Часть 11

Несколько дней длилась ледяная тишина. Леви появлялся на плацу, проводил занятия с убийственной эффективностью и исчезал, не удостаивая Иви ни взглядом, ни словом. Он не отвечал на ее вопросы, даже самые грамотные. Он просто игнорировал ее, как будто ее не существовало. Для Иви это была пытка хуже любой взбучки. Она ловила его взгляд, но его единственный глаз скользил по ней, как по предмету мебели. «Что я сделала не так?» — этот вопрос крутился в ее голове без остановки. Может, она была слишком навязчива? Слишком многого хочет? Слишком... многого чувствует? Именно это осознание и настигло ее однажды вечером, когда она смотрела на его плащ, все еще висевший на ее стене. Сердце сжалось от чего-то острого, теплого и пугающего. Она ловила себя на том, что ищет его в толпе, что замирает от звука его голоса, что вспоминает тепло его кожи под своими пальцами. «Я влюбляюсь в него». Мысль была одновременно ослепительной и ужасающей. Влюбиться в капитана Леви? Это было так же безумно, как влюбиться в ураган или в скалу. Это было саморазрушительно. Но потом она подумала: а разве плохо влюбиться в сильнейшего солдата человека? В того, кто выстоял против всего? Но тут же пришло холодное, трезвое осознание. Он — взрослый, красивый, пусть и израненный мужчина, легенда. Наверняка от дам нет отбоя. Она — никчемная глупая девчонка, которая даже титана в глаза не видела. зачем ему такая, как она? Этот внутренний разлад терзал ее, пока она не решила, что должна вернуть его одежду. Это был предлог. Последняя попытка пробить ледяную стену. Она дождалась конца тренировки и, когда все разошлись, подошла к нему. Он собирался уезжать.— Капитан. Он не обернулся, продолжая настраивать тормоз на коляске.— Ваша одежда. Я... постирала ее. Она протянула аккуратно сложенную стопку. Штаны и футболку. Она отгладила их так тщательно, как только могла. Леви медленно повернул голову. Его взгляд упал на одежду, потом на ее лицо. В ее глазах он увидел не привычный восторг, а смятение и боль.— Выброси их, — буркнул он и снова отвернулся. Удар был настолько прямым и жестоким, что у Иви перехватило дыхание. Слезы выступили на глазах, но она сглотнула их.— Почему? — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучала не робость, а обида. — Почему вы так со мной? Что я сделала? — Ничего, — его ответ был коротким и окончательным. — Ты ничего не сделала. В этом и проблема. Прекрати бегать за мной, как щенок. Найди себе других кумиров. — Я не бегаю за вами как щенок! — выпалила она, и голос ее дрогнул. Она больше не могла сдерживаться. — И у меня нет других кумиров! Вы... вы были единственным… Он замер. Его спина напряглась. — Когда погибла моя семья... — голос Иви срывался, но она продолжала, выговаривая слова сквозь подступающие слезы, — когда этот... этот новый, «спасенный» мир отнял у меня все, я осталась одна. Совсем одна. И я думала, что сойду с ума. А потом... потом я читала старые газеты. О вас. О том, как вы теряли всех. Снова и снова. И как... продолжали идти. Вы для меня не были легендой. Вы были... доказательством. Доказательством того, что даже когда все рушится, можно не сломаться. Можно найти силы встать и... просто делать свое дело. Она говорила не как фанатка, пересказывающая подвиги. Она говорила с той же выжженной, усталой интонацией, с какой говорили ветераны между собой. Голосом человека, видевшего дно. Леви медленно, очень медленно развернул коляску. Он смотрел на нее. По-настоящему смотрел. Он видел не наивного ребенка, играющего в солдатиков. Он видел боль в ее огромных глазах. Он видел шрамы на ее душе, которые были куда глубже, чем он предполагал. Она не идеализировала войну. Она нашла в его образе спасательный круг в море собственного отчаяния. Так же, как он когда-то нашел его в долге и дисциплине. Он смотрел на нее, и впервые стена между ними не казалась ему такой прочной. По ту сторону был не назойливый ребенок, а... храбрый человек. Травмированный. Выживший. Он не сказал ничего. Ни слова утешения, ни ободрения. Он просто смотрел, позволяя ее словам, ее боли, войти в него и занять свое место рядом с его собственной болью. Потом его взгляд упал на одежду, которую она все еще сжимала в белых от напряжения пальцах.— Отдай, — тихо сказал он. Она не сразу поняла. Он протянул руку.— Отдай мне их. Она молча, почти с благоговением, положила сложенную одежду ему на колени. Их пальцы ненадолго встретились. Его — холодные, ее — дрожащие. Он положил одежду рядом с собой и взялся за ободы колес.— Иди ужинай, Рен. Завтра тренировка в шесть. Не опаздывай. И он уехал. Оставив ее стоять одну на пустом плацу. Но на этот раз в его голосе не было ледяного отторжения. Была усталая, тяжелая... нормальность. Признание. Иви смотрела ему вслед, и по ее лицу текли слезы. Но это были не слезы обиды или счастья. Это были слезы облегчения. Он увидел ее. Не миф, который она сама создала, а ее. Настоящую. А Леви, уезжая, понимал, что отступать больше некуда. Он попытался оттолкнуть ее, сделать больно, но столкнулся с отражением собственного выживания. И против этого у него не было аргументов.