Часть 7

Последние недели Леви сознательно шел на риск. Он сократил дозировку сильных анальгетиков. Мутная пелена, которую они набрасывали на сознание, стала для него неприемлемой роскошью. На плацу его разум должен был быть острым, как бритва, чтобы вовремя заметить ошибку, спасти от глупой травмы, бросить точное, отрезвляющее слово. Туман в голове делал его не просто беспомощным — он делал его безответственным. А ответственность, хоть он в этом и не признавался, стала его последним якорем. Цена была высока. Постоянная, ноющая боль в правой ноге, которую он раньше глушил, теперь стала его верным и неумолимым спутником. Она горела тупым огнем в костях, сросшихся не так, как должно, тянула жилами, напоминала о себе при каждом неловком движении. В тот день все пошло не так с самого начала. Он попытался переставить тяжелую папку с архивными чертежами с нижней полки на стол. Неловкий поворот, резкий, неверный упор на больную ногу — и в бедре что-то вспыхнуло. Не привычная боль, а что-то острое. Он с трудом добрался до кресла, лицо покрылось холодным потом. Он решил перетерпеть. Глупая, мужская отвага, до которой он, казалось бы, давно не должен был опускаться. Но мысль о шприце, о капитуляции перед собственным телом, была невыносима. Он просидел так несколько часов, пытаясь отвлечься чтением, но буквы расплывались перед глазами. Боль не утихала, она нарастала, превращаясь в чудовищную, пульсирующую судорогу, которая сводила мышцы бедра в железный камень. Он стискивал зубы до хруста, пальцы впивались в подлокотники, оставляя вмятины на коже. Это был приступ, один из самых сильных за последнее время. Волны боли накатывали одна за другой, вышибая дыхание, застилая единственный глаз белесым туманом. Он попытался дотянуться до ящика стола, где лежали лекарства, но очередной спазм заставил его согнуться пополам, с стоном вырвавшимся наружу вопреки всей его воле. Отчаяние, холодное и липкое, поползло по позвоночнику. Он был беспомощен, как ребенок. И в этот момент в дверь постучали. Леви не ответил. У него не было сил издать ни звука. Стук повторился, настойчивее.— Капитан? Вы там? — это был голос Иви. «Нет. Только не она. Только не сейчас», — пронеслось в его помутневшем сознании. Последний человек, которого он хотел видеть в таком состоянии. Дверь тихо скрипнула. Она всегда приходила в одно и то же время, и он, сам того не осознавая, перестал ее запирать.— Капитан? Я занесу документы на стол и уйду, — ее шаги замерли на пороге гостиной. Он сидел, отвернувшись к окну, сгорбленный, пытаясь скрыть свою агонию, сделать свое тело невидимым. Но сдержать следующий спазм он не смог. Тело выгнулось в немом крике, кресло жалобно скрипнуло. — Капитан?!Шаги заспешили через комнату. Он услышал, как папка с бумагами упала на пол. Она оказалась перед ним, на коленях, ее лицо было на одном уровне с его. Огромные голубые глаза, широко раскрытые, смотрели не с ужасом, а с мгновенной, острой оценкой ситуации. Он ждал паники, визга, беспомощных воплей «что с вами?». Этого не произошло. Ее взгляд скользнул по его лицу, залитому потом, по бескровным, сжатым губам, по рукам, впившимся в бедро, словно пытавшимся разорвать спазмированные мышцы. — Боль в ноге? — ее голос был удивительно ровным, без тени дрожи. Леви не мог говорить. Он лишь кивнул, коротко, почти неразличимо. Иви вскочила на ноги. Она не металась. Ее движения были четкими, отработанными. Она знала, что искать. Ее глаза быстро осмотрели комнату и нашли на полке у кровати небольшую металлическую коробку с красным крестом — его аптечку. Она открыла ее, и ее пальцы, без единого лишнего движения, сразу нашли шприц-тюбик с сильным анальгетиком. Она вскрыла его, но… остановилась. Взглянула на его лицо, на немое страдание в его глазах. — Капитан, — сказала она твердо, заставляя его встретиться с ней взглядом. — Это ведь мышечный спазм? Он снова кивнул, не в силах понять, откуда она это могла понять. — Я… я видела, как санитарки делали массаж в госпитале, когда была там с вывихом, — быстро объяснила она, как будто читая его мысли. — Можно я попробую? Он хотел зарычать на нее, чтобы она убралась. Но волна боли была такой чудовищной, что он лишь закрыл глаз, что было знаком молчаливого, отчаянного согласия. Он ждал робких, неумелых прикосновений. Жалости, залитой слезами. Но то, что последовало, шокировало его до глубины души. Ее руки опустились на его бедро. Не на больную, атрофированную ногу, а именно на мышцы бедра, сведенные судорогой. Ее пальцы не были мягкими и нежными. Они были сильными. Удивительно сильными для такой маленькой девчонки. Она работала с напряжением, с глубоким, почти профессиональным нажимом, разминая закаменевшие узлы. Она не боялась причинить ему боль — она боролась с болью, и ее руки были ее оружием. Сначала его тело взбунтовалось, боль вспыхнула с новой силой. Он застонал, глубоко и бесконтрольно.— Потерпите, — ее голос прозвучал тихо, но властно. — Сейчас отпустит. Она продолжала. Ее пальцы находили очаги спазма и методично, неумолимо разминали их. Движения были уверенными, ритмичными. Она дышала ровно, сосредоточенно, вся ее энергия была направлена в кончики пальцев. Он чувствовал, как под ее нажимом железная скованность начала медленно, мучительно отступать. Острая, рвущая боль стала рассеиваться, превращаясь в тупую ломоту, а затем и вовсе отступая, оставляя после себя лишь призрачное эхо и невероятное, оглушительное облегчение. Он сидел, не двигаясь, обессиленный в холодном поту. Боль ушла. Без укола. Она ушла под давлением этих маленьких, но невероятно сильных рук. Он открыл глаз. Иви все еще стояла на коленях перед ним, ее лицо было серьезным, лоб покрыт мелкими капельками пота. Она продолжала массировать его бедро, но теперь ее движения стали более плавными, успокаивающими. — Лучше? — тихо спросила она. Леви смог кивнуть. Слов не было. В его голове царила оглушительная тишина, наступившая после бури боли. Он смотрел на нее, на эту девочку, которая только что сделала то, чего не могли сделать лучшие врачи и тонны лекарств. Она не сломалась. Не расплакалась. Она увидела проблему и решила ее. С холодной головой и горячим сердцем. Он смотрел на ее руки, все еще лежащие на его ноге. На его теле. Прикосновение, которого он так боялся, которого избегал годами, стало не вторжением, а… спасением. Иви, наконец, подняла на него взгляд. И только теперь, когда кризис миновал, в ее глазах появилась тень неуверенности, как будто она сама только что осознала, что натворила.— Я… я пойду, — прошептала она, убирая руки, словно обжегшись. Она поднялась, подобрала с пола рассыпанные бумаги и, не глядя на него, быстрыми шагами направилась к выходу. Дверь закрылась. Леви остался один в гробовой тишине. Боль ушла. Физическая. Но на ее место пришло что-то другое. Что-то сложное, огромное и совершенно непонятное. Он смотрел на свою ногу, на то место, где секунду назад были ее руки. Он все еще чувствовал их тепло, их силу. Эта девчонка, эта упрямая, наивная, светящаяся дура, не штурмовала его стены. Она просто… прошла сквозь них. Не заметив. Потому что ее целью было не завоевать его, а помочь. И впервые за долгие, долгие годы, в его душе, выжженной дотла, не осталось ничего. Ни ярости. Ни ненависти. Ни даже привычной пустоты. Был только шок. И тишина, оглушительная, звенящая тишина, в которой эхом отзывалось одно-единственное, невыносимое осознание: его спасло прикосновение другого человека, а не острый клинок.