14 глава. Разорванные сумерки

— Знаешь… сегодня ночью… лучше не приходи.

— Я тебя не оставлю.

— Тебе покажется, что мне больно. Покажется даже, что я умираю. Так уж оно бывает. Не приходи, не надо.

© Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький Принц»

      Весь следующий день Драко ее игнорировал, будто Луна превратилась в один из походных мешков, который нужно доставить в пункт назначения в целости и сохранности согласно договору.       С утра он начал заниматься работой, для начала вытряхнув все содержимое их походных мешков на плоский камень. Луна краем глаза наблюдала за ним из тени палатки — Драко сидел на корточках, низко наклонив голову, так что грязные от пустынной пыли волосы падали на лоб, и пересчитывал жестяные банки.       Стук металла о сланец сухо разносился по лагерю; он пересчитал все один раз, потом переставил местами и пересчитал заново, хотя это было совершенно не нужно — с учетом найденного аварийного пайка еды им двоим при экономном расходе хватило бы минимум на две недели.       Закончив с банками, он принялся проверять снаряжение. Перешнуровал ботинки. Дважды перевязал ремни на мешках, проверяя узлы на прочность. Когда солнце поднялось к зениту и отвесные скалы перестали давать тень — молча, без единого взгляда в ее сторону подошел к палатке, взял два свободных колышка и натянул над входом кусок брезента, создавая дополнительный навес. Демонстративно — так, словно выполнял тяжелую и неприятную повинность, чтобы доктор Лавгуд не схватила тепловой удар до того, как они доберутся до юристов.       В районе двух часов дня Драко соизволил приблизиться к навесу и опустил на брезент у ее колена кружку прохладной воды из колодца и половинку галеты с куском холодной жирной тушенки. Смотрел он при этом куда-то в район ее плеча, и Луна думала, он промолчит, но он сказал:       — Ваша порция, мисс Лавгуд.       Только поэтому она процедила в ответ:       — Благодарю, мистер Малфой.       Специально произносить имена было совершенно необязательно, он просто явно подчеркивал, насколько ему на нее плевать, так что она сделала ответный ход. Похоже, это его уязвило: Драко резко развернулся, вернулся к камню у края колодца и швырнул в рот свою часть галеты, проглотив за три укуса.       Луна съела свою порцию, пытаясь после рисовать в дневнике рудиментарные ноги древнего кита, но вместо этого получалась карикатура на обиженного Драко.       Это был какой-то полный идиотизм.       И ладно, если бы он не умел извиняться в принципе! Тогда бы Луна принимала это к сведению, и могла бы быть немного… более понимающей — но он просил у нее прощения, и ни разу не рассыпался. Что изменилось? Или, если они переспали, ее просто можно не считать отдельной личностью? Теперь она его собственность?       Она же признавала свою неправоту и понимала, что обвинения про балерин и чеки были испуганной выдумкой ее собственного разума — она испугалась того, что между ними произошло, и превентивно ударила его, возможно, по самому больному, обвинив в корысти без единого доказательства, и это было несправедливо и жестоко, но… почему он сразу не мог дать ей понять, что это причиняет ему боль?       Ладно, может, тот его рык и был той самой болью, она уже тогда заметила болезненные искры в его глазах, но… а о ней он вообще подумал?       Да, она переспала с ним по личному выбору, не потому, что хотела замуж или еще что-то. Да, она вела себя недопустимо для девушки чувственно, чем наверняка уронила себя в его глазах. Да, она, может, хотя и не устроила сцен, но ожидала чего-то… чего-то, кроме молчания и снисходительного подтрунивания, но он вел себя именно так, будто добился своего и больше не видит смысла быть вежливым.       У нее же это был первый раз, в отличие от него. Он же это знал!       Хотя… ей не было больно, она сказала о своем желании вслух, она буквально сорвала с него штаны, и, может, он подумал, что у нее уже все было?       Она сказала, что не знает, как, и он знал, что она не умеет притворяться, особенно в таких вещах и в таких ситуациях, но что, если он решил, что у нее не раз были чувственные ласки с оксфордскими студентами на задних сиденьях «роллс-ройсов»? Девушки из хороших семей позволяли себе далеко заходить со своими поклонниками, сохраняя формальную девственность для алтаря… Это бы идеально ему объяснило, откуда у нее такая смелость.       Луна решительно перечеркнула карикатуру на Драко. Немного подумала и принялась зло штриховать поверх, стирая его лицо.       Ну и пожалуйста! Ну и не надо! У нее есть киты, у нее будет весь мир, если она выживет…       …стоп.       Если она выживет. А если нет?       Ей не хотелось прогнозировать худшее, но в ее руках находились ценнейшие данные. Ситуация могла развернуться как угодно. Пока с ней все было в порядке, но пустыня непредсказуема, здесь есть змеи и скорпионы, и шакалы, и она может подхватить какую-то болезнь, или куда-то упасть, или со скалы что-то упадет на нее, и Драко, конечно, обещал ее защищать, но он не всесильный и может не успеть, а теперь он и стараться не будет, как раньше.       Он тоже мог погибнуть, но тогда все было бы намного проще и намного хуже: без него Луна не протянула бы в пустыне и двух дней. Максимум не более четырех. Но если все сложится так, что она погибнет, а он выживет, и у него на руках будут киты, и он сможет вернуться в цивилизацию… нужно было срочно озвучить ему инструкции. Ее гибель не должна уничтожить научный прорыв.       — Драко, — позвала Луна, наплевав на гордость; по имени она его назвала машинально, но назад забрать было невозможно и пришлось это перенести.       Сразу он не обернулся, но секунд через пять медленно повернул к ней голову.       — Что, Лавгуд? — голос звучал хрипло от долгого молчания и сухого воздуха, и уже без злых ноток — скорее устало. И это «Лавгуд» явно как специальная шпилька, мол, ты сдалась, а я не намерен, побегай за мной, умоляй, тогда я, может быть, подумаю, готов ли на брак с одной спальней.       — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно и считать кем угодно, — Луна почти угрожающе ткнула карандашом в его сторону, — но слушай меня внимательно. Если я здесь умру, ты заберешь этот дневник и мешок с образцами.       Драко не шевелился, глядя на нее из-под растрепанных светлых волос. Он точил нож, и лезвие, замершее на сланце, тускло ловило багровый отсвет заката.       — Здесь, на тридцать седьмой странице, — Луна решительно перелистнула исчерканный лист и постучала пальцем по строчкам, — четкие координаты расщелины. Ориентиры, глубина залегания костей, описание стратиграфических слоев. В моем мешке в боковом кармане лежат три флакона с шеллачным лаком. Кости скелета очень хрупкие. Пропитай каждый скол лаком, обмотайтпапиросной бумагой и переложи сухой травой. И самое главное — как только доберешься до первого французского телеграфа, отправь развернутую телеграмму на Бейкер-стрит и лично профессору Вудворду в Музей естествознания. Текст я запишу на обороте. Мир должен узнать, что киты были в Сахаре, и что это открытие принадлежит мне, до того, как эти кости пересекут границу. Обещай мне это, — она нервно усмехнулась, и добавила, — я же все-таки твоя кузина.       Драко смотрел на нее, переваривая услышанное.       То есть, Луна решила, что после утренней ссоры она ему настолько безразлична и отвратительна как женщина, что он из чистой мстительности или равнодушия готов бросить в песок ее главный научный труд, и даже апеллирует к их детскому родству, чтобы он просто… остался джентльменом и имел совесть?       С глухим стуком он отложил сланец на каменный бортик колодца. Вогнал нож в ножны. Встал. Его высокая фигура полностью скрыла остатки багрового заката, бросив на палатку длинную тень.       Сделав два шага вперед, Драко остановился так близко, что она почувствовала исходящий от него жар и увидела, что глаза у него потемнели от ярости.       — Замолчи, — тихо, но так веско, словно припечатал, произнес он. — Просто закрой рот.       Драко резко протянул руку — Луна подсознательно дернулась — и твердо перехватил ее запястье. Не больно, но так, что вырваться было невозможно.       — Во-первых, контракт пилота обязывает меня доставить тебя в Каир живой, — раздельно выплюнул он ей прямо в губы. — И я выполню этот контракт, даже если мне придется тащить твою упрямую ученую корму на собственном загривке через всю Сахару. Вместе с твоим лаком, твоей папиросной бумагой и твоими чертовыми телеграммами. Ты поняла меня? Никаких «если я умру». Ты выберешься отсюда.       «Ученую корму». Снова! Луна чуть не зашипела вслух. Ну кто так И говорит с любимой женщиной? Да папа скорее прикусил бы себе язык, чем назвал маму так, а для Драко это будто норма!       Он чуть сильнее сжал ее руку, не позволяя отвернуться.       — А во-вторых… Какая, к черту, кузина? Ты действительно думаешь, что после той ночи… я могу смотреть на тебя и вспоминать наши детские гостиные? Прекрати нести чушь. Если ты решила набрать в рот песку или подхватить лихорадку, просто чтобы оставить меня здесь одного — забудь. Я твоего папу Ксенофилиуса из-под земли достану, но заставлю его сжечь этот твой дневник. Я украду твоих китов. Напишу на обложке «Драко Малфой» и заберу все лавры себе. Поэтому, если хочешь свой триумф — оставайся живой. Живой, Луна. Поняла меня?       Луна чуть не рассмеялась ему в лицо. Он серьезно? Он правда думает, что она может попытаться умереть только потому, что его высочество Малфой ее не замечает?       — Делай, что хочешь, — процедила она. — На самом деле мне будет уже без разницы. Просто в случае чего не допусти, чтобы кости повредились, иначе открытие не достанется никому. И я не собираюсь умирать, но должна предвидеть все варианты развития событий.       Хватка на ее запястье разжалась — пальцы бессильно скользнули вниз и Драко отступил на полшага назад, словно она его ударила.       Это было по-настоящему больно — то, что она говорила. То, как она это говорила. Она была напугана, измотана и почему-то готовилась к худшему, и ему хотелось обнять ее и заставить замолчать, но между ними весь день стояла такая глухая стена, что он просто не решился переступить эту черту.       — Перестань, — очень тихо и почти умоляюще сказал Драко. — Пожалуйста, Луна. Перестань. Ничего не случится с твоими костями, и с тобой ничего не случится. Я здесь. Я караулю.       Внутри Луны что-то дрогнуло — он же, кажется, правда за нее боялся. Но… боялся, и что? Что это меняло? Невозможно разлюбить человека по щелчку. Он все еще любил ее, но изменил к ней отношение. И все.       Драко отошел к колодцу и сел на каменный бортик, но точильный камень в руки больше не взял. Револьвер так и остался лежать у него на коленях, и он просто замер, уставившись в пространство перед собой, превратившись в молчаливую мрачную тень.       Луна отвернулась, продолжив заштриховывать карикатуру.

***

      Небо приобрело чернильный цвет — лишь на западе тлела узкая закатная кромка. Воздух стремительно остывал. В обманчивой полутьме очертания скал у подножия горы начали размываться, превращаясь в гротескные фигуры. Терновник у колодца затих, песок стал серым и холодным, и в лагере воцарилась та звенящая тишина, которая бывает только в пустыне перед наступлением полной темноты — время, когда каждый звук разносится на мили вокруг, а зрение начинает обманывать, принимая тени от камней за живые силуэты.       Драко неподвижно чернел на бортике колодца, похожий на каменное изваяние.       Луна старалась о нем не думать, но мысли все равно упрямо лезли в голову. Психоаналитики сказали бы, что ее мозг защищается от невыносимого стресса, страха и уязвленного эго — поскольку ей слишком больно думать о том, что Драко отверг ее как женщину, ее психика трансформировала эту эмоциональную боль в навязчивый прагматизм. Мнение Пьера Жане по этому поводу нравилось ей больше: он утверждал, что навязчивые мысли атакуют человека, когда его нервная система истощена (а Луна была истощена пустыней, жарой и недавней потерей Маленького принца). Когда уровень ментальной энергии падает, разум теряет способность удерживать фокус на реальности и проваливается на низший уровень — уровень бесконечной, бесплодной ментальной жвачки, сомнений и перепроверок.       Она пыталась анализировать собственное состояние, но неизбежно упиралась в какой-то абсурд вроде «какого черта он просто сидит». Ну сидит человек и сидит, он что, должен танцевать чечетку?       У нее даже злости уже почти не было. И раскаяния не было, ничего не было. Пусть думает о ней, что хочет, пусть делает, что хочет, женится, не женится, не обращает на нее внимания, кричит за логичные предосторожности… да пусть хоть лопнет. Сидит, как горгулья на соборе Нотр-Дама. Памятник собственной гордости.       Клод Фролло в «Соборе Парижской Богоматери» не стал бы даже слушать ее обвинения в балеринах. Клод бы упал перед ней на колени (это было немного слишком, конечно, но вся его суть, как персонажа, была в «немного слишком»), и закричал, как сильно любит ее, умоляя не отворачиваться. Он бы сжег весь Париж, весь мир, себя и ее, но не отвернулся бы. Он бы боготворил ее, а не смеялся.       А этот… сидит.       И когда она заговорила о смерти… она не угрожала ему, она давала инструкции, и он испугался, она видела. И что?       Мысль, соскользнув с готических шпилей Нотр-Дама, понеслась дальше по книжным полкам, перемахнула через Ла-Манш и застряла где-то посреди вересковых пустошей Йоркшира.       Хитклифф из «Грозового перевала».       Когда Кэтрин умирала, Хитклифф не пытался казаться благородным или разумным. Он бился головой о стволы деревьев, умолял ее призрак преследовать его, сводить с ума, но не оставлять одного, он выл, как раненый зверь, проклиная ее за то, что она бросает его, и одновременно боготворя.       Если бы Хитклифф услышал от своей Кэти инструкции про шеллачный лак и три письма на каирский почтамт, он бы швырнул этот дневник в костер. Он бы растер эти несчастные кости китов в порошок прямо у нее на глазах, просто чтобы доказать: весь мир, вся наука, все прорывы человечества — это дешевая известковая пыль по сравнению с одной-единственной секундой ее жизни. Он устроил бы из ее возможной гибели грандиозный, страшный, ослепительно красивый апокалипсис, разрушил бы все вокруг, вырыл бы могилу руками, но не стоял бы столбом.       А этот… сидит.       Нет, если бы он сжег дневник и тем более кости, Луна бы сама его прикончила. Но все равно!       Сделав очередной сумасшедший кульбит, мысль снова устремилась во Францию, но на этот раз в Лувр, в шестнадцатый век, к ла Молю из «Королевы Марго».       Вот кто стал бы идеальным контрастом этому каменному истукану у колодца. Если бы ла Моль — этот неистовый, нежный, безумный католик — услышал от своей Маргариты хотя бы намек на смерть… Он бы упал перед ней на колени в песок, обхватил бы ее тонкие лодыжки руками и разрыдался, умоляя ее не умирать с таким отчаянием, словно она делала это прямо сейчас. Он бы хватал ее за руки, заглядывал в глаза и клялся всеми святыми, что его душа покинет тело в ту же секунду, когда ее не станет.       А этот… сидит!       Хоть бы спросил, не холодно ли ей. Или не хочет ли она пить. А то за жизнь ее он испугался, а по факту — вдруг она замерзнет, подхватит ту самую лихорадку и все, он привезет папе ее кости вместе с костями базилозавра. Он вообще подумал, что будет с ее родителями?       Луна даже головой встряхнула, осознав, как глубоко докопалась. Это была ее проблема: она анализировала все на свете и себя в том числе, а здесь у нее было мало объектов для изучения и все мысли закономерно утекали внутрь. Оттуда она и вытащила тех балерин и целую конспирологическую теорию заговора про их брак.       Кстати, о балеринах.       Мысль сделала новый кульбит, подсовывая ей старую сказку Андерсена. Стойкий Оловянный Солдатик был калекой, безногим куском дешевого металла, и они с бумажной танцовщицей даже ни разу не разговаривали за всю жизнь, но когда его швырнули в топку, он просто молча сгорел вместе с ней, превратившись в маленькое оловянное сердечко.       А этот…       Луна открыла глаза и исподлобья посмотрела на темную фигуру у колодца.       Этот живой. Здоровый. Сильный. И он просто сидит. Ни готического пожара, ни французских слез, ни даже дурацкого оловянного сердечка.       Стало совсем темно. Первые колючие звезды высыпали над горой.       Вдруг Драко резко вскинул голову, устремив взгляд куда-то в сторону темнеющих скал у подножия горы.       Сквозь обычный шорох вечернего ветра Луна услышала короткий хруст сланцевой крошки под чьим-то весом. Совсем близко. Будто кто-то наступил на мелкий камень за чертой лагеря и сразу же замер.       Одним слитным движением Драко бесшумно соскользнул с бортика колодца на песок.       — Не шевелись, — шепотом приказал он.       Короткий росчерк вспорол сумерки.       Что-то маленькое и стремительное, как разогнавшийся шмель, с мягким стуком вонзилось в кожаный бок походного мешка в паре дюймов от ее колена. Почти одновременно с этим из темноты между валунами донесся глухой хлопок.       Луна похолодела. Здесь были люди, они недавно слышали кого-то… Погонщики бывают разные, одни торгуют финиками, другие — людьми… она бы им понравилась… молодая, светловолосая… они таких здесь в жизни не видели…       В один прыжок Драко перемахнул разделявшие их метры песка и сбил ее с ног, укрывая собой от темноты. Над их головами в ту же секунду с противным шелестом пронеслось еще что-то мелкое, срезав полотняную растяжку.       Палатка глухо просела.       — Ни звука, — прорычал Драко Луне в губы, навалившись на нее всем весом.       Луна в ужасе распахнула глаза. Дротики… это были дротики? Это был не свист пули и не грохот разбойничьего карабина… Тогда…       Кто?       Туареги? Нет. Только не туареги. Рыцари пустыни презирали скрытое оружие, их кодекс чести требовал стали, открытого боя и звенящих французских карабинов. Дротики и духовые трубки — это визитная карточка совсем других людей.       Южане. Охотники Негрило? Или племена Сана… бушмены. Бесшумные невидимые следопыты, способные читать следы на голом камне, их часто нанимали богатые европейские сафари или научные миссии в Южной Африке, и если их наниматели погибли в песках или бросили их, эти люди могли сбиться в бродячие группы, промышляя грабежом мелких стоянок у колодцев.       Таких стоянок, как у них.       Хуже было другое. Они не использовали огнестрельное оружие, чтобы не привлекать патрули Иностранного легиона, а легкому дротику из тростника не хватало убойной силы, чтобы свалить крупного зверя или человека, и значит, на них был яд. Сок суккулентов или токсин из личинок диафридия. Одно касание, одна микроскопическая царапина на коже — и все.       Свободной рукой Драко вслепую рванул ее за плечо вниз, затаскивая за корень старого терновника и каменное основание колодца, и снова вскинул револьвер.       Грохот сорок пятого калибра разорвал звенящую тишину с такой силой, что у Луны заложило уши. Вспышка порохового пламени озарила рваные края скал. Драко выстрелил дважды, целясь на вспышки и звук, оглушительное эхо покатилось по склонам горы, и где-то среди валунов раздался короткий гортанный крик.       Из синих теней между камнями, отделяясь от скал, выскочили трое — маленькие, жилистые, почти нагие; в их руках в свете первых звезд тускло блеснули длинные костяные ножи.       Так могли выглядеть только пришлые. Охотники Сана. Те самые бушмены, выдернутые из своих южных саванн британскими или бельгийскими нанимателями и выброшенные на произвол судьбы посреди великих песков.       Драко выстрелил в третий раз, целясь в центрального. Тот споткнулся, рухнул, пропахал лицом песок, но двое других были уже в десяти шагах. Он нажал на спуск в четвертый раз — осечка. Дешевый отсыревший патрон, купленный на каирском базаре, подвел в решающую секунду.       — Черт! — прорычал Драко, отшвырнув бесполезный кусок металла.       Луна прижалась спиной к корню терновника; происходящее казалось каким-то жутким диковинным сном. Время словно замедлилось.       В руке Драко сверкнуло лезвие ножа.       Он перехватил первого на лету, ушел от удара костяной иглы и жестко полоснул острием по чужому горлу. На песок брызнуло что-то темное, тело обмякло и рухнуло, и Драко развернулся ко второму.       Это не было красивым фехтованием. Это была грязная жестокая бойня.       В памяти Луны вспышкой магниевой лампы воскрес Лондон. Два года назад. Закрытый офицерский клуб на Пикадилли, запах дорогого паркета, начищенной латуни и свежего мела, и Драко Малфой на фехтовальной дорожке — безупречный, ослепительно-белый, в накрахмаленном защитном колете. Его движения тогда казались Луне верхом изящества: идеальная академическая стойка, безукоризненный салют клинком, математически точные выпады рапиры. Звон стали о сталь, вежливые аплодисменты джентльменов в смокингах, строгие правила и белая линия, за которую нельзя заступать…       Здесь правила сдохли.       Драко дрался как дикое, загнанное в угол животное. Никаких изящных позиций или красивых защит — он просто хрипел, использовал свой вес, шел напролом через летящий песок, они катались по земле, Луна не понимала, кто где, ранен ли Драко, побеждает или умирает, и если он умрет…       Если он умрет, она так ему и не скажет…       О нет, у нее не будет времени на страдания. Ее убьют в следующую же секунду, и хорошо, если так, если убьют сразу, потому что она женщина.       Драко глушил чужие гортанные вопли, одной рукой держа бушмена за горло, другой наносил короткие, частые, бешеные удары ножом под ребра — один, второй, третий — пока фигура под ним окончательно не затихла.       Тогда он поднялся, весь перепачканный в крови и песке — и вдруг резко крутанулся на месте вокруг своей оси. Из-за угла палатки как раз выныривал четвертый, уже держа у губ длинную деревянную трубку.       Наотмашь Драко швырнул нож вперед. Лезвие перевернулось в воздухе, с глухим стуком вошло точно в грудную клетку, и бушмен замертво повалился навзничь, придавив собой брезентовую растяжку.       В лагере воцарилась звенящая тишина.       Пахло едким порохом, остывающим песком и горьким, металлическим запахом свежей крови. На песке чернели четыре неподвижных тела. Руки Драко мелко дрожали, лицо казалось страшной бледной маской, на щеке остались темные брызги, реглан висел лохмотьями на левом плече.       Шагнув к убитому у палатки, он с противным звуком выдернул свой нож из плоти, повернулся к Луне, глядя на нее абсолютно дикими безумными глазами, и сделал два шага в ее сторону, шатаясь, словно пьяный.       — Луна… — его голос превратился в рваный хрип. — Ты… цела?       Луна опустила глаза, намереваясь быстро осмотреть, нет ли на ней повреждений, хотя была уверена, что нет — и застыла.       На предплечье, где блузка была порвана еще во время дневных раскопок, виднелась тонкая ровная линия.       Медленно, словно чужую, Луна подняла руку ближе к глазам.       Царапина. Совсем свежая. Не больше дюйма в длину, идеально прямая, будто нанесенная хирургическим скальпелем или… кончиком костяной иглы. Из нее даже не шла кровь, только прозрачная желтоватая сукровица, влажно блеснувшая в темноте.       Это не была ветка терновника. Терновый куст за ее спиной оставлял рваные, глубокие, саднящие следы, сразу наливающиеся багровым. Это был тот самый первый бесшумный снаряд: дротик скользнул по ее руке по касательной и задел краем, прежде чем вонзиться в мешок.       Луна перевела взгляд в сторону. Из толстой кожи баула в полушаге от нее действительно торчал тонкий обломок тростниковой щепки без оперения. Темный. Сухой.       Рука начала неметь.       — Драко, — пробормотала Луна каким-то не своим голосом, — Драко, я умираю.