Глава 2. Любовь...

...позабытая навсегда.

      Для Драко Малфоя Гермиона Грейнджер была не просто девушкой из враждебного мира — для него она была воплощением всего, что он одновременно презирал и жаждал. В его глазах она была ярким, неукротимым огнём в тёмном лабиринте Хогвартса: умная до дерзости, с острым языком, который ранил глубже, чем любое заклинание, и добротой, скрытой под маской решимости. Её карие глаза горели праведным гневом, когда она защищала слабых, и светились мягким сочувствием, когда она забывала о барьерах между ними. Для него она была вызовом — зеркалом, отражающим его собственные сомнения и страхи, заставляющим его сомневаться в чистоте крови и верности семье. В моменты ненависти она казалась ему воплощением всего «грязнокровочного» мира, который угрожал его статусу: слишком умная, слишком упорная, всегда на шаг впереди. Но по мере того, как терпимость перерастала в интерес, а затем в любовь, она стала его тайным спасением — силой, которая могла смягчить его одиночество. Её волосы, всегда в беспорядке, напоминали о хаосе, который он тайно обожал. Она была его проклятием и одновременно искуплением — той, кого он потерял, но не мог забыть, и теперь, когда глядя на неё в больничной палате, он чувствовал, как старая рана вновь открывается, смешиваясь с виной за то, что не был рядом.       Драко Малфой сидел в своём кабинете, уставившись на потухший камин. Пако свернулся клубком на его коленях, мурлыча тихонько, словно пытаясь заглушить бурю в голове хозяина. Виски стоял нетронутым на столе — после увиденного в сорок первой палате алкоголь казался жалкой попыткой забыться. Вместо этого он позволил воспоминаниям нахлынуть, как приливной волне, окончательно смывая барьеры окклюменции, которые он так тщательно и филигранно возводил. Эти воспоминания были его тайной, его проклятием — о ней, о Грейнджер, чьё лицо теперь искажалось болью в больничной палате, а не в его снах. Вина жгла изнутри: почему он не искал встречи с ней после войны? Почему позволил годам разлучить их? Но глубже вины таилась нежность — та, что заставляла его сердце сжиматься при мысли о её улыбке.       Всё началось в Хогвартсе, после того, как она заехала ему по лицу. Это было на третьем году обучения. Он что-то трепал о казни над Клювокрылом Хагрида. Даже сам не понимал, что говорит, но расстроенные лица Золотой троицы стоили этого. Волшебная палочка из виноградной лозы так ощутимо вдавилась в кожу под подбородком, что Драко поверил, что она проклянет его. Не сказать, что он успел испугаться, до того как она убрала древко в сторону. А в следующее мгновение её кулак сломал ему нос.       «Как ты смеешь!» — прошипела она, её карие глаза горели яростью, а он, Малфой, сын Люциуса, стоял, прижав ладонь к носу, и чувствовал не только боль, но и странное, запретное уважение. Ненависть к ней кипела годами — эта умная грязнокровка, всегда на шаг впереди, всегда с Поттером и Уизли на хвосте. Но после того удара что-то изменилось. Появилась Она. Не как грязнокровая подружка Поттера, не как подстилка Уизела. Появилась Гермиона Грейнджер. Он не мог забыть её силу, её гнев, который казался честнее, чем его собственный. В коридорах Хогвартса он начал замечать её иначе: как она сжимала кулаки, защищаясь от насмешек, как её волосы развевались, когда она спешила на урок. Терпимость пришла не сразу — он всё ещё шипел на неё в классе, но в глубине души затаилась заинтересованность. Она была не просто врагом - она была вызовом.       Воспоминания потекли дальше. Прошло время, ближе к концу пятого года, когда война нависла над Хогвартсом, как неизбежная тень. Они столкнулись в библиотеке поздно вечером — он прятался от своего внутреннего голоса, она — от стресса экзаменов и проблем с Волан-де-Мортом.       — Малфой, не ожидала тебя здесь, — сказала она, не с презрением, а с усталым вздохом. Их случайные встречи наедине стали достаточно частыми. Они часто ругались, прибегая к глупым оскорблениям с его стороны и размеренным ответам с её. Всё чаще их встречи сводились к молчаливой тишине, перетекая в короткие разговоры. Но в ту встречу Драко знал, что она не готова к очередному раунду разбирательств, именно по этой причине и решил поступить именно так.       Разговор начался с сарказма: он подколол её знания, она парировала его «чистоту крови». Но потом, под покровом ночи, когда мадам Пинс уже закрыла библиотеку, не заметив двух учеников, они заговорили о страхе — о Волан-де-Морте, о смерти, о том, как война ломает всех. Драко не понял, в какой момент стал говорить о Лорде. И эти странные разговоры, частые встречи, стали отдушинами для двоих.       «Ты не такой, как твой отец,» — прошептала она однажды, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия. Шаткая дружба родилась из этих встреч: они делились секретами в пустых коридорах, она помогала ему с зельями, он — с защитой от тёмных искусств. Это было хрупко, как стекло, — один неверный шаг, и всё разобьётся. Но в те моменты, когда она улыбалась, забывая о ненависти, он чувствовал тепло, которое смягчало его одиночество.       А потом к нему пришла влюблённость. Это случилось в середине шестого учебного года, когда Хогвартс стал его клеткой и заданием, а Золотое трио — официальной частью сопротивления. Во время одного из патрулей по замку они оказались в астрономической башне, глядя на звёзды сквозь бойницы.       — Драко, ты когда-нибудь думал о мире без войны? — спросила она, её рука случайно коснулась его. И это осознание пришло так просто, будто уже не один день жило в нём. Не было бабочек, не было эйфории и буйства гормонов. Он просто любил её. Он любил её глубоко и больно, как проклятие, которое нельзя снять.       — Грейнджер, если бы я думал о подобных вещах, то я бы уже давно тебя целовал. — Это было чистейшей правдой в его чёрном мире. Её теплые губы стали его эшафотом, а тонкие пальцы, запутавшиеся в его волосах, — путём к плахе.       Выпив одним большим глотком виски, Малфой переложил Пако на небольшой диван. Прошлое десятилетней давности давило, но уже совершенно не имело смысла. Рождественская ночь подошла к концу, уступая время рассвету. Драко собрался, поправил белый халат и вызвал свою ассистентку. Мия по привычке ждала у двери в его кабинет, держа в руках толстую стопку пергаментов. Малфой тут же принял документы с подробными описаниями динамики пациента.       — Сейчас она спит. Хотя похоже, зелье не избавило Министра от боли. — Отчиталась Брокс, по пути к палате. Целитель издал звук, похожий на «угу».       — Спасибо, Мия. Можешь идти отдыхать, я послежу за госпожой Министром лично. — Ассистентка упёрла руки в бока, смотря на начальника достаточно осуждающе, чтобы смутить его.       — Ну уж нет, это и мой пациент, поэтому готова и на трое суток тут зависнуть. — Мия улыбнулась, и толкнула дверь в палату. Малфой лишь хмыкнул и покачал головой — его юная ассистентка была достаточно целеустремлённой, чтобы терпеть его характер и делать всё по-своему, не смотря на указания. В её глазах мелькнуло беспокойство за него, но она скрыла это профессиональной улыбкой, зная, что Драко Малфой не любит проявлений заботы.       Вечер наступил незаметно, Драко не понял, как задремал на неудобном диване в палате. Разбудил его щелчок двери, сделанный специально громко.       — Мистер Малфой, Министр проснулась. — Оповестила Мия, уверенно подходя к барьеру и наблюдая за девушкой по ту сторону. Гермиона отрывисто вздохнула и сильнее зажмурила глаза. Стенки заглушающего барьера дрогнули, медленно оседая к полу. Малфой почти не дышал, наблюдая за происходящим. Грейнджер что-то нашептывала. Когда раздражение достигло пика, Министр магии нахмурилась и чуть громче прошипела: «Да замолчи ты уже, Лестрейндж!» Драко вздрогнул, призывая перо и указал на пациента Мие.       — Уважаемый министр, вы понимаете, где находитесь? — Мягкий и тихий голос Мии заполнил пространство палаты. Гермиона вздрогнула так сильно, что сместилась на край кровати. Ответа не последовало, она только ещё больше засуетилась и забормотала. Драко нахмурился, чувствуя, как сердце сжимается от беспомощности — эта сильная женщина, которую он знал, теперь казалась такой уязвимой.       — Гермиона! Милая моя! — Рональд Уизлине просто вошел, а влетел в палату, и Малфой не успел уловить нотку раздражения в себе, как увидел, что Гермиона сжала руками голову и тихо вскрикнула. Мия попыталась негромко попросить посетителя замолчать, но это же был неугомонный Уизли, который начал сыпать сотней вопросов, даже не замечая, как с каждым новым звуком из его рта девушке на больничной койке становилось только хуже.       — Да хватит, Уизел! — Не выдержал Малфой, и Брокс тихо ахнула, заметив осмысленное выражение на лице Министра, которое достаточно быстро пропало.       — Мистер Малфой, Мисс… — Слизеринец и Гриффиндорец одновременно посмотрели на девушку.       — Что, Мия? — И теперь все трое напряглись. Лицо Гермионы расслабилось, и она открыла глаза.       — Малфой? — Голос оказался охрипшим. Гермиона прокашлялась.       — Миона? — Уизли сделал шаг, но Министр вздрогнула, веки затрепетали и опустились. Мия уловила лёгкий жест от начальника и мягко обхватив предплечье Уизли, потянула его из палаты, шепотом расписывая все положительные стороны лечащего врача, который должен осмотреть пациента.       — Вы понимаете, где вы?       — По официозу в твоём голосе, похоже, что на том свете. — Гермиона поморщилась, потерла глаза и обвела взглядом палату. Осмотрела себя, отмечая, что вечернее платье сменилось больничной одеждой. — Хотя лучше бы я была права…       — Мне стоит обращаться к вам миссис Уизли? — Малфой хмыкнул, усаживаясь на стул и подъезжая к кровати.       — Ты должен быть прекрасно осведомлён, что я не брала фамилию Рона. И мы развелись уже как два с лишним года. Мерлин, как прекрасна тишина…       — Ладно, министр Грейнджер. Что с вами? — Гермиона сморщила носик так привычно, как помнил Малфой. И он знал, что после такого жеста она точно не ответит ничего внятного. — Почему ты не обратилась в Мунго? — Прекрасная перспектива увидеть на следующий день на всех первых полосах «Министр магии сошла с ума». — Гермиона фыркнула.       — Ты могла…       — Не могла, Малфой. Я не хочу, чтобы ты копался в моей голове.       — Прекрати вести себя как идиотка. Я не собираюсь переходить черту врач-пациент. И легилименцию применять не планирую, если ты расскажешь всё сама.       Грейнджер тяжело вздохнула и кивнула. Она медленно начала рассказ. Первый приступ головной боли настиг её два года назад — точнее, через неделю должно было исполниться ровно два. Была конференция по принятию свода правил о делах Визенгамота. Это была обычная вспышка мигрени. Яркая, но короткосрочная. Тогда ей помогли обычные таблетки. Однако уже на следующее утро головная боль вернулась. И больше не проходила ни на один день. Она перепробовала всё: и привычные лекарства, и все известные болеутоляющие зелья (Грейнджер не забыла упомянуть, что зелья она знала все). Тогда последовал поход в больницу, где ей прописывали сотни обезболивающих, пока она не дошла до наркотического викодина. И на всём этом пути к головным болям стали добавляться другие симптомы. Сначала это были вспышки искажённых воспоминаний. Затем Гермиона стала слышать голос в голове, думая, что ведёт диалог со своим внутренним «я». Но голоса множились. Воспоминания искажались всё больше. И вот месяц назад голоса в голове достигли своего апогея, изгнав сон. Зелье сна без сновидений заглушало картинки прошлого, но не лишало их голосов и звуков. И если до этого она могла контролировать своё поведение, игнорируя вечный гомон в черепной коробке, то во время поздравительной речи внутри что-то надломилось. Каждый шепот из толпы министерских работников будто стал кнопкой повышения громкости. И всё так же резко прекратилось, когда она услышала голос, который думала уже не услышит никогда.       Драко на протяжении всего рассказа периодически что-то уточнял, хотя это для него не было нужным, потому что Гермиона рассказывала всё максимально подробно, создавая полный анамнез. Но он замечал, как судорожно она сжимала край одеяла и её начинало мелко потряхивать, а как только слышала его голос, то расслаблялась. Вина вновь кольнула его: она доверяла ему, даже после всего, что случилось между ними. Когда она упомянула голоса — его тётку, отца — он сжал кулаки, вспоминая, как Люциус манипулировал им. Неужели прошлое вернулось, чтобы мучить её?       — Кто с тобой говорит?       — Их много. Одна из них — твоя тётка, кстати. Иногда они спорят с Люциусом. Иногда те, кто ещё жив. Малфой, я понятия не имею, что со мной. Чёрт! Скитер была на приёме… Утром мне крышка… Сколько я вообще здесь нахожусь?       — Сутки. Поттер всё разрулит. Ну, почему ты не пришла ко мне сразу?       — Ты прикалываешься, что ли? После всего? — Гермиона позевнула и перевернулась набок, взгляд её мог бы быть злым и грозным, если бы не усталость в карей радужке.       — Тебе нужно поспать. — На это замечание Гермиона лишь фыркнула, зная, что всё равно не уснёт под непрекращающиеся диалоги в её голове. Малфой тяжело вздохнул и пересел на диванчик, вызывая Мию с документами. Гермиона из-под опущенных ресниц наблюдала за ним. Она не видела его десять лет. И он изменился — стал суровее, с морщинами у глаз от бессонных ночей, но в его серых глазах мелькнула та же нежность, что была в Хогвартсе. Милая девушка в яркой мантии ассистента Мунго внесла стопку документов и мягко улыбнулась министру. Драко кивком отпустил помощницу и тихо начал зачитывать карту пациента, не называя имени.       Грейнджер не сдержала улыбку, спорить совершенно не хотелось, удобнее устраиваясь в неудобной больничной кровати. Тишина в голове ещё никогда не ощущалась так прекрасно. И эту тишину ей дал Малфой.