Часть 8

Иви бежала от его дома, не чувствуя под собой ног. В ушах стоял оглушительный звон, а в груди бушевал ураган из стыда, паники и странного, лихорадочного восторга. Она дотронулась до него. Не случайным, мимолетным касанием, а осознанно, долго. Ее пальцы помнили каждую деталь: твердый, как камень, комок спазмированной мышцы под тонкой тканью брюк, дрожь, прокатившуюся по его телу, когда она начала нажимать, горячую кожу, проступавшую сквозь материал. Она видела, как сжимались его кулаки, как белели костяшки, как сухожилия на шее напрягались от сдерживаемого стона. Она видела его уязвимым. Не тем непоколебимым капитаном с плакатов, а человеком, измученным болью. И это было одновременно самым ужасным и самым прекрасным, что случалось с ней за всю жизнь. Она боялась, что переступила грань, что он возненавидит ее еще сильнее. Но сквозь страх пробивалось другое чувство — острое, щемящее удовлетворение. Она помогла ему. По-настоящему. Не принеся бумаги или чай, а встав между ним и его агонией. И это сработало. Боль отступила. Под ее руками. Вернувшись в казарму, она легла на кровать и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить крик, который рвался из ее горла. Ее пальцы все еще горели памятью о его теле. Она чувствовала его запах — не чай и не чистоту, а запах пота, боли и мужской силы — который въелся в ее кожу её ладоней. --- На следующий день Леви вернулся на плац. Он был еще более молчалив, еще более резок. Его единственный глаз, пронзающий строя кадетов, стал похож на ледяную иглу. Он видел, как Иви, едва он появился, напряглась, готовая к его взгляду. Он видел вопрос в ее глазах, смешанный со страхом и надеждой. Он проигнорировал его. Он не мог вынести этой немой благодарности, этого понимания, которое теперь висело между ними. Она видела его слабым. И он должен был доказать ей, доказать самому себе, что он все еще капитан. Все еще Сильнейший. Даже если это была ложь. После тренировки, когда кадеты уже строились для отбоя, он подкатил к ней. — Рен. Она вздрогнула и вытянулась в струнку, словно получила электрический разряд.— Капитан! Он протянул ей тонкую папку.— Тактическая задача. Атака на укрепленный район с превосходящими силами противника при ограниченных ресурсах. — Его голос был безжизненным, как скрип железа. — Анализ слабых точек, план штурма, расчет потерь. У тебя три дня. Иви взяла папку дрожащими пальцами. Она раскрыла ее. Внутри был не просто сценарий. Это была головоломка, намеренно составленная так, чтобы быть нерешаемой. Противоречивые данные, заведомо невыполнимые условия, недостаток информации. Это был тест. Не на знание, а на прочность. Он ожидал, что она сломается. Что придет утром с пустыми глазами и признается в поражении. И тогда баланс восстановится. Он — капитан, ставящий невыполнимые задачи. Она — рядовой кадет, неспособный их решить. — Так точно, капитан, — тихо сказала она, сжимая папку так, что бумага смялась. Он развернулся и уехал, не оглядываясь. --- Иви не пошла на ужин. Она сидела в пустом классе для занятий, разложив перед собой карты и документы. Первый час ушел на то, чтобы просто осознать масштаб катастрофы. Это было невозможно. Каждая предложенная тактика вела к неминуемому разгрому. Каждый расчет потерь заканчивался устрашающими цифрами. Отчаяние подкатило к горлу. Он хочет сломать ее. После вчерашнего. Это наказание. Она хотела опустить руки. Зарыдать. Прийти утром и сказать: «Я не смогла». Но потом она вспомнила его лицо. Искаженное болью. И свои руки на его ноге. И то, как боль отступила. Он позволил ей помочь. На секунду он опустил щит. И теперь снова поднимал его, выше и крепче, чем прежде. «Нет», — подумала она с внезапной, стальной решимостью. «Я не сдамся». Она провела над этими бумагами всю ночь. Глаза слипались, голова гудела от усталости. Она перебирала варианты, один за другим, и все они оказывались тупиковыми. Наступило утро. Она умылась ледяной водой и пошла на построение, чувствуя себя пустой оболочкой. Леви был там. Его взгляд скользнул по ее осунувшемуся лицу, и в глубине единственного глаза она уловила что-то похожее на мрачное удовлетворение. Вторая ночь была хуже. Она уже не думала, а почти машинально переставляла флажки на карте, вглядывалась в цифры. И вдруг, в предрассветном тумане ее сознания, мелькнула мысль. Неправильная. Безумная. Не тактическая, а… психологическая. А если атаковать не там, где ждут? Не пытаться лобовой атакой взять укрепленный район, а создать иллюзию такой атаки? Сымитировать панику, отступление? Заманить противника на неподготовленные позиции? Это был огромный риск. Это противоречило всем канонам. Но стандартные решения не работали. Она схватила карандаш и начала лихорадочно чертить, рассчитывать, строить прогнозы. Третья ночь прошла в этом безумном, лихорадочном порыве. Когда в окно ударили первые лучи солнца, перед ней лежал готовый, дерзкий, абсолютно нестандартный план. Он был рискованным, почти самоубийственным, но он имел право на жизнь. В нем был шанс. Пусть один из ста. Она едва держалась на ногах, когда пришла к его дому. Глаза горели, руки тряслись. Она постучала. Он открыл почти сразу, словно ждал. Его взгляд был холодным и оценивающим. — Ну? Она молча протянула ему стопку исписанных листов. Он взял их, развернул коляску и отъехал к столу, начав читать. Иви осталась стоять у порога, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Она наблюдала, как его глаза бегут по строчкам. Сначала на его лице не было ничего. Потом брови чуть сдвинулись. Пальцы, державшие лист, слегка сжали бумагу. Он читал долго. Перелистывал страницы, возвращался к началу, сверялся с картами. Комната была заполнена лишь шелестом бумаги и ее собственным прерывистым дыханием. Наконец, он отложил последний лист. Поднял на нее взгляд. Его лицо было непроницаемым. В глазах бушевала буря — не гнева, а чего-то другого. Ошеломления? Нежелательного, раздражающего уважения? Он смотрел на нее несколько томительных секунд. Потом его губы, тонкие и обычно поджатые, чуть дрогнули. — Неплохо. В воздухе повисла тишина. Иви застыла, не веря своим ушам. Это было не «приемлемо». Не «сойдет». Это было «неплохо». От Леви Аккермана это звучало как высочайшая похвала, как одобрение, которого он не давал, наверное, никому за последние годы. Она чувствовала, как по ее щекам текут слезы. Она даже не заметила, когда они начались. Три ночи без сна, отчаяние, страх, яростное упрямство — все это вылилось в эти тихие, счастливые слезы. Леви смотрел на нее, на эту обессиленную, плачущую от одного-единственного слова девчонку, и что-то в его каменном сердце дрогнуло. Он не видел слабости в этих слезах. Он видел в них отражение той нечеловеческой силы воли, которая потребовалась ей, чтобы сделать то, что он от нее потребовал. Он отвернулся к столу, сделав вид, что снова просматривает бумаги.— Убирайся. И приведи себя в порядок. На плацу через час. — Так точно, капитан! — ее голос звенел, чистый и радостный, сквозь слезы. Она развернулась и почти выпорхнула из дома, неся в себе ликование, сравнимое разве что с победой в великой битве. Леви сидел один, глядя на дверь, которую она захлопнула. На столе лежал ее план. Дерзкий, рискованный, нестандартный. План, достойный тактика старой закалки. План, который мог бы придумать он сам. Он провел рукой по лицу: «Откуда ты взялась такая на мою голову, Иви Рен?»