто всех обрушившихся на его голову несчастий было мало, он решил взять на воспитание убогого подкидыша.       Цыгане считали таких детей проклятыми. Их появление сулило беду всему табору, предрекая страшные напасти. От них стремились поскорее избавиться. Несчастных уродцев либо подбрасывали на порог какого-нибудь дома, чтобы проклятье поразило чужаков, либо продавали в бродячие балаганы. Однако добрые парижане, не устававшие клеймить белых мавров кровожадными дикарями, превзошли самые страшные представления девушки о человеческой злобе — они собирались сжечь ребёнка! Но стоило ли удивляться, если обычай христиан повелевал им предавать всё чуждое и неугодное огню? О, Эсмеральда хорошо знала, как толпа, подстрекаемая страхом и отвращением, набрасывается на странных отщепенцев, как стая голодных псов! Требовалось немалое мужество, чтобы открыто противостоять ей, вырвав из жаждущих расправы рук маленького изгоя. Конечно, сан надёжно хранил молодого священника от явных нападок, но, надо думать, его поступок не снискал ему ни почестей, ни уважения — в глазах паствы он в одночасье сделался колдуном, приютившим дьявольское отродье. Стоило ли говорить, что такого рода слава ничуть не способствовала успеху у прихожан и продвижению по службе? И он не мог не понимать этого. Однако же не отступил.        Эсмеральде вдруг вспомнилось, как в порыве ярости она назвала архидьякона трусом. Но трусом он совершенно точно не был — несносным гордецом, упрямым мерзавцем, вероломным обманщиком, но не трусом. Трусы бегут от любых трудностей при малейшей возможности. Но архидьякон был явно из тех людей, которые во что бы то ни стало добиваются своего, с поистине бараньим упорством прошибая все преграды. А если одолеть препятствие с наскока не выходит, то ищут окольные пути.       Девушка снова думала о той страшной ночи в лачуге сводни. Поступок священника нельзя было назвать рыцарским, но, в свете открывшейся правды о капитане, он перестал казаться ей чистым злом. У цыган такое поведение и вовсе почиталось за подвиг. Любой мужчина, который чего-то стоит, поступил бы так же — прирезал негодяя и забрал приглянувшуюся женщину себе! Правда, законы чести требовали вызвать соперника на поединок. Но поскольку у попа не было решительно никаких шансов против молодого и умелого фехтовальщика, он поступил хоть и подло, но весьма разумно. Герцог египетский от всей души приветствовал бы такой ход. Эсмеральда даже допускала мысль, что архидьякон мог ему понравиться — старый прохвост более всего ценил в людях изворотливый ум, трезвый расчёт и умение делать деньги. А священник вполне удовлетворял всем заявленным качествам. Знал бы Матиас, какие думы посещают его высокопреподобие, сам с радостью сбагрил ему племянницу по сдельной цене — но не столько из корысти, которую заподозрил бы всякий несведущий человек, сколько из желания устроить судьбу дурёхи.       Эсмеральда тяжело вздохнула и закрыла глаза, воображая себе суровое, изрезанное глубокими морщинами, хитрое лицо предводителя богемцев.       «Слушай меня внимательно, дочь погибели, ибо я не собираюсь повторять дважды», — сурово вещал он надтреснутым голосом, степенно прохаживаясь перед кибитками и поглаживая острую испанскую бородку, основательно прихваченную сединой и прореженную временем. «Эти твои сопливые мечтания о благородных господах до добра не доведут. Клянусь памятью предков, благословением Христа и милостью Аллаха, ты кончишь как эти драные кошки с Глатиньи, ежели не возьмёшься за ум! Не для того я столько лет берёг и опекал тебя, чтобы ты угодила в руки какого-то беспутного молодого прощелыги, который обрюхатит тебя и выгонит взашей! Так что заруби себе на носу — дворяне никогда не берут в жёны простолюдинок и бесприданниц. Даже если они красивы, как кешалии. Это так же верно, как и то, что рыбы не ходят посуху, а жиды не подают милостыню. Тебе нужен добрый покровитель — человек зажиточный и степенный, ласковый и щедрый. И нечего кривиться, маленькая ехидна! Вот сейчас отхожу тебя вожжами! Святой Христофор, заступник всех странников, убереги от греха! А ну не ластись ко мне, хитрая лисица! И не гляди такими глазами. Старый, я, болван! И зачем только научил тебя этим плутням? О горе мне, несчастному! Позор на весь мой род до седьмого колена! Понимаешь ли ты, егоза, что ни один цыган не станет терпеть твой обезьяний нрав и змеиный язык? Зачем прекословишь? Чего добиваешься? Неужто хочешь, чтоб сосватал тебя за одного из этих босяков-манушей? Уж он-то с тобой любезничать не станет — мигом угостит зуботычинами да выдаст плетей на сдачу. Что, испугалась? То-то! Ну-ну, нечего дуться. Ступай сюда, чертовка — будем мириться. Видит небо, ты у меня девка бедовая — коли дурить не будешь, нипочём не пропадёшь. Смотри по сторонам хорошенько и всё примечай. Соборная площадь — место славное. Богатого люду много. Не ювелира, так оружейника охмуришь».       Плясунья горько усмехнулась своим мыслям. Что и говорить, дядя был прав. Она и сама понимала это. Надо было не витать в облаках, а соглашаться на то, что милостиво посылает Провидение. Да хоть на того молодого итальянца — сына аптекаря с улицы Сен-Пьер-о-Беф, который приходил почти на все её выступления и глядел щенячьими глазами. Он всегда платил чистым серебром и был очень вежлив. Увы, он казался Эсмеральде чересчур стеснительным и к тому же заикался. И уши у него торчали презабавно. Но в целом юноша был очень даже мил — стройный, с шапкой буйных чёрных кудрей, кареглазый и смуглый. Явно не пустомеля и не волокита. Чего уж больше? А она всё ждала принца — ладного со всех сторон. Вот и дождалась, упрямая ослица!       А всё её неуёмная гордыня. Эсмеральде так хотелось верить, что ей суждено нечто большее, чем доля простой цыганки, нечто неземное и волшебное. Каждый раз глядя на крохотный розовый башмачок при свете тусклой сальной свечи, разящей прогорклым жиром, она думала о том, что такое дивное сокровище не могло принадлежать безродной оборванке. Сестра Матиаса всегда говорила ей, что её настоящая мать была придворной дамой, а отец — могущественным вельможей. Завистники оклеветали его и он впал в немилость короля, из-за чего был вынужден скрываться вместе с супругой, а единственное своё дитя передал верным людям, чтобы уберечь от опасности. Но когда придёт срок, он непременно отомстит своим недругам и вернётся из изгнания во всём блеске прежней славы. И тогда цыгане отведут Эсмеральду к родным и они непременно узнают её по башмачку. Но для того, чтобы войти в семью, девочка должна блюсти свою честь, как и подобает дочери дворянина. Замечательная, поистине сказочная история! Но насквозь фальшивая. Лишившись горячо любимой названной матери в десять лет и скоро повзрослев, Эсмеральда ясно осознала это. Быть может, её неизвестный отец и был благородных кровей, но та, что дала ей жизнь, несомненно принадлежала к породе доверчивых мещанок, которым кружит голову внимание знатных сеньоров. Таких, как Эсмеральда, каталонцы звали хлёстким и ёмким словом «bastardo». Ублюдок, дитя позора — вот она, кто. А мать, её родная мать — всего лишь наскучившая любовница, глупая ветреница, жестоко брошенная бессердечным избранником и обречённая торговать собой. Цыгане никогда не говорили об этом прямо, но Эсмеральда догадывалась, как именно она оказалась среди них и от чего была избавлена. Бог свидетель, она не желала повторить судьбу той несчастной, что привела её в этот мир!       Башмачок продолжал быть её оберегом. Он не позволял Эсмеральде отчаяться, напоминая о том, что есть другая жизнь — прекрасная и чистая, как глоток морозного воздуха, как родниковая вода и горный хрусталь. Бесконечно далёкая от той жуткой нищеты, что представала её глазам каждый день. Плясунье хотелось продолжения дивной сказки, явления чуда, которое вырвет её из когтей горькой неизбежности, оградит от людской жестокости и не даст бесславно сгинуть. Она грезила о немыслимой для женщины её положения роскоши — о настоящей любви. Ей мечталось, что появится кто-то сильный и смелый, решительный настолько, что дерзнёт переломить судьбу и пойти против всех устоев, чтобы только быть с ней. Отважный воин, который сокрушит всех чудовищ и вызволит из любой беды. Но небеса сурово покарали взбалмошную замарашку, вообразившую себя принцессой. Вместо воина явился страшный колдун и уволок её в своё жуткое логово.       Впрочем, пресловутое логово оказалось не таким уж и жутким. Особенно после того, как Эсмеральда затеяла в нём уборку, рассудив, что плен — это ещё не повод зарастать грязью. Может, чернокнижникам и полагалось обретаться в захламлённых всякой волшебной дребеденью, пыльных и затканных паутиной берлогах, но она в таком безобразии жить отказывалась. И потому, упрятав косы под платок и вооружившись метлой, взялась наводить порядок. Квазимодо смиренно помогал ей во всём. Сперва он протестовал, пытаясь оградить цыганку от всякой работы, и той пришлось сурово отчитать его.       — Ты не мой слуга, а я не твоя госпожа. Ты мой друг, а друзья всё делают сообща. Да и вдвоём мы быстрее управимся, — сказала она, решительно пресекая дальнейшие возражения.       И звонарь покорился. Спустя неделю их совместными усилиями дом совершенно преобразился. Он стал светлее и наряднее, особенно, когда Эсмеральда обнаружила в больших ларях под лестницей вышитые скатерти, кружевные салфетки и бархатные подушечки. Разложив всё это по местам, девушка удовлетворённо признала, что вышло совсем недурно. Ещё было бы славно заполнить пустующие поставцы красивой посудой, но этого добра в доме не водилось, поскольку его хозяин небезосновательно полагал, что первый же серебряный поднос или фаянсовая тарелка полетят ему в голову. Хотя его многострадальной голове всё равно порядком досталось — в последнюю их встречу раненный висок украшал не только внушительный пурпурный шрам, но и приличный отёк, пестревший всеми оттенками палой листвы. Впечатлённая этим зрелищем, Эсмеральда посчитала себя вполне отомщённой. Тем более, что самого страшного так и не произошло.       Продолжая размышлять о случившемся, девушка с безмерным удивлением обнаружила, что больше не испытывает к священнику прежней лютой ненависти и отвращения. Ведь он не нарушил данное ей слово. Хотя Эсмеральда решительно не понимала, почему. Жизнь убедила её в том, что мужчины всегда идут навстречу своим тёмным желаниям и не имеют привычки сдерживать обуревающие их жестокие порывы — особенно, когда их некому остановить. Но священник сумел совладать с собой. Вряд ли он испугался наказания свыше — его грехов и без того хватило бы на несколько сроков в аду. Что стоило прибавить к ним ещё один, совсем пустяковый по меркам дворянина? И ведь ему ничего не мешало. Более того, он мог спокойно овладеть ею в самую первую ночь. Тогда, в лихорадочном бреду, Эсмеральда сама была готова отдаться ему. Щёки девушки вспыхивали от стыда и злости каждый раз, стоило ей только подумать об этом. И она принималась гнать от себя всякую мысль о старом греховоднике, но выходило скверно.       В первый же свободный от наведения чистоты вечер Эсмеральда и Квазимодо устроились на кухне, вкушая заслуженный отдых. За стенами дома разыгралась настоящая буря — ветер выл голодным волком, а ливень грохотал по черепице и бил в ставни, точно картечь. Тем приятнее было сидеть у горящего очага и пить травяной отвар, сдобренный мёдом, закусывая его цукатами и творожным печеньем. Вдруг сквозь шум дождя и треск пламени пробился странный звук, похожий на жалобный писк. Эсмеральда прислушалась, пытаясь определить его источник. Звук будто бы исходил от камина. Девушка поднялась со скамьи и подошла ближе. Писк доносился из-за решётки воздуховода. Нет, на мышь не похоже. Неужели птица? Вот ведь дурашка! Польстилась на тепло и оказалась в западне. Не долго думая, Эсмеральда придвинула скамью к очагу и взобралась на неё.       — Что там? — насторожился Квазимодо.       — Птица. Её надо достать, иначе задохнётся, — обернувшись к нему, пояснила Эсмеральда и сняла решётку.       — Давайте я, — вызвался Квазимодо, но девушка нетерпеливо отмахнулась.       — Глупости! Ты не пролезешь, — сказала она и ловко запустила правую руку в каменный карман.        Внутри было горячо, но вполне терпимо. Цыганка принялась осторожно шарить ладонью, медленно продвигаясь вперёд. Когда рука просунулась в ответвление почти по плечо, ей наконец удалось нащупать дрожащий комочек перьев. Осторожно обхватив слабо трепыхающееся тельце, Эсмеральда потянула его наружу. И только она приготовилась праздновать победу, как руку словно полоснули ножом. Девушка вскрикнула, но добычи не выпустила. Извлечённая на свет божий птаха была чёрной от копоти и слабо попискивала. Надышалась дымом, бедняга.       — У вас кровь! Надо перевязать, — разволновался Квазимодо.       — Пустяки! Я просто поранилась о заслонку, — уворачиваясь от него, нетерпеливо бросила Эсмеральда. — Лучше дай мне тот кузовок, где у нас лежит репа.       Только после того, как пернатый возмутитель спокойствия был очищен от сажи и благополучно водворён в простеленную тряпицей импровизированную клетку, девушка позволила звонарю осмотреть свою руку. Проклятая железка перепахала её от локтя до запястья. Эсмеральда корчилась и шипела от боли, пока Квазимодо промывал рану.       — Это нехорошо. Совсем нехорошо. Надо показать мэтру, — заботливо оборачивая её руку полотенцем, пробормотал горбун.       Напрасно Эсмеральда уговаривала его оставить всё, как есть, или хотя бы подождать до утра, пока не уляжется ненастье. Квазимодо упрямо устремился в секущую бичами дождевых струй и прошитую вспышками молний тьму. Вернулся он неожиданно скоро и уже со священником. С обоих текло так, будто они пересекли Сену вплавь.       — Показывай немедленно, — не утруждая себя приветствием, приказал архидьякон и уверенно шагнул к ней.       Эсмеральда живо отпрянула, прижимая спелёнатую руку к груди.       — Шить не дам! Само заживёт!       Священник поставил принесённый с собой небольшой ларец на каминную полку и, сняв плащ, отдал его звонарю.       — Вот как? Предпочитаешь подхватить заразу и остаться без руки? — зловещим тоном вопросил он.       Девушка в ужасе замотала головой.       — Тогда не упрямься, — сказал священник и добавил уже мягче: — Я просто посмотрю. Может, шить и не придётся.       Смирившись, цыганка поплелась с ним на кухню. Рука и правда сильно болела. Неодобрительно морщась и цокая языком, архидьякон заново промыл рану и ловко стянул её края тонкими полосками льняной ткани, пропитанной чем-то клейким и источающим запах хвои.       — Сейчас я дам тебе настой, чтобы снять боль, — доставая из ларца какие-то флаконы, сказал он и, бросив на цыганку сумрачный взгляд, предупредил: — И не вздумай чесать руку. Иначе от лечения не будет толку.       — Сама знаю! Что я — дитя малое? — огрызнулась Эсмеральда, как раз украдкой тянувшаяся к невыносимо зудящему под бинтами запястью.       Священник ответил ей весьма красноречивой усмешкой и тут же строго поинтересовался:       — А где виновница этого несчастья?       — Что вы с ней сделаете? — всполошилась Эсмеральда.       — Зажарю и съем, конечно же, — язвительно откликнулся архидьякон и уже спокойнее уверил: — Показывай, не бойся. Я её не обижу.       Подозрительно косясь на него, девушка всё же принесла кузовок и осторожно приоткрыла крышку. Птица сидела, уткнувшись в угол, нахохленная и вялая. По ярко-жёлтой грудке и синей шапочке стало понятно, что это синица. Священник хмуро осмотрел её и с тяжёлым вздохом покачал головой:       — И стоило оно того? Она всё равно умрёт.       — Вы не можете знать! — вскинулась Эсмеральда, быстро отбирая у него кузовок. — И что мне было делать? Просто бросить её там? Это подло!       — Ты права. Нельзя оставлять слабых в беде. Всё в руках Господа. Будем надеяться на лучшее, — примирительно произнёс архидьякон и вдруг потупился, словно ему сделалось неловко. Сидя на самом краю скамьи, в промокшей насквозь сутане, с всклокоченными волосами, прилипшими к бледному лбу, он сам походил на птицу — большого подраненного ворона, кое-как притулившегося на слишком узком для него карнизе.       Некоторое время девушка испытующе разглядывала его. А потом подошла к сундуку в дальнем углу и, порывшись в нём, достала полотенце, которое бросила оторопевшему священнику.       — Просушитесь. Не для того я драила пол, чтобы вы тут всё залили, — грозно заявила она.       Архидьякон удивлённо огляделся, будто только сейчас заметил тщательно отскобленные половицы, посыпанные ароматными травами, начисто протёртые полки и отмытый от застарелого нагара очаг.       — Что? Не нравится? — подбоченившись, с вызовом спросила девушка.       — О нет, напротив, — поспешно отозвался священник. — Я просто подумал, что здесь давно не было так… уютно.       Тут он закашлялся и, встав, несмело протянул ей полотенце.       — Это лишнее. Мне уже пора. Вернусь завтра — сменить повязку.       Эсмеральда поражённо уставилась на него и, спохватившись, сердито воскликнула:       — Вы что не в себе? Там же льёт так, что впору дожидаться того старца с ковчегом!       Архидьякон скованно кивнул:       — Да… Но я не хочу смущать тебя своим присутствием долее необходимого.       — И потому решили утопиться мне на радость? — фыркнула цыганка и безжалостно прибавила: — Или думаете, что простудитесь насмерть и тем искупите всё, что натворили? Нет уж, дудки! Так легко не отделаетесь. Да и кто будет лечить мою руку, если вы сляжете?       Архидьякон поджал губы и снова кивнул, признавая её правоту. Вид у него при этом был удивительно смиренный и будто бы виноватый. Девушка удовлетворённо хмыкнула:       — Ну то-то! Одежду тоже лучше снять. Сейчас принесу вам с Квазимодо овечьи одеяла. Быстрей согреетесь.       Не дожидаясь ответа, она выпорхнула из кухни. Звонарь, обсыхавший у большого камина, тревожно взглянул на неё, но девушка успокоила его быстрым жестом и, оставив ему кузовок с птичкой, отправилась к ларям под лестницей. Отыскав одеяла, она отдала одно горбуну, а со вторым вернулась на кухню. Архидьякон, успевший немного просушить волосы, стоял у очага, вполоборота к ней — трепещущее пламя окаймляло золотом его хищный профиль и придавало коже насыщенный бронзовый оттенок. Эсмеральде вдруг подумалось, что он очень похож на одного из тех государей, чьи изображения чеканили на золотых монетах флорентийцы — не хватало только короны и доспеха. Неприятно поразившись этому впечатлению, она поспешила изгладить его.       — Вы так и не сказали, как узнали о моём свидании с капитаном, — швырнув сложенное одеяло на стол, громко сказала плясунья.       Священник вздрогнул, как человек, только что очнувшийся от наваждения, и строго взглянул на неё.       — Зачем? Разве ты недостаточно узнала о нём?       — Достаточно. Но я хочу знать всё. Раз начали говорить правду, то идите до конца. Нельзя быть честным только наполовину.       Он низко опустил голову, сжал переносицу двумя пальцами и с усилием потёр её. Молчание затягивалось, наполняя комнату словно дымный чад, от которого режет глаза и делается трудно дышать. Эсмеральда ждала, сурово нахмурившись и скрестив руки на груди.       — Я случайно услышал его разговор с моим братом, — наконец глухо сказал священник. — Они как раз собирались в кабак — пропивать деньги, которые Жеан только что получил от меня. Тогда-то капитан и обмолвился, что у него назначена встреча. В семь часов, у Пти-Шатле. С цыганской красоткой, чьё проклятое имя он никак не может запомнить. Мой брат предположил, что речь о тебе, и капитан со смехом подтвердил, что это так. А я… Я решил проследить за ними. Мне хотелось убедиться, что это ложь, что этот никчёмный повеса, этот бесстыжий хвастун всё выдумал, чтобы покрасоваться перед приятелем и выпить за его счёт!       Он резко умолк, собираясь с мыслями, а затем продолжил:       — Я пришёл за ними в какой-то грязный притон, но внутрь войти не решился — сутана привлекла бы слишком много внимания. Да и брат мог меня узнать. Потому я подошёл к лотку старьёвщика на другой стороне улицы и купил у него плащ. И кинжал в придачу. Замыслы, один отвратительнее другого, раздирали мой разум на части, жалили его, словно полчища ядовитых змей. Убить его! Запятнать себя грехом, но не позволить этому ничтожеству опорочить тебя! В самом деле, что может быть проще, чем подкараулить пьяного гуляку в темноте и всадить в него нож?       В этот миг его губы скривились в зловещей ухмылке, а глаза опасно сверкнули. Эсмеральда прикрыла рот рукой и попятилась к двери. Заметив это, архидьякон сам отступил назад и лицо его приняло прежнее устало-сдержанное выражение.       — Прости. Мне не стоило этого говорить.       — Нет. Продолжайте, — справившись с собой, потребовала девушка.       — Как пожелаешь. Но тебя может ранить то, что я скажу.       — Плевать! Говорите!       — Хорошо, — неохотно отозвался он и, немного замявшись, продолжил: — Не думай, что я ищу себе оправдания, но, прошу, постарайся понять — в тот злосчастный вечер я не мог рассуждать трезво. Одна лишь мысль, одна проклятая мысль, что этот… негодяй посмеет коснуться тебя, сводила с ума! Но некая здравая часть моего рассудка всё же противилась убийству. Пусть капитан был мне ненавистен, но я не мог лишить его жизни, не имея прямых доказательств его вины. Вдруг всё это ошибка, нелепая случайность? Потому я решил спросить его сам.        Сражённая этим известием, Эсмеральда невольно всплеснула руками. Она, конечно, знала, что поп не в ладах с головой, но нужно быть совсем малахольным и ни капли не дорожить своей жизнью, чтобы додуматься до такого.       — Ну что за чушь! — вслух возмутилась плясунья. — Да за это капитан мог насадить вас на шпагу, как цыплёнка на вертел!       Архидьякон криво усмехнулся:       — Он собирался. Но чудесным образом передумал, как только я предложил ему деньги.       Эсмеральда растерянно моргнула.       — Деньги?       — Да, деньги, — спокойно подтвердил священник. — Чтобы уплатить за комнату у сводни. С условием, что я смогу наблюдать за вами.       Девушку бросило в жар.       — И он взял?       — Разумеется, — холодно ответил священник. — Ведь у бравого шевалье не было при себе ни гроша — он всё пропил в кабаке.       Эсмеральду замутило. Её будто окатили помоями. Она почувствовала себя более жалкой, чем потаскухи со Двора чудес — им хотя бы платили за их позор. А что осталось бы ей, кроме боли и немыслимого унижения? Можно было не сомневаться, что, вдоволь позабавившись, капитан собирался уступить её своему нежданному благодетелю. Да и отчего ему не поделиться уличной девкой с щедрым господином? Он ведь такой добрый малый! Цыганка спрятала пылающее лицо в ладонях. Господи, какая мерзость! И она ещё унижалась перед этим подонком! Голова закружилась. Эсмеральда пошатнулась. И тут же почувствовала, как её подхватили и бережно усадили на лавку.       — Тише, моё сокровище, не надо. Он того не стоит. Вот, выпей. Станет легче.       Эсмеральда послушно отхлебнула из поданной кружки и, отстранив её, перевела затуманенный слезами взор на сидящего у её ног взволнованного священника.       — И много он стребовал с вас за потеху?       — Владычица, да какая разница? — воскликнул архидьякон.       — Большая, — раздражённо отозвалась цыганка. — Хочу знать, почём нынче рыцарская доблесть. Так много?       — Экю, — признался архидьякон.       Она печально усмехнулась:       — Как великодушно!       Священник взял её ладони в свои и, осторожно коснувшись тыльной стороны губами, прижал их к своему лбу.       — Одно твоё слово и его жизнь превратится в ад. Он лишится всего — честного имени, должности и богатой невесты. Клянусь, он пожалеет, что не умер!       Эсмеральда опомнилась и рывком высвободила руки.       — Вот ещё! На что мне его дрянная жизнь? Верните мне мою!       Она быстро поднялась со скамьи и с презрением посмотрела на коленопреклонённого архидьякона.       — Небо! Что вы за люди, мужчины? Думаете, раз женщина слабее, то можно помыкать ею как угодно? Продавать, как скот, и пользоваться, как вещью? По-вашему, у нас нет души? И можно без конца топтать наши сердца, рвать их в клочья, вытягивая жилы и высасывая кровь! Брать, брать и брать, пока ничего не останется! А после воротить нос, как от падали!       Священник вскинул голову — пламя отразилось в его глазах, окрасив гнетущую ониксовую мглу тревожно багровым гранатом. От этого взгляда странно стеснялась грудь и болезненно сжималось сердце. В нём не было ни похоти, ни злобы, ни мольбы, ни отчаяния. Но было что-то иное, то, чему Эсмеральда страшилась дать имя.       — Всё верно, — признал он. — Многие мужчины мнят, что право сильного состоит в потакании своим слабостям. И если бы я считал так же, то давно сделал с тобой то, что намеревался капитан. Но я хочу не этого.       — А чего же? Любви? Святой и чистой? — с жестокой издёвкой осведомилась девушка.       — Прощения, — тихо ответил священник.       Эсмеральда пристально посмотрела на него. Что-то изменилось в нём, изменилось необратимо. Исчезла липкая, обжигающая, будто кипящая смола, безумная страсть, превращавшая мужчину в жестокого зверя. Хотя сам зверь никуда не делся. Он всё ещё был там, но больше не имел власти над священником. И в это мгновение Эсмеральда ощутила, что могла бы его простить. Это открытие одновременно напугало и рассердило её. Нет, нельзя поддаваться жалости, нельзя верить красивым словам! Что слова? Пыль на ветру, песок, утекающий сквозь пальцы! Они бесполезны, когда не подкреплены делом.       — За этим обратитесь к вашему богу. Он, говорят, милостив и прощает всех подряд, — зло усмехнулась цыганка.       — Мне не нужно Его прощение, — возразил священник. — Только твоё.       Эсмеральда не нашлась, что ответить, и просто выбежала из кухни. Подхватив кузовок и жестом пожелав оторопевшему Квазимодо спокойной ночи, она унеслась наверх и впервые за долгое время заперлась на ключ. Ей хотелось спрятаться. Но вовсе не от священника, а от себя самой.       Немного успокоившись, Эсмеральда умылась и переоделась в ночную сорочку. Затем она сняла крышечку с флакона из-под розового масла и, зачерпнув ею воды из кувшина, поставила в кузов к синичке. Птичка всё ещё выглядела неважно, но девушке так не хотелось думать, что бедняжка обречена. Пресвятая Дева, пусть она поправится! Ведь должна же быть какая-то справедливость на свете! И тогда цыганка загадала, как в детстве, что, если крылатая гостья выживет, то и она спасётся — священник отступится от неё. Если же нет, то он сделает Эсмеральду своей. Поставив кузовок на подоконник, девушка забралась в постель и, утомлённая недавними событиями, вскоре уснула.       По утру её разбудило громкое шуршание и настойчивый писк. Эсмеральда сбросила одеяло и, соскочив с постели, подбежала к окну. Приоткрыв кузовок, она вскрикнула от радости — синица поглядела на неё блестящими глазами-бусинками и бойко свистнула. Эсмеральда от души рассмеялась. Не кончено, ничего не кончено!       Птицу поселили на кухне в ивовой клетке, которую принёс Квазимодо. Она быстро освоилась и обнаружила отменный аппетит, а также склонность к многочасовым музыкальным упражнениям.       — И как ты назвала этого менестреля? — спустя пару дней небрежно поинтересовался священник, сосредоточенно перевязывающий руку девушки.       — Пьером, — беспечно отозвалась она, но, вовремя заметив, как он напрягся, поспешила пояснить: — В честь одного недотёпы, которого я спасла от петли. Он тоже вечно мечется, как угорелый, и галдит без умолку.       — Как тонко подмечены все главные особенности моего ученика! — усмехнулся архидьякон.       Эсмеральда удивилась:       — Постойте, так вы и есть тот самый учитель, который… как же он там говорил… А! Открыл его великий гений миру.       — Именно, — кисло отозвался священник, закрепляя конец повязки. — И полагаю, тем обеспечил себе место в одном из самых жарких котлов преисподней.       — Как вы суровы! А ведь некоторые его вирши совсем неплохи, — лукаво прищурилась плясунья. — Да вот хоть те, что он посвятил Жакелине Грызи-Ухо. Хотите послушать?       Архидьякон поморщился:       — Избави Боже! Я охотно готов принять на веру все выдающиеся достоинства упомянутой дамы.       Цыганка залилась звонким смехом, а он неуверенно улыбнулся, словно боялся неосторожным жестом спугнуть её благодушный настрой. Но опасения его были напрасны. В последнее время Эсмеральда сама себе удивлялась. Она чувствовала себя превосходно. Благодаря стараниям священника рана благополучно стянулась и уже совсем её не беспокоила. Поначалу девушка относилась к его визитам настороженно, но спустя время совершенно успокоилась. Архидьякон обращался с ней бережно и не позволял себе ничего лишнего. Он никогда не задерживался дольше, чем того требовала забота о её здоровье. Эсмеральда уже не вздрагивала от прикосновений его рук. Осторожные, лёгкие, почти невесомые, эти прикосновения ничуть не напоминали ту ужасную, болезненную хватку, что смыкалась кандалами на её беззащитных запястьях. Они ничем ей не угрожали и потому не были неприятны. Девушка с любопытством разглядывала его длинные, точёные пальцы, испещрённые мелкими шрамами, напоминавшими рябь на воде. Некоторые из них побелели от времени, другие же казались совсем свежими. Наверное, это были следы от тех странных опытов, о которых он ей рассказывал — колбы порой лопались от нагрева и осколки ранили пальцы. Пару раз девушка даже замечала плотную повязку на его левом предплечье — её край торчал из-под случайно завернувшегося рукава сутаны. Эсмеральда недоумевала. Зачем продолжать держаться за то, что причиняет боль? К чему цепляться за напрасные надежды и жить несбыточной мечтой?       — Бросали бы вы это неблагодарное дело, — как-то вечером заметила она, кивком указав на свежую отметину на его запястье. — Этак на вас скоро живого места не останется.       Священник быстро отдёрнул руку, будто обжёгся о раскалённую печь, и довольно резко бросил:       — Не понимаю, о чём ты.       — О вашей алхимии, конечно, — пожала плечами Эсмеральда, немало удивлённая его поведением. Что его так рассердило? Она ведь просто хотела проявить участие.       Архидьякон ничего не ответил. Покончив с осмотром, он достал из сумки небольшую склянку и поставил её на стол перед девушкой.       — Перевязки тебе уже не требуются. Наноси эту мазь трижды в день на чистую кожу, чтобы не было рубца. На этом всё. Оставляю тебя заботам Квазимодо.       Он поднялся и, попрощавшись с ней коротким кивком, широким шагом направился к выходу. Эсмеральду покоробила его внезапная холодность. Сперва не мог на неё наглядеться, а теперь бежит, как от прокажённой! Они ведь только начали по-настоящему ладить, зачем он всё портит?       — И вы больше не придёте? — недоверчиво спросила она.       Уже стоя в дверях, священник обернулся к ней и ровным голосом произнёс:       — В этом нет необходимости. Прощай.       Он развернулся и быстро вышел. Девушка несколько секунд сидела, словно окаменев, а потом вдруг вскочила из-за стола и выбежала за ним.       — Постойте! Ну стойте же! Клод!       Услышав своё имя, он застыл, как вкопанный. Эсмеральда осторожно приблизилась к нему и потянула за рукав. Но стоило ему обернуться и взглянуть на неё, как цыганка поспешно отступила, спрятав руки за спиной.       — Вы обиделись на меня, да? Это из-за алхимии?       Архидьякон вопросительно нахмурился:       — Вовсе нет. С чего ты взяла?       — Тогда почему уходите?       — Потому что я тебе неприятен, — спокойно сказал он.       Плясунья, не ожидавшая столь откровенного ответа, растерялась и, опустив глаза в пол, смущённо пролепетала:       — Но… но это же ваш дом. И вы вовсе не обязаны…       — Тебе не нужно оправдываться, — решительно прервал её священник. — Ты ни в чём не виновата. Так что можешь не утруждать себя излишней любезностью. Ты имеешь полное право меня ненавидеть.       — Но я вас не ненавижу, — призналась девушка. — Должна бы, но… после всего, что я узнала, уже не могу. И не хочу. Ведь это страшно — всё время ненавидеть. Это смерть для души.       Он смотрел на неё, не отрываясь. Смотрел так, как ни один мужчина не смотрел до этого. На мгновение Эсмеральда испугалась, что он снова сделает что-то безумное или упадёт замертво к её ногам — таким неестественно бледным вдруг стало его лицо. Но священник просто стоял перед ней, не смея шелохнуться, онемев от потрясения, вызванного её словами. Девушка почувствовала, что краснеет, и, отвернувшись, едва слышно прошептала:       — Приходите. Просто так.       Архидьякон принял её предложение не сразу. Эсмеральда даже поверила, что он больше не появится, и совсем не ждала его. Но однажды утром он всё-таки пришёл. Девушка как раз проводила Квазимодо на рынок за припасами и взялась подметать на кухне. Пьер, уже получивший свою порцию пшена и сушёных ягод, бодро скакал по клетке и оглашал дом весёлым щебетом. И Эсмеральда решила составить ему компанию. Она принялась напевать — сперва совсем тихо, подбирая нужный тон, а потом всё громче и громче. Это была старинная колыбельная, которой убаюкивали своих детей женщины Калабрии. Эсмеральде нравился нежный и чистый мотив, звенящий, словно воздух в сильный мороз. Мелодия уводила её всё дальше, на неприступные горные хребты, вверх по тайным тропам, пролегающим по самому краю бездонных пропастей, в скрытую за серебряной пеленой метелей чудесную страну, где в зачарованных дворцах живут добрые феи. Там царит вечное лето, там нет болезней и старости, голода и страданий. И смерти тоже нет. Девушка так увлеклась этими грёзами, что не сразу заметила застывшую на пороге мрачную тень. Испуганно вскрикнув, она отпрянула, схватившись за черенок метлы, словно то был эфес шпаги, но тут же облегчённо выдохнула, признав священника.       — Ах, это вы, — состроив недовольную гримаску, укоризненно молвила она, убирая своё грозное оружие в угол.       Архидьякон явно смутился и отвёл взгляд.       — Да… Я был в городе по делам и решил навестить тебя, — сказал он и, будто в оправдание, показал ей большую корзину. — Вот, я принёс кое-что. Если ты позволишь, то…       Эсмеральда милостиво кивнула и посторонилась, разрешая ему войти и поставить свою ношу на стол.       — Спасибо. Но нельзя же так подкрадываться! Вы напугали меня!       Он покаянно вздохнул:       — Прости, я просто не хотел прерывать тебя. Это было… восхитительно.       — Скажете тоже! — нарочито небрежно отозвалась плясунья, не желая показать, что польщена.       Священник замер в нерешительности, не зная, что предпринять, а потом вдруг произнёс:       — Эта песня… Такая трогательная и печальная. О чём она?       Эсмеральда едва заметно улыбнулась:       — Вы правда хотите знать?       Архидьякон кивнул. Плясунья обошла стол и остановилась по другую его сторону так, чтобы он служил преградой между ними.       — Она о юной цыганке, мечтавшей выйти замуж за любимого, — поведала она. — Но тот не замечал её. Отчаявшись, девушка обратилась за помощью к луне, чтобы та зажгла ответную страсть в сердце её избранника.       — И что же луна? — спросил священник, внимательно следивший за каждым её движением. — Ответила на её молитвы?       Не отрывая взгляда от его лица, Эсмеральда двинулась вдоль столешницы, медленно ведя по ней рукой.       — Да. Но взамен потребовала себе их первенца. Цыганка согласилась. В назначенный срок у них с мужем родился прекрасный мальчик. Но кожа его была белой, как снег, а волосы сияли, словно серебро. И цыган, обезумев от ревности, ударил несчастную девушку ножом в сердце. А ребёнка отнёс в горы и оставил замерзать.       Священник передёрнул плечами, словно его лихорадило.       — Боже правый! Ну и нравы у твоих соплеменников!       — Уж кто бы говорил! — не преминула уколоть его плясунья.       Архидьякон прикусил губу и быстро отвернулся. Эсмеральде стало немного совестно.       — Ладно, будет вам. Не станем ссориться, — примирительно сказала она и тут же предложила: — Хотите пирога?       Он недоверчиво прищурился:       — Что? Какого пирога?       — Очень вкусного, с земляникой. Из трактира «Чёрный дрозд», — терпеливо пояснила девушка и, указав на висевшую над столом клетку, сообщила: — Вот Пьер уже снял пробу и остался доволен. Правда, Пьер?       Синица заливисто свистнула, будто подтверждая её слова. Эсмеральда встала на цыпочки и, просунув указательный палец между прутьев, осторожно погладила пичугу.       — Как думаете, он уже достаточно окреп? — спросила она архидьякона.       — Вполне, — ответил тот.       — Тогда завтра я попрошу Квазимодо взять его с собой на колокольню и выпустить, — сказала Эсмеральда и, подумав, призналась: — Я хотела сама, но во всём доме только одно не заколоченное окно — то, что в комнате с книгами. А там такая частая решётка, что даже руку не просунуть.       И тут архидьякон удивил её.       — Зачем же ждать до завтра? Бери клетку и иди за мной, — велел он.       Эсмеральда не понимала, что он затеял, но повиновалась. Они вышли из кухни и, дойдя до лестницы, свернули направо, к двери, на которой висел тяжёлый замок. Священник отпер его и, распахнув дверь, отступил в сторону. Эсмеральда ахнула. Снаружи был сад — совсем заросший, но от этого не менее прекрасный. Огромные старые яблони широко раскинули свои мощные ветви, образовывавшие подобие узорчатого зелёного купола. В высокой траве, словно россыпи самоцветов, рдели бутоны диких маков и манили сапфировой синевой чашечки незабудок. Среди буйного разнотравья мелькали прыткие стрекозы и сновали пёстрокрылые бабочки. Девушка растерянно застыла, прижимая клетку к груди.       — Что же ты? Иди смелее, — подбодрил её священник.       И Эсмеральда шагнула в этот пронизанный светом, напоённый ароматами цветов и древесной смолы, переполненный радостными птичьими трелями заповедный уголок. Она поставила клетку наземь и, опустившись рядом с ней на колени, аккуратно вынула птичку. Архидьякон, оставшийся стоять у порога, следил за ней, затаив дыхание. Эсмеральда уже собиралась выпустить на волю истосковавшегося по небесным просторам пленника, но тут ей в голову пришла совершенно шальная мысль. Хитро улыбнувшись ей, девушка сорвалась с места и, подбежав к священнику, деловито велела:       — Подставьте руки. Ну же!       Он послушно протянул ей сложенные ковшом ладони и девушка усадила в них синицу. Птичка суетливо вертела головой, попискивала, но взлететь не решалась. Тогда цыганка осторожно взяла священника за запястья и слегка потянула его руки вверх.       — А теперь подбросьте! Вот так!       Синица, потревоженная резким движением, вспорхнула и стремительно унеслась в безоблачную лазурь.       — Улетела, — счастливо улыбаясь, прошептала Эсмеральда.       — Улетела, — эхом отозвался архидьякон. А затем, наклонившись, коснулся её ладони трепетным поцелуем.       И девушка впервые не отняла руки.