Худая весть

      Время утренней трапезы. Слуги подносили к нам еду и питье, но мне в горло ничего не лезло, воротило и от каши с ягодами, и от ячменного хлеба, и от варенных яиц. Все мысли мои занимал случайно услышанный разговор между бабушкой и матерью. Какое решение примет княгиня? Чем оно для нас обернётся? Освятимся мы все в итоге али нет? И почему остальные этого не знают? Почему бабушка не рассказывает?       Я оглядела собравшихся. Мы всегда трапезничали в тесном кругу семьи: бабушка-княгиня во главе стола, мама, наследная тетушка со своим мужем, их сын. Из ближнего круга не хватало младших сестер — не доросли еще, чтоб сидеть за взрослым столом.       — Олена, все хорошо, али захворала? — поинтересовалась мать.       — Все хорошо, матушка… Просто, есть не хочется.       — Надобно тебя замуж отдавать давно, глядишь повеселеешь, — усмехаясь молвила тетка, ответно я лишь закатила глаза. — Матушка, ты ведь хотела в этом году выдавать ее? — обратилась она к княгине.       Гутруна, блеснув золоченными браслетами, отломила ломоть ячменного хлеба и окунула его в соль.       — Да, водила я разговор с Новоградским князем. Его средний сын как раз подходит по возрасту.       — При всем уважении, матушка, — вступила в разговор моя мать. — Но сынок новоградского князя в свои юные годы уже прославлен весьма дурным характером. Олена, конечно, умная девушка и может за себя постоять, но я дам свое согласие, только если он примет наши условия.       — Не думаю, что князь Всеслав согласится с наследованием по линии матери, — вмешался в разговор муж тетушки. — Традиция сия жива только в Беловице, и то не все ей следуют.       — У него уже есть взрослый сын и внуки, наследия он своего не теряет, нам просто нужно надавить, — противостояла мать.       — Злата! — строго осадила Гутруна. — Нам нужен союз с ним, чтобы выступить силой супротив Елисея и его треклятой церкви, когда тот решит на нас напасть. Его земли стараниями Софийской империи уже почти оправились. Вот-вот и он пошлёт свои войска в окрестности!       — А разве не желает союза сам Всеслав? Сколько в землях его колдунов и ведьмовских ковенов? До сих пор он укрывает драконьих жрецов Велеса у себя. Нам одинаково нужен этот союз, так почему мы должны уступать? Мы несем в себе кровь рода Богомировых по отцу и рода Детей Моря от тебя. Оба в разы старше и величественней!       — Мне нынче решать судьбу рода, не тебе! — пригрозила бабушка, а затем, чуть сбавив раздражение, добавила. — Ты, конечно, старшая жрица, но не княгиня. Наследие нашего имени у нас уже есть, — далее её голос вовсе смягчился. — Было бы другое время, я бы, безусловно, не выдала Олену по отцовым законам, однако, сама понимаешь, не до торгов нам сейчас. К тому же, нам нужен свой человек в Новограде.       Я бы ужасно соврала, если бы сказала, что не задевают меня эти разговоры. Душа моя начинает закипать, когда речь заходит о замужестве. Причем таком, в котором я, покинув родные края, должна уйти в мужний дом и даровать своим детям отцовское имя и род, навеки оставшись в забытьи в памяти грядущих потомков. Злоба грызла от того, что такую судьбу из семьи уготовили лишь мне одной.       — От ваших разговоров не то, что есть не хочется, даже жить не хочется! — не сдерживая свой гнев, я резко встала со стула. — Торгуетесь судьбами как разменными монетами! Берете наши нити и пытаетесь связать неведомо что! Смотреть тошно, — я взглянула на бабушку. — Ты не Макошь, чтобы решать за меня как прожить мне жизнь! И коли никто ныне не властен над великим полотном, я собственной волей определю свою судьбу!       Язык иной раз служил мне врагом. Где-то глубоко я понимала, что зря повысила тон на бабушку… Я ожидала наказания, подобное она никогда не спускала с рук. Но разве можно терпеть ту тревогу внутри, что готова разорвать на части? Мне уже было всё равно. Однако к моему удивлению она усмехнулась.       — И какую же судьбу ты избрала для себя? — за усмешкой последовал холодный взгляд, от которого душа падала в пятки. Я опустила взор. Бабушка вращала в руках посеребренный кубок работы северного народа. Вероятнее всего увезла она его ещё в годы своей юности.— Ну? Язык проглотила?       — Я хочу продолжить материнский путь и посвятить себя сохранению оставшихся сил нашей богини… сохранению её памяти, — немного остыв молвила я. — Не верю я, что силы её угасают, — я посмотрела на удивленную мать. — Я думаю… можно что-то придумать.       Я не обращала внимание на смятение окружающих, я смотрела лишь на бабушку, ожидая её ответа. Княгиня с застывшей вялой улыбкой глядела на посеребренный кубок, поглаживая его пальцами. И так остались слова мои без ответа, ибо в нашу комнату ворвался взмыленный слуга.       — Госпожа Гутруна, прибыл отец Никифор!

***

      Отец Никифор — настоятель церкви Врага в наших землях. Служители его жили в Беловице ещё задолго до Исхода богов. Отстроили они храм и поклонялись Трёхликому, а мы позволяли мирно существовать, не видя никакой опасности. Сильно ошибались. Прежний настоятель получил по заслугам, храм его пожгли, однако вскоре пришлось вновь впустить Врага в наши земли, дабы не объявили нас в ереси и не пошли войной. Никифор не сразу сладил с нами, но со временем договорился с Гутруной.       —... со слов гонца, письмо, которое я получил сегодня, отправлено пару шестидневиц назад. Они прибудут в Беловицу со дня на день.       Я глядела на него со стороны княжеского трона, на котором восседала моя бабушка. Никифор носил длинную острую седеющую бороду до пупа, несмотря на старость, был высокого роста и широким в плечах. В юношестве он состоял в дружине, а воцерковился еще за десять лет до второго сошествия Триединого. Настоятелем церкви в Беловице сделали его, поскольку знал он грамоту и уродился на здешней земле. Как многие слуги Врага в мирской жизни он надевал исключительно чёрную одежду, доходящую до пят, а на шее блестел золотом круг, что являлся символом церкви.       — Чье войско будет при них?       — Ничьё, княгиня. Прибудут они вдвоем — богослов и ученик.       В разговор вступила моя мать, сидящая по правую руку княгини:       — Быть того не может, нынче леса таят множество опасностей. Если не чудовище нападёт, то разбойники загубят.       — Всевышний сохранит им жизнь, коли на то будет его воля, — Никифор отвечал не глядя на неё. Частенько он делал вид, словно нас не существовало. — И не стоит забывать, что не простые паломники держат путь, а сам Феоктист Дарийский — богослов, святитель Елисея, бывший владыка Священного войска Господня.       — Знаю я кто он. Не стирай свой язык понапрасну, перечисляя его титулы, — отмахнулась она. — И всё же с трудом вериться мне в то, что придёт он сюда с одним лишь учеником. За таким человеком должна следовать свита.              — Феоктист — богослов, что отринул от себя блага церкви. Живет скромно и ведёт обыденную жизнь, иначе рискует потерять свою силу. Он — очень серьёзный человек, который посвятил всего себя Господу, и я уверен, что идёт он сюда не просто так, — со значением он бросил взгляд на мою мать и вновь посмотрел на княгиню. — Я бы промолчал, не будь ты мне добрым другом. И надеюсь, что дружбу мою ты сохранишь и оценишь по достоинству.       — Я этого не забуду. Ступай. Я позволила себе пробурить его спину самым небрежным взором. Не было у меня уважения к тем, кто готов предавать интересы своего бога. Коли желала церковь нас изничтожить, значит и служители её должны следовать её воле. Так было честнее. А от таких людей как он, не ведомо, что ждать. Жил он для одного лишь себя, ни для бога своего, ни для княжества нашего, а, значит, может и предать. Скользкий, как уж. Тронный зал остался пустым за исключением нас и охранявших его кметей. Гутруна постукивала ногтями по подлокотнику трона. Все ожидали её слов, однако она молчала, потому я решила нарушить тишину: — Ты веришь ему? — Да, — простодушно ответила она, словно доверять этому человеку было обычным делом. — У Никифора нет причин обманывать нас. Коли Феоктист увидит капище со следами принесенной жертвы, ему не поздоровиться. Богослов в первую очередь едет к нему, а во вторую ко мне. Попробует убедить меня освятиться, — чуть закатила она глаза. — Странно это всё, — заговорила матушка. — Ничего хорошего не предвещает. — Мы ведь можем его убить? — спросила тётя, что сидела по левую руку матери. — Чтобы дать повод церкви Триединого извести нас? Нет, того они и ждут. И Елисей, и его софийская жена.. Но, — она назидательно подняла указательный перст, — даже если сейчас он придёт один, за ним последует армия, — княгиня встала. — Решили они не проливать реки крови на сей раз. Дали нам время… Иначе бы писем не отправляли. Гутруна задумчиво расхаживала по залу, пока все остальные тяжело думали. Даже мой вечно заведённый двухродный брат задумчиво хмурился. — Отворотные знаки, начертанные кровью на амбарах, капище на пригорке за городом, — заговорила тётушка, — жрецы по улицам ходят, не скрываясь… — А некоторые могут попробовать умертвить Феоктиста из чувства праведной мести. Ведь это он призывал серафимов и указывал им путь до богов, — дополнила мать. — Да, ковену в городе оставаться нельзя, — Гутруна остановилась на середине зала и обернулась к нам. — Капище надобно очистить, символы на амбарах сокрыть и стереть те, кои сокрыть нельзя. — Она мрачно посмотрела на матушку. — После этого все жрецы должны покинуть город и сотворить то, что должно было сделать давно. Несогласных следует предать погибели, воссоединив с богиней.