Часть 5

Капитан Аккерман сидел в тени под навесом, наблюдая. Его единственный глаз, словно прицел, отслеживал каждое движение. Группа отрабатывала маневры уклонения на наземной трассе с имитацией УПМ. Большинство ребят рвались вперед, стараясь показать скорость, прыть, удаль. Они были шумными, заметными. Все, кроме одной. Иви Рен двигалась иначе. Она не была самой быстрой, но ее движения были выверенными, экономичными. Она не тратила силы на показную мощь. Леви заметил, что она всегда смотрит не туда, куда все, а на точки опоры, на возможные укрытия, вычисляя траекторию не для атаки, а для отступления, для перегруппировки. Она думала о выживании, а не о славе. Внезапно один из кадетов, здоровенный детина, на полном ходу врезался в макет здания, не рассчитав скорость. Раздался грохот, посыпалась «штукатурка» из гипса. — Идиот, — тихо, но четко произнес Леви, и его слово, словно хлыст, пронеслось по плацу. — Ты на параде что ли? Цель — остаться в живых, а не произвести впечатление на местных дурочек. Парень, красный от стыда и злости, отполз в сторону. Наступила напряженная тишина. И тут раздался тихий, но уверенный голосок: — Капитан. А если бы здание было реальным, и удар пришелся не в макет, а в настоящую стену, каков был бы алгоритм действий? Как минимизировать травмы при неизбежном столкновении? Все замерли. Кто-то посмел задать вопрос после такой взбучки? Леви медленно повернул голову. Иви стояла по стойке «смирно», ее голубые глаза были прикованы к нему, но в них не было вызова. Только чистое, неподдельное любопытство. Он смотрел на нее несколько секунд, и его раздражение начало закипать. Не из-за вопроса. А из-за его качества. Это был не вопрос «а правда ли, что вы убили титана одним взглядом?». Это был технический, тактический, вдумчивый вопрос. Он не ответил ей. Он ответил в пространство, глядя поверх голов остальных кадетов. — При лобовом столкновении с препятствием на скорости, первое — сгруппироваться. Подбородок к груди. Второе — попытаться развернуться, чтобы удар пришелся в спину, а не в лицо. Рюкзак со снаряжением амортизирует. Третье — не цепляться за крюки. Отпусти. Лучше сломать снаряжение, чем шею. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по бледным лицам кадетов. — Ваша жизнь стоит дороже, чем кусок железа. Запомните это. Он видел, как губы Иви тронула едва заметная улыбка понимания. Она кивнула, всего один раз, коротко и четко, и вернулась на свою позицию. И так стало повторяться. Он не сговаривался с ней. Это не было договоренностью. Это стало странным, молчаливым ритуалом. Он ронял ядовитое замечание — она задавала уточняющий, практический вопрос. Он, не глядя на нее, бросал в пространство скупой, технический совет. Она впитывала его, и на следующей тренировке он видел, как она применяет его на практике. Это начало бесить его по-настоящему. Раньше он мог просто приехать, изрыгнуть порцию яда и уехать. Теперь же между ними возник этот… диалог учителя и ученицы. Он не мог его запретить. Он не мог его прекратить, не прекратив появляться вообще. --- После тренировки к нему подошел Армин. Он выглядел радостным. — Спасибо, капитан. Вы не представляете, насколько вырос их уровень за последние недели. Особенно Рен. Леви, протирая тряпкой подлокотник коляски, не поднял глаз. — Не обольщайся. Они все еще стадо баранов. Просто одно животное случайно оказалось чуть менее тупым. — Это не «случайно», — мягко парировал Армин. — Она работает втрое усерднее всех. И она единственная, кто действительно слушает вас. Не просто боится, а слышит. Она анализирует. — И что? — Леви отбросил тряпку. — Ты хочешь, чтобы я вручил ей медаль? — Я хочу, чтобы вы признали, что ваши усилия не напрасны. Хотя бы на одном человеке. Леви фыркнул и взялся за ободы колес, чтобы ехать. Признать? Никогда. Но где-то в глубине, в том темном уголке, где он давно перестал что-либо чувствовать, шевельнулось что-то похожее на… удовлетворение. Не от похвалы. А от того, что его слова, его горький, оплаченный кровью опыт, не упали в пустоту. Хоть одна пара ушей услышала не миф, а суть. --- После очередной тренировки капитан заметил, как группа парней, отстояв свое, сгрудилась у края плаца, провожая глазами Иви, которая шла к снарядам. Их взгляды были откровенными, оценивающими. Один что-то сказал, другой захихикал. Они смотрели на ее хрупкую фигурку в обтягивающей форме, на каштановые волосы, выбившиеся из хвоста. Волна ярости, внезапная и не имеющая к нему лично никакого отношения, накатила на Леви. «Щенки», — пронеслось в его голове. «Глупые, похотливые щенки». Их интересовала только оболочка. Привлекательная упаковка. Они видели милое личико и упругие ягодицы, но были слепы к тому, что было внутри. К той стальной решимости, к тому упрямому, почти фанатичному стремлению к совершенству, которое делало ее в десять раз ценнее любого из них. Они хотели обладать ею, как трофеем. Они не видели в ней солдата. Они не видели в ней человека. Он громко, с раздражением, переключил тормоз на коляске. Скрип металла заставил парней вздрогнуть и обернуться. Увидев его, они мгновенно вытянулись, лица побледнели. Леви не сказал им ни слова. Он просто смотрел на них. Его молчаливый, презрительный взгляд был красноречивее любой тирады. Он смотрел на них, как на насекомых, как на что-то недостойное даже его гнева. Паршивцы. Их мозги были ниже пояса. Они мечтали о постели, в то время как она — о том, чтобы не опозориться перед своим капитаном. О том, чтобы быть достойной. Он разблокировал колеса и резко развернулся, чтобы уехать. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Иви. Она стояла у снарядов, смотря на всю эту сцену. На ее лице не было ни страха, ни смущения. Было лишь легкое недоумение и та самая, привычная теперь, сосредоточенность. Он уехал, оставив за собой гробовую тишину, щенков, трясущихся от страха, и одну-единственную девчонку, которая, не зная того, вела с ним свою молчаливую войну на истощение. И он, непоколебимый Леви Аккерман, с ужасом понимал, что начинает эту войну проигрывать.