Часть 10

Через пару дней Иви чувствовала себя намного лучше. Она вспоминала визит капитана, его грубые слова и неожиданную заботу. Ей хотелось отблагодарить его. Но что можно подарить человеку, у которого есть все и которому ничего не нужно? Ответ пришел сам собой, когда она вспомнила его безупречный чайный сервиз, запах чая, витавший в его доме, и его почти ритуальное отношение к процессу заваривания. Она потратила почти все свои скромные сбережения. Она не пошла в обычную лавку, а нашла старого торговца из бывшей Внутренней Стены, который держал под прилавком товары «для знатоков». Она объяснила, что ищет что-то особенное, и он, посмотрев на ее горящие глаза, продал ей маленькую, герметично закрытую жестяную коробку с чаем «Белый Пион». «Цветочный аромат, вкус меда и свежескошенной травы», — сказал старик. Для Иви это звучало как поэзия. Она не стала ждать следующего официального визита с документами. Она пошла к нему домой вечером, сжимая в руке коробку. Ее сердце колотилось, но на этот раз не только от страха, но и от предвкушения. Аккерман открыл дверь и его брови поползли вверх. Он был в простой темной рубашке, расстегнутой на пару пуговиц у горла.— Рен? — в его голосе прозвучало скорее недоумение, чем раздражение. — Документов у меня для тебя нет.— Я не за документами, капитан. Она протянула ему коробку. Он не взял, а лишь скользнул по ней подозрительным взглядом.— Что это?— Чай. Сорт «Белый Пион». — Она сделала глубокий вдох, вспоминая заготовленную фразу. — Это не подарок. Это тактика. Его единственный глаз сузился.— Тактика? — Да. Я хочу понять, какой вкус у вещей, которые вы цените. Он замер, глядя на нее. Эта фраза, простая и в то же время невероятно глубокая, выбила его из колеи. Это был не подхалимизм, не попытка подкупить. Это было заявление исследователя. Ученицы, желающей постичь суть учителя. Он был ошеломлен. Никто и никогда не подходил к нему с такой… прямотой. Молча, он развернулся и отъехал вглубь дома, оставив дверь открытой. Она восприняла это как приглашение. Войдя, она снова ощутила ту же стерильную, наполненную его запахом атмосферу. Леви подкатился к полке с чайными принадлежностями. Его движения, обычно резкие и экономные, сейчас казались замедленными, обдуманными. Он взял ее коробку, вскрыл ее, оценивающе понюхал сухие листья. Легкое, едва заметное кивок. Качество его удовлетворило. Он молча принялся за ритуал. Прогревание чайника, отмерение заварки, первая проливка для «пробуждения» чая. Иви наблюдала, затаив дыхание. В его руках этот процесс превращался из бытового действия в искусство. В танец точности и уважения к продукту. Он налил чай в две тонкие фарфоровые чашки и поставил одну перед ней на стол, а другую взял себе. Они сидели в гостиной. Он — в коляске, она — на краешке стула. Между ними не было ни войны, ни службы, ни ученичества. Был только тихий вечер, пар, поднимающийся от чашек, и нежный, цветочный аромат, наполняющий комнату. Они пили молча. Леви с закрытыми глазами, оценивая вкус. Иви — с широко открытыми, пытаясь уловить в нем те ноты меда и травы, о которых говорил торговец. В этом молчании не было неловкости. Было странное, хрупкое спокойствие. Леви, отставив свою чашку, решил отъехать к столу, чтобы взять лежавшую там книгу. Он резко дернул колеса, не рассчитав траекторию. Его правое колесо задело ножку стола. Стол дрогнул. Чашка Иви, стоявшая на самом краю, с громким звоном упала на пол, разбившись вдребезги. Но хуже было другое — большая часть обжигающего чая выплеснулась прямо на ее бедро, пропитав тонкую ткань штанов. Иви вскрикнула от неожиданности и боли. Леви застыл. Он смотрел на разлитую жидкость, на разбитый фарфор, на ее побелевшее от шока лицо. И тогда внутри него все рухнуло. Все его тщательно выстроенные баррикады, вся его холодность — все это рассыпалось в прах перед лицом одного простого факта: он, своим собственным неуклюжим телом инвалида, причинил ей боль. — Черт! — его рык был не направлен на нее, а на самого себя, полный такой животной, саморазрушительной ярости, что Иви вздрогнула сильнее, чем от ожога. — ЧЕРТ ПОБЕРИ! Он рванул коляску вперед, его лицо исказила гримаса настоящей злости. — Дурак! Ни на что не годный калека! — Капитан, все в порядке! — попыталась успокоить его Иви, хотя по ее лицу текли слезы от боли. —Все нормально, просто немного горячо… — Заткнись! — прошипел он, его пальцы впились в ее штанину, пытаясь оттянуть мокрую, горячую ткань от кожи. Под ней уже проступало красное пятно. — Это не «немного»! Это ожог, идиотка! Его нужно обработать, пока не начался отек! Он развернулся и рванул в ванную, вернувшись с аптечкой. Он швырнул ее на диван рядом с ней.— Снимай. Сейчас же. Иви замерла, глядя на него с ужасом. Снять одежду? Здесь? При нем? — Капитан, я…— Я сказал, СНИМАЙ! — его голос сорвался, в нем звучала не ярость, а отчаянная, паническая потребность исправить свою ошибку, немедленно, любой ценой. — Эта ткань прилипла к коже и держит жар! Ты хочешь заработать шрам на всю жизнь из-за своей дурацкой стыдливости?! Его слова подействовали. Дрожащими пальцами она расстегнула штаны и начала стягивать их с обожженного бедра. Больно было ужасно. Она скусила губу, чтобы не закричать. Леви наблюдал, его челюсть была сжата так, что, казалось, треснут зубы. Он видел, как обнажается ее кожа — нежная, белая, с уродливым багровым пятном, расползающимся по бедру. Вид ее боли, ее беспомощности, ее доверия, с которым она подчинялась его приказу, был для него пыткой хуже любой физической агонии. Когда она, наконец, сняла штаны, он схватил флакон с антисептиком и вату. Его рука, обычно такая твердая, дрожала. Он был груб, почти жесток в своих движениях, стараясь сделать все как можно быстрее, чтобы прекратить и ее страдания, и свое собственное. Он нанес мазь с обезболивающим, его пальцы на секунду коснулись ее кожи вокруг ожога — горячей, гладкой, уязвимой. Электрический разряд прошел по его руке, ударив прямо в мозг. Он резко отдернул руку, словно обжегшись. — Ванная. Там чистые полотенца. Протрись, — его голос прозвучал хрипло. — Я принесу тебе что-нибудь… переодеться. Он уехал в спальню, оставив ее сидеть на диване в нижнем белье и рубашке, прилипшей к потному от напряжения телу. Он искал в шкафу что-то, что можно было бы на нее надеть, и его руки снова дрожали. Он ненавидел себя. Ненавидел свою беспомощность, свою неуклюжесть, свою реакцию на ее обнаженную кожу. Он выбрал свою старую, мягкую футболку и тренировочные штаны — они были бы на ней огромны, но это было лучше, чем ничего. Когда он вернулся, она уже вышла из ванной, укутанная в большое банное полотенце, ее волосы были влажными. Она молча взяла у него из рук одежду и снова скрылась в ванной, чтобы переодеться. Выйдя, она выглядела одновременно нелепо и трогательно. Его одежда висела на ней мешком, рукава приходилось закатывать, а штаны — подворачивать. Но она улыбалась, маленькая, бледная, но улыбалась.— Спасибо, капитан. За… за все. — Убирайся, — прошипел он, не глядя на нее. Ему было физически больно видеть ее в своей одежде. Это было слишком интимно. — И завтра же покажись в лазарет. Чтобы тебя осмотрели. — Так точно. Она ушла, оставив его одного среди осколков его спокойствия, с запахом ее кожи и чая, смешавшимся в воздухе. Когда дверь закрылась, Леви откинулся в коляске и закрыл лицо руками. Дрожь, которую он сдерживал все это время, вырвалась наружу. Он был истощен. Он дополз до кровати и с трудом перебрался на нее, не раздеваясь. Темнота накрыла его, как волна. И впервые за долгие-долгие годы ему приснился не кошмар. Не кровь, не крики, не лица мертвых друзей. Ему снилась она. Стоящая перед ним в полумраке гостиной. Дрожащими руками стягивающая с себя мокрые штаны. Багровый ожог на ее белой коже. Ее доверчивый, полный боли взгляд. И его собственные руки, тянущиеся к ней, чтобы причинить боль… или прикоснуться. Он проснулся с рассветом. Резко сел на кровати, сердце колотилось, как молот. Он замер, будто не понимая, где он и что происходит вокруг. Странные ощущения ощущались внизу живота. И тут он осознал. Возбуждении, которого он не испытывал годами, пылало в нем, настойчивое и унизительное. Его тело, давно забывшее о подобных импульсах, отозвалось на призрачное воспоминание о ее наготе, на ее уязвимость, на ее запах. Волна стыда и ярости захлестнула его. Он вскочил с кровати (насколько это было возможно), схватился за тумбочку, чтобы удержать равновесие. Его первым инстинктом было удовлетворить эту постыдную потребность, изгнать этот демона физическим актом. Но он подавил его. Нет. Это было бы капитуляцией. Признанием власти этого… этого чувства над ним. Он с силой сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не пронзила туман желания. Он дышал, как после боя, тяжело и прерывисто. Он стоял, опираясь на мебель, и силой воли заставлял кровь отливать от паха, заставлял свое тело подчиняться. Он не тронул себя. Он не дал себе разрядки. Это была его личная битва, и он выиграл ее ценой невероятного напряжения.