Часть 4

Комната Иви в женском крыле казарм была крошечной, как и все остальные. Жесткая кровать, тумбочка, шкаф для формы. Но в ее комнате было кое-что еще, что превращало ее из казенного помещения в личное пространство. Стена над кроватью. Она не была украшена модными гравюрами или стихами, как у других девушек. Она была увешана вырезками из газет. Старых, пожелтевших, с потрескавшимися чернилами. На них не было цветных портретов или пафосных заголовков. В основном — сводки с фронта, сухие отчеты, иногда нечеткие, смазанные фотографии, сделанные на скорую руку. И на каждой из них, в том или ином контексте, упоминалось одно имя. Леви Аккерман. Вот заметка о зачистке округа Сина. Она была напечатана, когда Иви было десять лет. Она помнила, как ее отец, обычный портной, читал эту газету вслух матери, и в его голосе звучало что-то, чего она раньше не слышала — не страх, а слабая, робкая надежда. «Говорят, этот Аккерман… он просто монстр. Он вытащил их оттуда». Вот репортаж о битве за Шиганшину. Иви тогда было тринадцать. Она уже понимала больше. Она видела, как возвращались солдаты — не все, и не целые. И снова это имя, как заклинание: «Благодаря действиям капитана Леви потери были минимизированы». «Минимизированы». Сухое слово, за которым стояли жизни отцов, братьев, сыновей, которые вернулись домой. А вот — самая ценная запись. Короткая, в две колонки, заметка о гибели людей после сражения с самим Эреном Йегером. В ней не было подробностей, только холодный список фамилий. Иви помнила тот день. Помнила, как по городу пронесся вздох коллективного горя. И помнила, как кто-то сказал: «Капитан Аккерман выжил». И тогда она, четырнадцатилетняя, впервые подумала: каково это — нести на своих плечах бремя всех этих смертей? Каково это — быть тем, кого оставили в живых? Ее собственная семья не погибла от рук титанов. Они стали жертвами хаоса, последовавшего за войной, — бандитов, напавших на их магазин во время беспорядков. Она осталась одна. Мир, за который так многие сражались и умирали, оказался жестоким и несправедливым. В нем не было места для одинокой девочки. И тогда ее спасло не милосердие, не жалость. Ее спасла ярость. Ярость, которую она нашла в этих газетных вырезках. В образе человека, который никогда не сдавался. Который сражался в аду и выходил из него, пусть искалеченный, но не сломленный. Он стал для нее не романтическим героем, а… ориентиром. Если он мог продолжать идти, то и она могла. Она записалась в кадеты не для подвигов. Она пришла сюда, чтобы найти ту самую дисциплину, ту силу, что позволила ему выстоять. Она хотела быть хоть немного похожей на него. Поэтому, когда она впервые увидела его на плацу, сидящим в инвалидном кресле, ее сердце не упало. Оно сжалось от жгучей, пронзительной боли. Но не жалости. Никогда жалости. Это было понимание. Она видела не инвалида — она видела храброго солдата. Цену, которую он заплатил за их сомнительное «мирное небо». Он прошел через ад и теперь был здесь, перед ней, живой, дышащий, настоящий. Ее попытки заговорить с ним не были пустым восхищением. Она, как голодный ученик, жаждала получить от мастера хоть крупицу знания, хоть частицу того, что помогло ему выжить. Его отторжение ранило, но не останавливало. Разве настоящая стена падает от первого толчка? Нет. Ее нужно долбить, методично и упорно. А вчерашний день… Вчерашний день перевернул все. Она лежала на кровати, закутавшись в его плащ. Он был слишком велик для нее и пахнет совсем не так, как она ожидала. Ничего героического. Пахло чистой, качественной тканью, легким ароматом черного чая и чем-то неуловимо металлическим, холодным — словно запах оружия, которое только что протерли. Запах одиночества. Она снова и снова прокручивала в голове ту сцену под дождем. Его беспомощность. Его ярость. А потом… этот плащ. Этот жест, сделанный сквозь зубы, сквозь злость. Он был грубым, почти оскорбительным. Но для Иви в нем было больше подлинного человеческого чувства, чем во всех вежливых улыбках мира. Он увидел, что она замерзла. Он, Леви Аккерман, заметил и отреагировал. Да, своим фирменным, шипящим способом. Но он отреагировал. А потом это объятие. Импульс, который она не смогла сдержать. Она сгорала от стыда, вспоминая это. Он, наверное, возненавидел ее еще сильнее. Но когда она обняла его, на секунду прижавшись к его твердому, неподвижному плечу, она почувствовала не скалу, а… человека. Очень уставшего, одинокого человека, запертого в собственном теле. Она не питала к нему романтических чувств. Мысль об этом казалась бредом. Но был чем-то неизмеримо большим. Она перевернулась на бок и потянулась к тумбочке. Там, в ящике, лежала сложенная в идеальный квадрат его перчатка. Та самая, которую он уронил на прошлой неделе. Она не отдала ее. Это была ее тайна. Ее трофей. Иви закрыла глаза, сжимая край плаща в руке. Перед сном, как и всегда много лет подряд, она мысленно произнесла: «Спасибо вам, капитан. За сегодня. За все». Ее сон был глубоким и мирным, полным чувства невероятной, гордой принадлежности к чему-то великому. Она лежала, укутанная в знамя его былой славы, и ей казалось, что она, наконец, нашла свое место в этом мире — в тени его сломанных, но все еще несокрушимых крыльев.