Часть 3

Решение приходило не как озарение, а как медленное, неотвратимое сползание в привычную рутину, которая оказалась чуть менее ненавистной, чем абсолютная пустота. Армин не просил больше. Он просто начал присылать отчёты. Сухие, скучные сводки с тренировок: количество травм, проваленные задания, рост нарушений субординации. Леви читал их, сидя у окна, и каждый раз его лицо искажала гримаса презрения. «Идиоты. Бездарные, распущенные идиоты». Однажды вместе с отчётом пришла короткая записка: «Они не слушают меня так, как слушали вас. Они не боятся меня». И Леви понял. Его ненависть, его цинизм, его ледяное безразличие — это был единственный язык, который, возможно, был способен пробиться сквозь броню их юношеского легкомыслия. Он не хотел помогать. Он хотел выжечь их глупость калёным железом. Он появился на плацу снова через неделю. Без предупреждения. Просто выкатился на поле в тот момент, когда кадеты, расслабившись после отработки строя, галдели и толкались. Его появление подействовало, как удар хлыста. Тишина наступила мгновенно. С тех пор он стал появляться раз или два в неделю. Всегда неожиданно. Он был призраком, тенью, внезапно возникающей из ниоткуда, чтобы изречь несколько ядовитых, беспощадных замечаний и исчезнуть. Он не вёл лекций. Он наблюдал. Его единственный глаз, холодный и всевидящий, отмечал каждую ошибку, каждую слабину, каждое проявление трусости или глупости. И среди этого серого, напуганного моря лиц, всегда было одно — сияющее. Иви Рен. Эта девочка с глазами цвета летнего неба и упрямым подбородком. Она словно была сделана из другого теста. В то время как другие напрягались под его взглядом, она, казалось, расцветала. Она ловила каждое его слово, каждое движение, впитывая их с тем самым ненавистным Леви восторгом. Однажды, после особенно разгромного замечания в адрес всей группы, она подбежала к нему, едва он начал разворачивать коляску. — Капитан! — её голос звенел, как колокольчик, режущий слух. — Это было невероятно! Вы указали на самую суть! Я бы никогда не додумалась до такого угла атаки! Леви даже не повернул головы.— Отстань, — прорычал он, продолжая движение. — Но, капитан, я хотела спросить… о позиции кисти при…— Я сказал, отстань. — Он остановился и медленно повернулся к ней. Его взгляд был пустым и тяжёлым, как могильная плита. — Твоё блаженное невежество вызывает у меня тошноту. Он видел, как дрогнули её ресницы, как на секунду погас свет в этих бездонных глазах. Но лишь на секунду. Она отступила на шаг, поджав губы, и вытянулась по стойке «смирно».— Так точно, капитан! И снова это… это дурацкое, непробиваемое упрямство. Он уехал, чувствуя, как затылок горит от её взгляда. Она не отступала. Она начала делать маленькие, почтительные, но от этого не менее раздражающие вещи. Если он ронял перчатку (а он делал это иногда нарочно, проверяя реакцию), она молча поднимала её, аккуратно отряхивала и клала ему на колени, не встречаясь с ним взглядом. Она стала лучшей на курсе. Не самой сильной, но самой упорной, самой въедливой. Она впитывала его мимоходом брошенные замечания и превращала их в блестяще выполненные манёвры. И каждый раз, закончив упражнение, она украдкой бросала на него взгляд — полный ожидания и той самой, чёртовой, слепой веры. В один из таких дней во время тренировки хлынул ливень. С неба обрушилась сплошная стена воды, хлёсткая, ледяная. Тренировки мгновенно свернули, кадеты бросились врассыпную к казармам, крича и смеясь. Леви остался на плацу один. Он не боялся дождя. Дождь был мелочью. Он развернул коляску и направился к каменной арке, ведущей с поля. Пандус был крутым и мокрым. Он резко толкнул колёса, привычным движением. Но одно из колёс скользнуло по размокшей грязи, заело в стыке между камнями. Он попробовал снова. Рывок. Коляска дёрнулась и встала намертво. Он был в ловушке. Посреди пустынного, залитого водой плаца, как беспомощный птенец. Ярость закипела в нём мгновенно. Горячая, слепая, унизительная. Он изо всех сил упёрся руками в колёса, пытаясь вырвать их из плена. Мышцы на руках вздулись от напряжения, сухожилия заныли. Ничего. Только брызги грязи. Он откинулся назад, пытаясь перевести дух, и дождь тут же хлестнул ему в лицо, заливая единственный глаз. Он провёл рукой по лицу, смахивая воду и грязь. «Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ!» — он бил кулаком по подлокотнику коляски, снова и снова, пока боль в костяшках не перебила на мгновение боль в душе. Он сидел так, может, минуту, может, пять. Сгорбленный, подавленный, сжимающий подлокотники так, что пальцы белели. Мир сузился до шепота дождя и всепоглощающего чувства собственной ничтожности. Хуже, чем после падения. Хуже, чем в самые тёмные ночи. Потому что это было здесь и сейчас. Потому что это была такая простая, бытовая, унизительная беспомощность. — Капитан? Голос был тихим, почти испуганным. Он резко поднял голову. Перед ним стояла Иви. Вся промокшая насквозь. Форма прилипла к её хрупкому телу, каштановые волосы тёмными прядями лепились к щекам и шее. С неё текли ручьи, а на лице застыло выражение такой безграничной тревоги, что ему стало ещё хуже. — Вам… помочь? — она сделала шаг вперёд. — Убирайся, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в шуме ливня. — Убирайся к чёрту. Но она не убралась. Она подошла к задней части коляски, к застрявшему колесу. — Я… я просто попробую, — прошептала она и упёрлась маленькими ладонями в спинку кресла. — Не трогай! — рявкнул он. — Я сказал… Но она уже навалилась всем телом. Он услышал её сдавленный стон, увидел, как напряглись её тонкие руки, как вжались в грязь её ботинки. Откуда в ней столько силы? Она толкала, её тело содрогалось от усилия, лицо исказилось гримасой напряжения. Раз. Два. С треском, колесо высвободилось. Коляска дёрнулась и покатилась по ровному месту. Леви инстинктивно схватился за колёса, чтобы остановить её. Он сидел, не двигаясь, не в силах повернуться и посмотреть на неё. Он слышал её тяжёлое, прерывистое дыхание. Унижение жгло его изнутри, как раскалённый штырь. Его, Леви Аккермана, вытолкала из грязи вот эта… эта девчонка. Он всё же развернул кресло. Она стояла, пошатываясь, вся в грязи с головы до ног. Её руки дрожали. Лицо было бледным от напряжения, но губы растянулись в самой сияющей, самой дурацкой улыбке, какую он только видел. Она смотрела на него так, будто только что одержала победу над всеми титанами разом. Она была на седьмом небе от счастья, потому что помогла ЕМУ. И сквозь своё бешенство, сквозь ядовитый стыд, он вдруг отчётливо увидел, как её продрогшее тельце мелко трясётся от холода. Она была готова заболеть, простоять в этом ливне ещё час, но помочь ему. Без единого слова, движимый импульсом, источник которого он сам не понимал, он потянулся к сумке, закреплённой сбоку на коляске. Он расстегнул её и вытащил свёрток. Это был его старый плащ разведотряда. Тёмно-зелёный, с выцветшим, но всё ещё узнаваемым символом Разведкорпуса — Крыльями Свободы. Он хранил его, как хранят реликвию. Как последнюю материальную связь с тем, кем он был. Он грубо швырнул его в её сторону. Скомканная ткань упала в грязь у её ног. — Надень и проваливай, — проскрежетал он. — Ты выглядишь как утопленница. Иви смотрела то на него, то на плащ. Её глаза округлились, удивление сменилось таким благоговением, что, казалось, она сейчас рухнет без чувств. Она медленно подняла плащ. Он был тяжёлым от дождя, огромным для её маленькой фигуры. Она накинула его на плечи. Ткань свисала до самой земли, закрывая её с головой. Она уткнулась носом в воротник, вдыхая запах влажной ткани и чего-то неуловимо мужского, что было запахом самого капитана Леви. Это был величайший дар в её жизни. — Капитан… — её голос дрожал от переполнявших её чувств. — Спасибо! Я… я… Она не смогла подобрать слов. Вместо этого, на волне безудержной, детской благодарности и восторга, она сделала шаг вперёд, запуталась в слишком длинном плаще, и, потеряв равновесие, слегка наклонилась к нему, обвив его шею руками в порывистом, неловком объятии. Это длилось меньше секунды. Её мокрые волосы коснулись его щеки, холодная ткань плаща прилипла к его куртке. Он почувствовал исходящее от нее трепетное тепло. Леви застыл. Его тело стало каменным. Никто не прикасался к нему так… не по-деловому, не из необходимости, не в бою… годами. Возможно, никогда. У него не было рефлекса на такое. Не было защиты. Только оглушительный, всепоглощающий ступор. Его разум, обычно острый как бритва, отключился. Он не дышал. Иви тут же отпрянула, осознав, что натворила. Её лицо пылало румянцем, но страх в глазах смешивался с тем же счастливым изумлением. — Простите! Я… я не подумала! — она прошептала, кутаясь в плащ ещё сильнее. Леви не сказал ни слова. Он просто развернул коляску и поехал прочь. Медленно, не глядя по сторонам. Он уезжал от неё, от этого места, от этого унизительного провала, оставляя её стоять одной под дождём, закутанной в его прошлое, в его плащ, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди от счастья. А сам он уезжал с камнем на душе и с странным, непонятным ему самому холодком на щеке, где секунду назад прикоснулись её мокрые волосы.