Часть 6. Всегда огонь благой любви зажжёт другую (Рай земной. Исход)

Часть 6. Всегда огонь благой любви зажжёт другую (Рай земной. Исход)

***

      Знойное парижское лето было в самом разгаре. Но липкая, пропитанная тяжёлыми, терзающими обоняние запахами большого города духота не проникала за высокие каменные стены, огораживающие яблоневый сад. Здесь, укрывшись под сенью раскидистых деревьев, в густой тени, бережно хранящей желанную прохладу, Эсмеральда размышляла о своей судьбе. Она совершенно не понимала, что ей делать дальше. Больно раненное подлым капитаном сердце уже не рвалось на части, а всего лишь тихо ныло, как от глубоко засевшей занозы. Чувство, представлявшееся невинной девушке бесконечно прекрасным и сильным, теперь напоминало о себе только случайными вспышками досады, переплетённой с отвращением. То, что мнилось ей безбрежным океаном, таящим в своих загадочных глубинах редкостные сокровища, на деле обернулось мелкой грязной лужей, казавшейся привлекательной ровно до тех пор, пока в ней отражалось небо. Но вот по её поверхности прокатилась телега и чудесный мираж исчез, бесследно канув в расплёсканной колёсами зловонной жиже. Это было обидно, горько и отчасти гадко, но не обернулось концом света, ведь гнусный обман оказался вовремя раскрыт. Но что ждало её в будущем?       Больше всего Эсмеральда желала вернуться в табор и поскорее убраться из этого ужасного города. Бежать прочь, как можно дальше, туда, где можно будет начать всё заново. Но ей было страшно. Дядя говорил, что они снимутся с места в конце июля, чтобы откочевать ближе к Турени. Что, если это уже случилось? Цыгане сочли её мёртвой и покинули Париж! От одной мысли об этом девушка ощущала сковывающий всё тело могильный холод, который не могла изгнать даже невыносимая жара. Если каким-то чудом она обретёт свободу, куда ей идти? Без защиты табора она сделается лёгкой добычей для насельников Двора чудес. Конечно, Клопен всегда был добр к ней, но его покровительство стоило немало. А что будет теперь, когда она не сможет вносить свою долю в общий котёл? Путь во все людные места ей заказан — стражники узнают её и схватят. Танцами и песнями больше не заработать. А это значит только одно — её продадут! Какому-нибудь старому развратнику-толстосуму. Или в бордель. Эсмеральда содрогалась, вспоминая, что ей доводилось слышать о таких местах от девиц, промышлявших стыдным ремеслом. Нет, она не вынесет этого — пусть лучше её сразу повесят!       Хотя, оставался ещё поэт, настойчиво звавший её с собой в Тур и суливший золотые горы, как только прево соизволит уплатить ему за мистерию. Эсмеральда не слишком верила этим посулам, но её увлекали рассказы Пьера о королевском театре. Девушка всегда чувствовала в себе актёрское призвание и была совсем не прочь освоиться на этой стезе. Конечно, замуж за белобрысого горемыку она не собиралась — храни её Богоматерь от супруга, которого надобно опекать, словно малое дитя! Пьер был неплохим человеком, но уж больно трусливым — с таким похлёбки не сваришь. Но она вполне могла сойти за его сестру и тем соблюсти приличия, обеспечив себе хотя бы видимость защиты. А там уж как бог даст.       Но больше всего девушку пугала крепнущая день ото дня убеждённость в том, что ей совсем не нужно никуда идти. Она уже не была обречённой узницей в этом доме — скорее, желанной гостьей, а временами даже строгой хозяйкой. Эсмеральда стыдилась признаться в этом открыто, но ей нравилась размеренная и устроенная жизнь, нравилось то чувство уверенности в завтрашнем дне, которое она столь неожиданно обрела здесь и которого никогда не знала прежде. Ей было легко и радостно от того, что больше не нужно стирать ноги в кровь, чтобы не протянуть их от голода. Не нужно надрываться за каждый медяк, чтобы доказать общине свою полезность и тем выторговать право на вольную жизнь, о которой прочие цыганки не смели и мечтать. Отныне Эсмеральда была избавлена от этих утомительных забот. Она сама находила себе занятие по душе и никто не препятствовал ей в этом. Вскоре девушка осмелела настолько, что решилась стребовать себе немного сукна и ниток с иголками для шитья. Она совсем не рассчитывала на согласие священника, лишь хотела определить границы дозволенного, проследив его реакцию. И каково было её удивление, когда он без лишних возражений принёс всё необходимое на следующий же день! Спешно поблагодарив его, Эсмеральда завладела подношением и не смогла сдержать восторженный возглас, едва завидев его содержимое. Архидьякон не поскупился на утрехтский бархат и узорчатый дамаск, разноцветные шёлковые нитки, бисер и канитель.       — Я ничего в этом не смыслю и потому взял то, что мне посоветовали в лавке, — смущённо признался он. — Скажи, если чего-то не достаёт.       — Шутите? Да здесь же на целую мастерскую! — вполне искренне восхитилась Эсмеральда, деловито примерявшая отрез газовой ткани к лифу платья — она могла поклясться честью, что из этой дивной материи выйдет превосходная шемизетка, ничуть не хуже, чем у тех противных задавак из особняка на Соборной площади.       В порыве вдохновения девушка вскочила с места и подбежала к одному из поставцов, на котором стоял небольшой медный поднос, чтобы поглядеть на себя. И тут заметила в отражении лицо священника. Он улыбался — сдержанно, одними уголками губ, будто стыдясь своего чувства, но при этом не имея сил скрыть его. Эта улыбка, таящаяся и несмелая, совершенно преобразила сухие, резкие черты, изгнав постоянно сковывающее их напряжение. Эсмеральда вдруг задумалась о том, что в его внешности нет ничего особенно отталкивающего. Спохватившись, она раздражённо тряхнула головой, отгоняя странное наваждение, и, обернувшись, ехидно осведомилась:       — А вы не боитесь, что я воткну ножницы для раскройки вам в бок?       Он заметно растерялся от такой неожиданной прямоты, но быстро нашёлся и с не меньшим ехидством ответил:       — Признаться честно, немного опасаюсь. Но гораздо меньше, чем новой встречи с трудом почтенного герметика.       Чиркнув взглядом по шраму на его виске, Эсмеральда вспыхнула и потупилась.       — Вы это заслужили, — негромко, но убеждённо произнесла она.       — Вне сомнения, — безропотно согласился священник.       Эти простые слова привели девушку в ещё большее замешательство. Однако, не желая выказать его, она демонстративно насупилась.       — Не юлите! Думаете, раз извинились, то и дело кончено! Со мной этот трюк не пройдёт! Даже не пытайтесь!       Он смиренно вздохнул:       — А я и не пытаюсь.       Цыганка фыркнула и надменно дёрнула плечом.       — Так я и поверила! Разрази меня гром, если на свете есть второй такой же прохвост, как вы!       — Это похвала или насмешка? — невозмутимо поинтересовался архидьякон.       — А вам как больше нравится? — скрестив руки на груди, дерзко бросила девушка.       Однако священника, казалось, совершенно не задела её показная колкость.       — Как угодно, — с непоколебимым спокойствием отозвался он. — Мне довольно и того, что это не оскорбление.       Смешавшись от такой откровенности, Эсмеральда тихо промолвила:       — Это печально.       — Что именно? — не понял священник.       — Довольствоваться такой малостью.       Он склонил голову к плечу, окидывая её тем особым взглядом, что с некоторых пор заставлял своенравное сердце безотчётно ускорять бег, а непокорные мысли сбиваться на странный лад. Девушке одновременно хотелось скрыться от него и сделать что-то безрассудное, чтобы продолжать тонуть в бездонных омутах цвета спелой вишни, ощущая пульсирующее вместе с током крови пьянящее тепло. Этот взгляд, восторженный до самозабвения, будто возносил её на недосягаемую высоту, за облака, к самым звёздам, купая в потоках золотого света. Ах, если бы Феб посмотрел на неё так хоть раз! Но что проку терзать себя несбыточными грёзами и прятаться за безыскусную ложь? Настало время признать горькую правду. Чувство, о котором она, ведомая смутным порывом едва пробудившейся юной души, молила небеса, сжигало сердце другого мужчины — совершенно чужого и непонятного ей, нежданного и нежеланного. Он принадлежал иному миру — бесконечно далёкому, враждебному и пугающему, миру суровых запретов и жестоких правил, противоречащих самой сути человеческого существа. Эсмеральде хотелось кричать от несправедливости, грубо уличить его в том, что он, как вор, нахально присвоил себе предназначенное другому. Но негодование тотчас стихало, опаляя душу мучительным стыдом, стоило ей только увидеть бескрайнее отчаяние, застывшее в глубине его обманчиво спокойных глаз. Свершилось непоправимое. Она больше не могла считать его исчадьем ада, виновным во всех её бедах, потому что наконец разглядела в нём человека — изнемогающего под гнётом долга, измученного безответной страстью, потерянного и очень одинокого. Человека, бросившего вызов безжалостному демону, завладевшему его душой, и нашедшего в себе силы победить его ради неё.       — Ты заблуждаешься, мой ангел, — сказал архидьякон. — Всего одно доброе слово из твоих уст стоит целого мира.       Эсмеральда молчала, уставившись в пол и нервно теребя косу. Что ей было ответить? Она не могла забыть всего, что ей пришлось вытерпеть, не могла разом перечеркнуть свои прежние обиды и страхи. Но девушке впервые стало по-настоящему жаль его.       — Может, Квазимодо и прав, — робко произнесла она, подняв глаза на священника. — Вы в самом деле неплохой человек. Только я всё равно не смогу полюбить вас. Никогда… Но… я вас прощаю.       Он несколько мгновений стоял неподвижно, но вдруг порывисто шагнул к ней. Эсмеральда испуганно сжалась, ожидая какой-нибудь дикой выходки. Однако архидьякон довольно сдержанно опустился на колени у её ног и целомудренно поцеловал край её подола.       С тех пор священник стал появляться в доме каждый вечер. И Эсмеральда начала накрывать на стол к его приходу, выставляя ещё один прибор. Сперва архидьякон отказывался, но плясунья проявила мягкую настойчивость, уже опробованную на звонаре, и он не смог устоять. После ужина их странная компания устраивалась в саду и оставалась там до самых сумерек. Эсмеральда усаживалась под деревом и вышивала. Квазимодо неизменно пристраивался рядом, точно сторожевой пёс, и увлечённо следил за мельканием иглы. Судя по всему, это немудрёное зрелище ему совершенно не надоедало. Архидьякон всегда располагался поодаль, на вкопанной в землю скамейке, разложив на ней целый ворох бумаг и пристроив сбоку роговую чернильницу. Он казался полностью погружённым в работу, но цыганка чувствовала, что он тоже наблюдает за её занятием с интересом ничуть не меньшим, чем его воспитанник. Но делает это украдкой, будто не желает докучать ей излишним вниманием. Тронутая этой предупредительностью, Эсмеральда сама затевала разговор с ним.       Возможно, это было странно, но ей нравилось говорить с Клодом. Да, отныне он был для неё именно Клодом — узнав его ближе, Эсмеральда уже не могла даже в мыслях прибегнуть к оскорбительным прозвищам и обезличенным обращениям. Хотя вслух она продолжала звать его только мэтром и преподобным — нечего его баловать, а то, не приведи небо, ещё уверует в ниспосланное свыше счастье и возьмётся за старое. Впрочем, о любви он ей больше не говорил. Точнее, говорил, но совсем иначе, чем прежде — не громкими словами, а поступками. И если раньше она видела за ними одну лишь корысть, то теперь чувствовала искреннюю заботу. Клод ничего не требовал, не заискивал и не ждал даже слов благодарности. Казалось, он был доволен уже тем, что удалось её порадовать.       Квазимодо всё чаще оставлял их вдвоём, находя себе какое-то дело в доме. Когда Эсмеральда спросила, почему, он уверенно сказал:       — Я вижу, что вы больше не боитесь господина. Это хорошо. Я рад. Теперь всё будет как надо.       Девушка не вполне понимала, о чём толкует звонарь. Но Клод её действительно больше не пугал. Они говорили. Только теперь он больше спрашивал. Спрашивал о ней. Всегда лишь о ней. Это приводило Эсмеральду в смятение. Никто и никогда прежде не делал подобного. Кому было дело до её маленькой глупой жизни? До её горестей и надежд? Даже Квазимодо просто внимал её рассказам о чём-то отвлечённом и никогда не пытался узнать больше о ней самой. Ему вполне хватало собственных представлений о ней, порой слишком возвышенных и откровенно далёких от жизни. Горбун совершенно не замечал её недостатков, считая чуть ли не святой. Эсмеральде было совестно разрушать эту наивную веру в её безусловную добродетель — несчастному калеке и без того с лихвой хватило разочарования в людях. Каждый раз она боялась ранить его неосторожным замечанием или неловкой шуткой. С архидьяконом всё было иначе. Плясунья ничуть не опасалась утратить его расположение, поскольку не желала его вовсе. Ей было не нужно казаться лучше, чем она есть, чтобы очаровать его, как Феба. И потому она без всякого стеснения язвила и паясничала. Ей хотелось показать ему, что она не ангел небесный, а обычная уличная оборванка, нахальная дикарка, не имеющая никакого понятия о приличиях. Она была уверена, что столкнувшись с этим простонародным варварством, священник наконец посмотрит на неё трезво и разочаруется. У них нет и не будет ничего общего. Он учёный человек, знающий бессчётное множество самых невероятных вещей. Ну о чём ему говорить с той, которая только и может, что вихлять бёдрами под перезвон бубна на радость черни? Однако священник терпеливо сносил её кривляния. Не перебивал её и не осаживал. Никогда не попрекал отсутствием манер и не смеялся над невежеством. Ему было совершенно неважно, что она ни разу не ходила к причастию, не понимала латынь и не прочла ни одной книги. Каждым словом, жестом и взглядом он давал понять, что ни сомнительность её происхождения, ни отсутствие должных знаний ничуть не умаляет ценности её жизни, её мыслей и чувств.       Постепенно Эсмеральда перестала ёрничать и запираться. Уже без вызова и стеснения она рассказывала ему о детстве, проведённом в Андалусии. О том, как, забросив скучную женскую работу, сбегала из табора вслед за мальчишками разграблять гранатовые сады при домах знати в Толедо, как вместе с сыновьями герцога уводила лошадей из-под носа ушлых торговцев на ярмарках в Севилье, как ныряла в море со скал в Кадисе и кормила оленей с рук в калабрийских лесах. Рассказывала, как начала выступать вместе с названной матерью и как через неделю после её смерти от лёгочной хвори, повинуясь слову герцога, впервые дала сольное представление. За день до этого, обливаясь слезами, она кричала, что никогда больше не будет плясать и петь, что всё это отныне ей ненавистно и она не станет позорить память дорогого ей человека, изображая веселье на потребу толпе. Дядя выслушал её со спокойной небрежностью. А потом сказал, что мёртвым уже ничего не нужно, кроме могилы — они свободны от всех зол этого мира. Они больше не чувствуют голода, холода и боли. В отличие от живых. И позор тому, кто проливает напрасные слёзы по ушедшим, вместо того, чтобы заботиться об оставшихся. Но он не собирается её неволить. Если Эсмеральда не желает быть танцовщицей и зарабатывать, завтра же она займётся тем, что полагается всем девицам её возраста, не одарённым особыми талантами — будет прибираться, стряпать и стирать на всю семью. А когда ей исполнится двенадцать, герцог выдаст её замуж в другой табор, поручив её дальнейшую судьбу супругу, и тем исполнит свой долг перед покойной сестрой. На следующее утро Эсмеральда надела самое нарядное платье, вплела монетки в косы и, взяв бубен матери, вышла на рыночную площадь. Дни напролёт она развлекала зевак жаркими мавританскими плясками, задорными песнями и трюками с ручными животными, смеясь, шутя и порхая, как мотылёк. Только вечерами, найдя какое-нибудь укромное место вдали от всех, она обнимала всё тот же бубен, — потёртый от прикосновений множества рук и выцветший за давностью лет, — и горько плакала. А потом вступала в новый день с неизменной улыбкой — бойкая, решительная и весёлая. Потому что никто не любит вечно хнычущих трусих и бездельниц, даром проедающих хлеб, добытый другими. Вскоре девушка смирилась и привыкла.        Эсмеральда никогда не говорила об этом ни одной живой душе; маленькая белая козочка не в счёт — что взять с неразумной бессловесной твари? Но больше делиться своими печалями ей было не с кем. Соплеменницы, поглощённые чёрной трясиной кочевого быта, её бы просто не поняли. А Пьер умел слушать только себя.       По мере того, как слова срывались с языка, плясунья чувствовала, как рыдания раздирают грудь и стискивают горло. Проклиная себя за слабость, она пыталась совладать с ними, но, не сдержавшись, вдруг уткнулась в плечо сидящего рядом Клода, орошая чёрное сукно слезами. Священник не стал суетиться вокруг неё, пытаясь утешить неловкими речами, как Квазимодо. Но и не сбежал, как сделал бы всякий обычный мужчина. Он просто молча притянул её к себе и бережно обнял, позволяя выплеснуть копившуюся годами боль, спрятанную под маской беспечности. Будто понимал, что именно ей нужно, даже лучше, чем она сама. И девушка вдруг ощутила, что рядом с ним не страшно и не стыдно быть слабой.       Немного успокоившись, она резко отстранилась и, утерев заплаканное лицо, сердито бросила:       — Так что к собору я приходила вовсе не затем, чтобы позлить вашу важную персону! Мне были просто нужны деньги.       Архидьякон выпустил её и отодвинулся.       — Прости. Тогда я совсем не думал об этом.       — Вот именно! Не думали, — довольно грубо отозвалась Эсмеральда, но тут же смягчилась и махнула рукой: — Пустое! Не хочу поминать прошлое. А то, не ровен час, мы с вами опять подерёмся.       Он беззлобно усмехнулся в ответ. А девушка внезапно встрепенулась и спросила:       — А почему именно апельсиновые деревья? Чем вам не угодили яблони?       — О чём это ты? — озадаченно нахмурился Клод, сбитый с толку столь неожиданной сменой темы.       Эсмеральда нетерпеливо мотнула головой и пояснила:       — Ну помните, как вы говорили, что хотели бы гулять со мной по берегу ручья в апельсиновой роще? Вот я и спрашиваю, почему апельсины? Они ведь тут не растут.       Он заметно расслабился и вздохнул:       — Ах, это… Это давняя фантазия. Видишь ли, моя мать была итальянкой. Родом из Флоренции. Когда я был ребёнком, она часто рассказывала мне о доме, где выросла. Это был большой особняк, наполненный светом, льющимся через высокие окна, с собственной часовней и внутренним двориком, устроенным на мавританский манер, где было так славно прятаться от зноя. А вокруг раскинулся большой апельсиновый сад, прорезанный руслом ручья. Деревья сплетались изумрудными кронами, склоняясь к самой воде, и по весне роняли белоснежные цветы с золотой сердцевиной в стремительный поток, где они кружились, словно упавшие звёзды. И воздух был пронизан их ароматом — свежим, сладковато-пряным, с едва уловимой горчинкой, струящимся мягко, точно шёлковое покрывало. Там дышалось удивительно легко и свободно. Словно все твои беды остались позади. Мать говорила, что это было лучшее место на земле.       Неожиданно Клод опрокинулся на спину в высокую траву и прикрыл глаза ладонью; закатное солнце прочертило померанцевые полосы на его лице, покрыв бледно-оливковую кожу тонким слоем позолоты.       — Вы были очень к ней привязаны? — осторожно спросила Эсмеральда.       Губы священника дрогнули, застыв в печальной улыбке.       — Я её обожал, — признался он. — Она была лучшей из женщин, когда-либо ступавших по этой грешной земле. Совершенно непостижимым образом в ней сочетались деятельный ум, спокойный нрав и удивительная доброта. В её сердце было столько тепла, столько нежности… И любви. Чистой. Безусловной. Жертвенной... Её красота завораживала, но при этом была не вызывающей, словно приглушённой. Она будто излучала неземной свет. Особенно мне нравились её волосы — густые, блестящие и такие мягкие! В них хотелось окунуться, как в волны Саргассова моря — тёмные и загадочные. Я часто играл с ними, пропуская сквозь пальцы, пока она объясняла мне какой-нибудь урок или просто читала что-то занятное. Даже самое сложное она умела сделать простым и понятным. Мне никогда не было скучно с ней. Она была не просто моей матерью и наставницей. Она была моим другом. Пожалуй, единственным за всю жизнь. Но отец…       Тут архидьякон умолк и резко выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто ему вдруг стянули горло удавкой. Пальцы руки, до того спокойно лежавшей вдоль тела, судорожно сжались в кулак, вырывая угодившую в захват траву с корнем. Эсмеральда с тревогой ощутила, как воздух вокруг сгустился, словно перед бурей, напитываясь чем-то тяжёлым и опасным. Но Клод лишь ещё раз выдохнул и сказал абсолютно бесстрастно:       — Мой отец считал, что мужчине не годится цепляться за материнскую юбку. Даже если ему всего семь лет. И отдал меня в коллеж. А после делал всё, чтобы мы с ней виделись как можно реже.       — Он что, ревновал вас к ней? Но это так странно! Вы же его сын! Почему? — искренне изумилась Эсмеральда.       — Думаю, потому что меня она любила, — ответил священник. — А его… его просто терпела из чувства долга. И из страха.       Он тяжело сглотнул, мучительно проталкивая воздух в скованное спазмом горло. Девушка видела, с каким усилием он сдерживает бьющую тело дрожь, видела, как вздуваются желваки на скулах и подёргиваются уголки губ. Казалось, что-то дикое и чудовищное ворочается внутри него, пытаясь разорвать хрупкую смертную оболочку и выбраться на волю, истребляя всё живое на своём пути. Пресвятая Дева, что нужно было сотворить с человеком, чтобы он и спустя много лет после смерти своего обидчика так его ненавидел? Даже упоминание Феба не вызывало в священнике такого шквала ярости. Неужели его родной отец был ещё большим мерзавцем? Но внутреннее чутьё подсказывало Эсмеральде, что она не должна спрашивать — он и без того сказал ей вполне достаточно. Потому девушка просто легла рядом и, протянув руку сквозь сочные зелёные стебли, принялась легонько гладить кончиками пальцев его ладонь, по-прежнему стиснутую в кулак. Под её робкими касаниями Клод постепенно успокоился. Наконец он убрал руку от лица и, повернув голову, мягко улыбнулся цыганке, желая показать, что ей нечего опасаться. В его взгляде читалась искренняя благодарность.       — Я никогда не любил этот дом, — сказал он. — Ведь здесь она страдала. И здесь же умерла. Поэтому, когда я пытаюсь представить себе место, где был бы счастлив, на ум сразу приходит тот сад, которого я никогда не видел. И уже вряд ли увижу. Боже... Это так... глупо…       — Совсем нет! — горячо возразила плясунья и несмело добавила: — Мне тоже нравятся апельсины. Но ведь и яблони неплохи. Только взгляните вокруг! Они ведь такие красивые! Правда же?       — Правда, — с безмятежной улыбкой согласился Клод.       С того дня Эсмеральда всё чаще задерживала на нём взгляд. Ей нравилось наблюдать, как закатное солнце затевает игру с тенями на его лице. В нём не было ни капли той щекочущей сладким томлением благородной утончённости, что присутствовала в чертах Феба, но крылась совершенно иная, непостижимая гармония. Что-то неизъяснимо притягательное было в этих широких чёрных росчерках бровей с хищным изломом, в длинном носе с орлиным изгибом, опасно острых очерках скул и жёсткой линии подбородка. Даже сурово сомкнутые тонкие губы с притаившейся в уголках язвительно-печальной усмешкой уже не вызывали неприязни. Порой девушка думала, что не так уж он и стар, особенно для мужчины. Но тут она обыкновенно принималась ругать себя последними словами за так некстати лезущую в голову легкомысленную чепуху. И ничуть он ей не нравился! Просто, проведя столько времени рядом с беднягой Квазимодо, она стала видеть красавца в любом, у кого есть оба глаза и прямая спина. В Клоде не было решительно ничего хоть сколько-то привлекательного. Чего только стоила эта проклятая плешь, которую за каким-то чёртом выбривали всем каноникам! Будто одной рясы недостаточно, чтобы распознать в человеке служителя Господа. Пресвятая Дева, что за дикий обычай нарочно устраивать себе этакое безобразие на макушке, если со временем всё и так поредеет естественным путём? Хотя, если сильно не наклонять голову, то и незаметно. Особенно с его ростом. Он ведь такой высокий. И стройный. Эсмеральда пугалась таких мыслей и поспешно отворачивалась, прячась за пяльцами, чтобы Клод не заметил, как горит её лицо.       В последнее воскресенье июня девушка, едва дыша от волнения, подарила ему омоньер из чёрного бархата, украшенный золотой вышивкой, изображающей закусившего собственный хвост змея в короне. Священник глядел на подарок в немом оцепенении. По его застывшему лицу было совершенно непонятно, расстроился он, или же, наоборот, обрадовался.       — Что, так плохо? — упавшим голосом спросила Эсмеральда, предполагая худшее. И с чего она, глупая, взяла, что её убогая поделка ему понравится?       Но тут архидьякон очнулся:       — Что? Ничуть! Я просто сильно удивлён. Это… невероятно красиво.       Эсмеральда недоверчиво прищурилась:       — Смеётесь? Сами же говорили, что ничего в этом не смыслите!       — Смыслю вполне достаточно, чтобы оценить тонкость работы, — строго отозвался он. — Поверь, мне есть с чем сравнивать. На литургическом облачении епископа вышивка и то грубее. Кто тебя научил?       — Одна добрая женщина из Саламанки, — помявшись, ответила девушка. — У неё была своя швейная лавка возле рынка, где мы выступали. И я ей приглянулась. Сперва она просто угощала меня сладостями, а потом согласилась приглядывать за мной, чтобы я не сидела на солнцепёке, пока мать пляшет. О, как я была довольна, словами не передать! Мне так нравилось глядеть, как она и её работницы шьют. Это было чудесно! Кружевные накидки, бархатные дублеты с серебряными пуговицами, сюрко из иберийской шерсти, отделанные парчой, платья из легчайшего шёлка, усыпанные цветами из жемчуга и золотых нитей. Прелесть! Цыганки никогда не делали ничего подобного. Как-то хозяйка в шутку дала мне пару лоскутков и остатки ниток, чтобы я повторяла за ней. И у меня стало получаться! Будто моя душа всегда лежала к этому. Ведь что танец и песня? Они как воздух. Их нельзя унести с собой, нельзя коснуться. Люди порадуются немного и забудут о них. И обо мне. Словно я тоже воздух. Нет, хуже — пыль под ногами. Стряхнул и пошёл дальше. Зато хорошая вещь, сделанная моими руками, останется и будет радовать их долгие годы. И это так приятно — знать, что какая-то часть меня тоже останется на свете. Что я не пропаду без следа.       Тут она заметила сосредоточенный взгляд Клода и смешалась. Приложив ладони к раскрасневшимся щекам, девушка быстро отвернулась и прошептала:       — Ох, простите! Я опять несу какой-то вздор!       — Это вовсе не вздор, — спокойно возразил архидьякон. — Каждый человек хочет оставить после себя что-то достойное. Чтобы чувствовать, что его жизнь не была напрасной, и он исполнил то, к чему его предназначил Господь. И это большое счастье, когда удаётся найти своё призвание и следовать ему.       Эсмеральда вновь взглянула на него и, несмело улыбнувшись, сказала:       — Знаете, я часто вспоминаю ту женщину. Она никогда не глядела на меня свысока. Не боялась, что я что-то украду или испорчу. И была очень ласковой. Расчёсывала мне волосы и говорила, что я похожа на её дочку, которую забрали ангелы. Однажды она предложила выкупить меня. Убеждала мать, что даст мне лучшую жизнь, научит достойному ремеслу, обеспечит приданым и найдёт хорошего мужа. А та вдруг кинулась на неё, как тигрица, и чуть не выцарапала глаза. Кричала, что не отдаст единственную радость в своей жизни. Их насилу разняли. Дядя тогда крепко бранился. Сказал, что мать — непроходимая дура, и надо было соглашаться.       — А ты сама как считаешь? — неожиданно спросил архидьякон.       Девушка рассеянно пожала плечами и задумчиво протянула:       — Не знаю. Трудно сказать. Наверное, я хотела бы стать швеёй. Но мне бы пришлось разлучиться с матерью. А это ужасно! Спору нет, хорошо жить в достатке — унаследовать славное дело и выйти замуж за юношу из зажиточной семьи. Только кто бы тогда сторговал Джали у мясника? А Пьер? Его же могли повесить! Да и с вами мы бы никогда не встретились.       При этих словах Клод опустил голову и как-то сдавленно произнёс:       — К счастью для тебя.       Эсмеральда приложила палец к губам и загадочно улыбнулась:       — Как знать.       Он поглядел на неё растерянно, будто не мог до конца осознать услышанное. А потом вдруг сказал странно глухим голосом:       — Спасибо. За подарок. Ты… ты и представить не можешь, как много это значит для меня.       Эсмеральда ужасно смутилась и тут же постаралась обратить всё в шутку. Она боялась признаться даже самой себе, как сильно её тронуло признание священника.       Ночами девушку тревожили странные сны. Они заставляли её трепетать, но совсем не так, как кошмары. Она испытывала не столько страх, сколько жгучее любопытство и сильное волнение, как человек, внезапно наклонившийся над крутым обрывом. Эсмеральда опять оказывалась в заколдованной чаще. На той самой поляне, где горел костёр. Но теперь нужда в иллюзиях отпала. Зверь больше не прятался за личиной офицера и являлся к ней в своём истинном облике. Его чёрный плащ, весь покрытый паутиной, стелился по земле, расползаясь щупальцами густого тумана, а в карих глазах пылала преисподняя. Эсмеральде хотелось бежать, но тело отказывалось служить ей, парализованное тягучей истомой. Словно зачарованная, она смотрела, как Клод неспешно приближался, лаская её жадным взглядом, будто раздумывал, как ему поступить с дерзнувшей вторгнуться в его владения смутьянкой. Через миг он опускался на колени подле неё, словно язычник, охваченный священным экстазом перед ликом своего божества. Горячие ладони благоговейно обнимали её стан, невесомо чертили круги на животе и плавно скользили по ногам. Эсмеральда прикрывала глаза, сладко содрогаясь от прошивавших всё её существо ударами молний касаний. Отяжелевший от ночной росы лён бесстыдно облегал её тело, неодолимо искушая и без того безнадёжно увязшего в тенетах порока священника. Его длинные пальцы нетерпеливо подцепляли край подола и настойчиво тянули ткань вверх, отдавая её наготу на откуп прохладе ночного леса и зною его собственного дыхания. Он припадал к ней, ласкаясь порывисто и целуя по-звериному голодно. Эсмеральда блаженно млела, смятённая этим чувственным ураганом. Взбудораженная кровь оглушала рокотом тамбурина, следуя первобытному зову возбуждённой плоти. И девушка с наслаждением покорялась ему. Внезапно Клод рывком притягивал её, принуждая упасть к нему в объятья, и увлекал в траву. С тихим рычанием он льнул к её груди. Тонкие губы обхватывали соски, опаляя влажным жаром, язык упруго скользил по ним, оставляя слюдянисто блестящие в свете пламени нити слюны. Эсмеральда стонала, безотчётно прижимая к себе его голову, зарываясь пальцами в спутанные чёрные волосы, схваченные инеем на висках. А он уже опускался ниже, изводя отчаянной нежностью, клеймя поцелуями горящую кожу, прокладывая незримые тропы от лихорадочно дрожащих ключиц к призывно раздвинутым бёдрам, решительно пробираясь туда, где неукротимо пылало разожжённое им пламя. Плясунья неистово металась, цеплялась за широкие плечи своего мучителя и царапала затянутую в чёрное сукно спину, срывающимся шёпотом умоляя его о чём-то неизведанном и запретном, но до безумия желанном. Внезапно всё сливалось в бешеной круговерти, сплетённой из хаоса движений, запахов и звуков, и низвергалось в бездну.       Проснувшись, девушка яростно колотила подушку, а после, уткнувшись в неё, плакала от стыда и бессилия. Она себя не понимала. Ведь он не нравился ей, совсем не нравился!       В первый день июля Клод пришёл гораздо позже обычного и выглядел каким-то потерянным. Квазимодо, всегда чутко улавливавший настроение покровителя, тотчас поспешил к нему. Между ними завязалась беседа на языке жестов. Горбун настойчиво уговаривал, а священник не менее настойчиво отказывался. Эсмеральда глядела на них с недоумением. Похоже, происходило нечто, во что её посвящать не собирались. Но тут Клод с тяжёлым вздохом кивнул воспитаннику и, повернувшись к девушке, отрывисто произнёс:       — Квазимодо вызвался помочь мне в одном важном деле. Он сейчас уйдёт, а я останусь. Если тебя это смущает, можешь прямо сейчас подняться к себе и запереться.       — Зачем? — удивилась она и твёрдо добавила: — Я вам верю.       Священник облегчённо выдохнул и коротко сжал плечо звонаря. Квазимодо знаком пожелал Эсмеральде доброй ночи и покинул дом. Клод закрыл дверь и продолжил стоять перед ней. Девушку это встревожило. Она подошла к нему и тронула за рукав.       — Пойдёмте к столу. Я сейчас подогрею вам ужин.       Он покачал головой и принуждённо улыбнулся:       — Благодарю, но не стоит. Я не голоден.       Цыганка настойчиво потянула его к креслу у камина.       — Тогда садитесь и рассказывайте, что случилось. И знайте, что я от вас не отстану, пока не услышу правду!       Он послушно сел, но продолжил молчать, отрешённо уставившись в пустоту. И, когда Эсмеральда уже начала терять терпение, вдруг сказал не своим голосом:       — Жеан пропал.       — Ваш брат? — быстро спросила плясунья.       Он кивнул и принялся рассказывать сухими, рубленными фразами:       — Мы поссорились. Как раз в тот день, когда ты подарила мне омоньер. Он пришёл ко мне клянчить деньги. Как обычно. Ёрничал и дерзил. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг так разозлился! И всё ему высказал. Пригрозил, что лишу наследства, если он продолжит так жить. И отрекусь от него. Это было ужасно! Он проклинал меня и кричал, что не просил его спасать, что мне всегда было плевать на него и что лучше бы он умер. И... я… Я ударил его. Дал пощёчину. Боже правый, я ведь никогда его не наказывал! Даже голос не повышал. Он так испугался! И сбежал. Его уже больше недели не видели ни в коллеже, ни на съёмной квартире. Его приятели и хозяева кабаков тоже ничего не знают. Господи! Я виноват, я так виноват…       Клод резко провёл ладонями по лицу и стиснул голову, впиваясь пальцами в волосы на висках. Эсмеральда некоторое время настороженно глядела, как он чуть покачивается из стороны в сторону, а потом уверенно встала со своего места и, подойдя к нему, коснулась плеча.       — Успокойтесь, — как можно ласковее сказала она. — Вы ни в чём не виноваты. Тоже мне событие — оплеуха. Ваш братец ещё дёшево отделался. Хорошая трёпка пошла бы ему только на пользу!       Клод бросил на неё исполненный муки взгляд.       — Ты не понимаешь. Он сказал, что станет бродягой!       Эсмеральда недоверчиво хмыкнула:       — Этот баловень? Чепуха! Скорее жабы запоют соловьями. Он ведь и близко не нюхал, что это такое.       — Вот именно, — мрачно сказал архидьякон. — И потому обязательно угодит в какой-нибудь опасный переплёт. О Господи! Да ведь эти грязные оборванцы могут зарезать его из-за пары су!       — Ну что вы выдумываете всякие ужасы! — возмутилась девушка. — Никто его не зарежет. Арготинцы не звери. Если станет побираться без благословения, христарадники его попросту поколотят. И он приползёт обратно к вам. Ещё и в ногах валяться будет.       — А если он затеялся в карты с какими-то негодяями и проигрался в пух и прах? — не унимался священник. — Квазимодо сказал, что однажды Жеан подбивал его наведаться в игорный притон на улице Юшет.       Эсмеральда нахмурилась:       — Так он туда пошёл?       Клод поморщился:       — Да. И мне это совсем не нравится. Идти должен был я.       Девушка на мгновение закатила глаза, выказав тем своё пренебрежение этой сомнительной затее, и строго сказала:       — Вы должны перестать угрызаться! Если ваш брат там, Квазимодо его приведёт. И, видит небо, я не завидую тем, кто вздумает ему помешать.       Священник лишь тихо вздохнул и опустил голову на скрещенные руки, упираясь в них лбом. Девушка прикусила губу и вдруг громко хлопнула в ладоши, заставив его вскинуться.       — Хватит унывать! Вам нужно отвлечься, — уверенно объявила она. — Сегодня мы с вами будем, как цыгане. Разведём костёр, станем глядеть на звёзды и рассказывать всякие истории. Ну-ка, берите дрова и за мной!       — Слушаю и повинуюсь, — безропотно отозвался архидьякон, поднимаясь с кресла.       В саду они расчистили небольшой пятачок и разожгли огонь. Когда он хорошо разгорелся, Эсмеральда собрала немного поспевших яблок, которые приметила ещё утром, и показала Клоду, как запекать их. Она старалась побольше шутить и нарочно испачкала щёки золой, чтобы заставить его улыбнуться. Вскоре священник заметно расслабился, но всё же выглядел подавленным. И тогда Эсмеральда решила, что нужно удивить его.       — А хотите, я вам погадаю? — заговорщицким тоном предложила она.       Он изумлённо вскинул брови.       — Разве ты умеешь?       Девушка одарила его лисьей улыбкой:       — О, умею ли я? Да будет вам известно, что меня обучал сам наместник алжирского короля, великий кудесник и наследник халдеев, потомок царя Соломона, герцог цыганский и египетский, Матиас Гуниади Спикали. Я предсказываю погоду по полёту птиц, пророчу любовь по картам и толкую судьбу по звёздам. Мне ведомы все тайны подлунного мира, но некоторыми из них я готова поделиться всего за три денье.       — Очень заманчивое предложение. Но, как назло, у меня при себе ни монетки, — с едва заметной улыбкой отозвался архидьякон.       Девушка вздохнула с притворным разочарованием:       — Ну что с вами делать? Придётся поверить в долг. Давайте правую руку.       Неопределённо хмыкнув, Клод протянул ей раскрытую ладонь и Эсмеральда, сосредоточенно морща лоб и хмуря брови в лучших традициях всех шарлатанов, стала водить по ней указательным пальцем.       — Вы человек редкого ума и великих способностей. И через это вам будет большая удача в жизни, — нараспев произнесла она.       — Неужели? Никогда об этом не подозревал, — с нескрываемой насмешкой заметил священник.       Девушка грозно шикнула на него, чтобы не портил игру, и он послушно умолк.       — Вам покровительствует очень могущественный господин, — продолжила она, увлечённо чертя ноготком по паутине линий, складывавшихся в особые знаки. — Он уже властвует над судьбами многих, но жаждет большего. Алчность его неуёмна, нрав коварен, а настроение переменчиво. С таким нелегко сладить, но людей, что докажут ему свою полезность и преданность, он жалует и щедро одаривает. И к вам он будет милостив. Однако у вас будут завистники из числа его приближённых. Они станут строить вам козни.       — Мне стоит остерегаться? — осведомился архидьякон, и от Эсмеральды не укрылся проскользнувший в его голосе неподдельный интерес, смешанный с лёгким недоверием.       Девушка успокаивающе покачала головой:       — Нет, руки у них коротки! Крови они вам, конечно, попортят, но погубить не смогут — сами сгинут. А вы возвыситесь. Только не сразу и не через нынешнего благодетеля.       — Вот как? Почему?       Эсмеральда деловито прищурилась, разглядывая небольшую вилку у основания его безымянного пальца.       — Умрёт он скоро, — немного подумав, сказала она. — И чтоб дела у вас пошли, надо будет угодить его наследнику. А наследник этот, вроде как, обижен на вас за что-то. Но не сильно. Если гордыню смирите и вину свою перед ним признаете, то простит.       Клод несколько мгновений молчал, явно обдумывая сказанное, а потом вдруг язвительно фыркнул и покачал головой:       — Ловко у тебя выходит! Даже я почти поверил. Про принцессу тебе Квазимодо рассказал?       Эсмеральда опешила:       — Что? Нет, не знаю я ни про какую принцессу! О чём вы вообще?       — Хорошо-хорошо, я всё понял, — примирительно произнёс он, заметив, как самопровозглашённая прорицательница обиженно надувает губы. — Богатство и слава — это, конечно, чудесно. Но долго ли я смогу ими пользоваться?       Девушка напряглась.       — Вы хотите знать, сколько проживёте?       Он кивнул и выжидательно склонил голову к плечу. Плясунья поёрзала, устраиваясь поудобнее, и вновь впилась взглядом в его руку, выискивая нужную линию. И похолодела. На основании ладони чётко проступала смертельная метка. По всем признакам выходило, что жить священнику оставалось меньше месяца. Девушка закусила губу и проворно схватила его за вторую руку. Но и здесь было то же самое. Он умрёт. Из-за женщины, что вошла в его сердце. Умрёт из-за неё. Девушка с трудом проглотила вставший в горле ледяной ком. Ей сделалось жутко. Пресвятая Дева, за что?       — Эсмеральда, что с тобой? — осторожно спросил Клод, от которого не укрылось её волнение. — Тебя что-то напугало?       Плясунья встрепенулась и, изобразив шутливое возмущение, воскликнула:       — Ещё как! Первый раз вижу человека, который доживёт до ста лет! Крёстная сила, вы точно колдун!       Он недоумённо нахмурился. А Эсмеральда выпустила его руки и, повалившись на траву, залилась звонким смехом:       — О, видели бы вы своё лицо! Ох, не могу! Учёный человек, а в сказки верите!       — Ну, знаешь ли, ты была очень убедительна, — несколько уязвлённый этим приступом наигранного веселья, сварливо отозвался архидьякон.       Эсмеральда быстро смахнула повисшие на ресницах слёзы — знал бы он, чего ей стоила эта мнимая беззаботность!       — Это просто забавный фокус. На самом деле я не умею предсказывать судьбу. Я же не урма.       — Кто это? — удивился Клод.       — О, это прекрасные волшебницы, живущие высоко в горах.       — Они добрые?       Девушка печально вздохнула:       — Не всегда. У цыган есть поверье, что ночами они спускаются в долины и заходят в дома, где недавно родились дети. Неуловимые и лёгкие, точно дуновение ветра, они неслышно подходят к колыбелям и определяют судьбу младенцев. Их всегда трое — одна добрая, одна равнодушная и одна злая. Какая подойдёт первой, такая доля человеку и выпадет. Потому, когда у цыганки родится ребёнок, в таборе всю ночь жгут костры и поют заклинания, чтобы привлечь добрую.       Тут она легко вскочила на ноги и, отбежав подальше, хитро улыбнулась растерявшемуся священнику.       — А ещё урмы танцуют. Вот так!       Грациозным движением цыганка перекинула через плечо косу и ловко расплела удерживающую её ленту — освобождённые волосы мгновенно рассыпались бурным каскадом отливающих глубокой синевой чёрных локонов, струясь по спине до самой поясницы. Клод зачарованно глядел на неё, не смея тронуться с места. Не отрывая взгляда от его застывшего лица, Эсмеральда игриво сбросила сначала один башмачок, а затем другой. Оставшись босиком, она вскинула руки над головой и неистово закружилась на месте — подол юбки взметнулся, обнажая колени, и раскрылся, словно розовый бутон. Небо и земля слились воедино, сплетённые серебряными нитями созвездий и разлетающимися, будто светлячки в чернильной мгле, огненными искрами. Девушка кружилась всё быстрее, желая изгнать всякую мысль о страшном предзнаменовании, обратить его в глупую шутку и ничтожное суеверие. Ведь это всё не по-настоящему, это лишь выдумка для простаков, а судьбу можно переменить, если приложить к тому много сил и упорства. Она резко остановилась и, обернувшись к священнику, задорно крикнула:       — А между прочим смертный может сделать урму своей женой. Если поймает её, пока она пляшет!       Не дав ему времени на ответ, она снова закружилась вокруг костра, гибкая, изящная и проворная, как оса.       — Пожалуйста, перестань, — севшим голосом попросил Клод. — В траве много сухих веток. Ты можешь пораниться.       Девушка на миг остановилась и, скорчив недовольную рожицу, сердито топнула ножкой.       — Вы несносны! Настоящий враг всякому веселью!       — Эсмеральда, прошу, — снова позвал он.       Продолжая танцевать, цыганка рассмеялась:       — Нет и нет! Я хочу плясать и буду! Ай!       Она упала, схватившись за правую ногу — ту будто проткнули шилом. Священник мгновенно оказался возле неё и подхватил на руки. Он отнёс её к скамье и бережно усадил. Плясунья тихонько всхлипнула. Встав на колени, архидьякон принялся тщательно осматривать её раненную ступню.       — Так больно? — спросил он, ощупывая лодыжку.       Девушка поморщилась:       — Немного.       — Похоже, ты её просто подвернула. Нужно приложить холод.       Она помотала головой:       — Не надо. Само пройдёт.       Продолжая удерживать её ножку в ладонях, Клод поднял голову и улыбнулся:       — Что ж, выходит, я всё-таки поймал урму.       — Выходит, поймали, — стыдливо опустив взгляд, сказала Эсмеральда и, безудержно краснея, зачем-то прибавила: — Но вы ещё не знаете главного условия.       — И в чём же оно заключается? — поинтересовался священник.       Девушка упрямо вздёрнула подбородок.       — Не скажу! Это ужасно глупо. И смешно.       — Тем более рассказывай. Посмеёмся вместе, — не отставал он.       Эсмеральда обречённо вздохнула и неохотно призналась:       — Нужно поцеловать её в ногу.       Клод несколько секунд продолжал смотреть на неё, а потом наклонился и припал губами к её ступне. Девушка онемела от потрясения. Всё тело обдало жаром, словно она вдруг очутилась у раскалённого кузнечного горна. А священник, будто одержимый, продолжал покрывать её ножку трепетными поцелуями. Это было невероятно странно, но удивительно приятно. У Эсмеральды сбилось дыхание и помутилось в голове. Но тут Клод прервался и, взглянув на неё почерневшими от едва сдерживаемой страсти глазами, хрипло спросил:       — Так?       — Не совсем. Нужно в левую, — прошелестела девушка.       Клод осторожно погладил обласканную ножку и, поставив её себе на плечо, взялся за другую, целуя так же страстно. Он плавно поднимался от кончиков пальцев к щиколотке, легко выводя языком невидимые письмена на коже. Эсмеральде вдруг захотелось оказаться распятой его поджарым телом прямо на земле. И наконец сорвать с него этот ненавистный чёрный саван, наглухо застёгнутый до самого горла! Чтобы наяву ощутить то, что преследовало её во снах. Но тут перед глазами, словно вспышка, промелькнуло страшное воспоминание: безжалостная тяжесть, не дающая вздохнуть, истерзанные стальными пальцами запястья, усыпанная алыми полумесяцами укусов шея и запятнанные багровыми кровоподтёками бёдра, грубо разведённые неумолимой силой. И ожидание, мучительное ожидание чего-то неотвратимого, несущего чудовищную боль.       Вскрикнув, Эсмеральда с силой толкнула Клода ногой в плечо, отпихнув от себя. Он покачнулся, но не упал, так и оставшись на коленях перед ней. Девушка живо отпрянула, забираясь на скамью, и, сжавшись в комок, затравленно глядела на тяжело дышавшего мужчину. О небо, что она натворила? Зачем раздразнила зверя?       — Простите. Я не хотела, — обмирая от страха, прошептала она.       Всё так же тяжело дыша и не глядя на неё, Клод покачал головой:       — Не извиняйся. Я позволил себе оскорбительную вольность. За которую прошу прощения.       — Нет-нет, вы не виноваты, — пробормотала девушка. — Но… но мне лучше уйти.       Он кивнул. Эсмеральда спрыгнула со скамьи и вихрем унеслась в дом. Взбежав по лестнице на второй этаж, она кинулась в свою комнату и заперлась. Сердце так и норовило выскочить из груди. Вся дрожа, плясунья зажгла лампу и, опустившись в кресло, спрятала лицо в ладонях. Пресвятая Дева, о чём она только думала? Зачем дала ему надежду?       Немного успокоившись, Эсмеральда умылась, расчесала волосы и, переодевшись, забралась в кровать. Она долго лежала без сна, кусая губы и ворочаясь с боку на бок. Голова её пылала. Почему она была так жестока с ним? Он ведь не сделал ничего плохого. И был так нежен. Наконец, решившись, девушка соскочила с постели и, подбежав к двери, повернула ключ. Будь, что будет! Если он придёт, она его примет. Не станет сопротивляться. Быть может, это и есть её судьба. Она научится любить его. Потому что он заслуживает любви. В его душе вовсе не ледяная пустыня, а прекрасный сад — он просто открывается не всякому.       Эсмеральда уснула только на рассвете. Клод так и не пришёл. Утром девушку встретил Квазимодо.       — Ну как? — с надеждой спросила она. — Нашёл?       Горбун понуро покачал головой.       — А что мэтр?       — Велел оставаться с вами.       Эсмеральда устало вздохнула и позвала звонаря завтракать. Вечером она искупалась и нарядилась. Даже надела жемчужную подвеску с золотым крестиком. Но Клод не явился. Не пришёл он и на следующий день. Эсмеральда не находила себе места. Квазимодо ничего толком не знал, только твердил, что господин очень занят.       Священник пришёл только в конце недели. И выглядел ужасно. Словно мертвец, восставший из могилы. Эсмеральда едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от испуга. Неужели случилось самое страшное?       — Что произошло? Вы нашли брата? — дрожащим голосом спросила она.       Он несколько мгновений смотрел на неё бессмысленным взглядом, будто не понимал ни слова, но потом покачал головой.       — Нет. Но мне нужно с тобой поговорить. Наедине. Это очень важно.       Тут он знаком попросил Квазимодо удалиться. Звонарь, от которого не укрылось странное состояние опекуна, бросил взволнованный взгляд на Эсмеральду. Но девушка сделала успокаивающий жест и он подчинился.       Священник долго молчал, неподвижный и мрачный, как надгробный обелиск. Внезапно он ожил и быстро шагнул к цыганке. Та отпрянула от неожиданности, и Клод замер.       — Послушай, — бесцветным голосом произнёс он. — Я хочу сказать тебе… Только не перебивай меня, прошу! Это очень серьёзная вещь. Речь идёт о твоей жизни. Это вовсе не шутка, клянусь тебе…       Эсмеральда молча кивнула, показывая что слушает. Он продолжил:       — Во-первых, случилось вот, что. Солдаты тебя больше не ищут. Четыре дня назад у моста Богоматери обнаружили утопленницу — молодую девушку с чёрными волосами. И капитан Шатопер, увидев в этом прекрасный случай наконец отмести все ревнивые подозрения своей невесты, грозившей ему разрывом помолвки, опознал в ней тебя. Так что для парижского правосудия ты мертва.       Эсмеральда изумлённо распахнула глаза, сражённая внезапной догадкой.       — Это вы его надоумили?       Он скованно кивнул:       — Да. Но сейчас не об этом. Виселица тебе уже не угрожает. Но на улицах больше выступать нельзя. Кто-то из горожан может тебя узнать. И тогда… Нет, нельзя думать об этом! Впрочем, неважно. Я ведь хотел говорить совсем о другом. Боже, как трудно! Почему так трудно? Ведь я всё уже решил. Я твёрдо решил!       Говоря всё это, священник ходил взад-вперёд перед камином и, вцепившись правой рукой в левое запястье, царапал его ногтями. Девушка вздрогнула, увидев сочащиеся кровью отметины. С каждым мгновение он всё больше походил на того безумца, с которым она столкнулась, только оказавшись в этом доме. Собравшись с духом, Эсмеральда окликнула его:       — Клод, умоляю, не надо так! Вы пугаете меня!       Он остановился и, тряхнув головой, будто сбрасывал невидимую сеть, растерянно взглянул на неё.       — Прости меня. Но я просто… О чём я говорил? Ты не напомнишь?       — Вы сказали, что меня больше не ищут. Но в Париже оставаться нельзя.       Он закивал:       — Да-да, конечно. И поэтому я подумал… Помнишь, ты говорила, что Гренгуар звал тебя с собой в Тур? Вчера я переговорил с прево Парижа и он согласился выплатить причитающееся за мистерию через два дня. С Пьером я тоже поговорил и помог ему снять комнату на двоих в хорошем трактире у ворот Сен-Виктор.       — Я не понимаю, — честно призналась Эсмеральда.       Клод смотрел на неё, как смертник на занесённый над ним клинок палача.       — Ты уедешь с ним. Я уже купил для вас места на подводе, идущей до Блуа.       Тут он спохватился и, отвязав от пояса кошель, силой пихнул его в руки ошеломлённой девушки.       — Здесь восемьдесят ливров. Спрячь и не говори о них никому. Даже Пьеру. Они только твои. Делай с ними, что пожелаешь. Но, ради бога, не возвращайся к цыганам! Такая жизнь не для тебя!       Эсмеральда стояла, как громом поражённая.       — Вы отпускаете меня?       — Да, отпускаю, — тихо выдохнул Клод.       Она подошла к нему вплотную, заглядывая в глаза.       — Почему?       Клод горько улыбнулся:       — Потому что чувство, которое я считал проклятием, обернулось благословением. Оно несло в себе не гибель, но спасение от бесконечных попыток разрушить самого себя. И ты помогла мне понять это. Ты научила меня любить по-настоящему. Любить беззаветно. И я более не мыслю для себя ничего, кроме твоего счастья. Даже если ты будешь счастлива с другим. С тем, кого выберешь сама. Ты больше не ошибёшься. Я уверен.       Он поцеловал ей руку и сразу же отступил.       — Пьер уже ждёт тебя в конце улицы со стороны Крытого рынка. Собери все вещи, которые хочешь взять с собой. Квазимодо поможет донести их.       Эсмеральда покачала головой и, сняв с шеи подвеску, протянула ему вместе с кошельком.       — Возьмите. Я не могу принять это.       — Нет, — строго ответил Клод. — Оставь. Это меньшее, что я могу сделать для тебя.       Она несмело кивнула, чувствуя, как на глазах вскипают слёзы.       — Тогда мне больше ничего не нужно. Я могу проститься с Квазимодо?       — Конечно.       — Спасибо!       Низко опустив голову, Эсмеральда прошмыгнула мимо него в кухню, где дожидался звонарь. Не говоря ни слова, она подбежала к нему и обняла. Квазимодо, не ожидавший такого проявления чувств, опешил. Девушка отстранилась и улыбнулась ему сквозь слёзы:       — Ты очень хороший. Я буду скучать. Береги господина.       — Вы уходите? — с невыразимой печалью спросил звонарь.       Плясунья кивнула:       — Да. Так будет лучше.       Квазимодо засопел и удручённо повесил свою огромную голову. Плясунья в последний раз коснулась его плеча и вернулась в большой зал. Клод стоял спиной к ней, упираясь руками в каминную полку. Его высокая фигура болезненно сгорбилась, словно ему стоило огромных усилий удержаться на ногах. Эсмеральде внезапно захотелось броситься к нему и крепко прижаться. Но священник, услышав скрип половиц, полуобернулся и резко выставил руку перед собой, не позволяя ей приблизиться.       — Нет! Всем святым заклинаю, не касайся меня! Я собой не владею. Уходи. Прошу, уходи.       Эсмеральда взглянула на его ладонь; контуры смертельной метки проступили ещё чётче. Его жестокий бог гневался и желал наказать за нарушенный обет. Она должна уйти из его жизни. Тогда всё будет хорошо.       — Прощайте, — прошептала девушка и, распахнув тяжёлую, окованную железом дверь, выбежала наружу.