«Веник и Даша, эта ночь теперь не только ваша!»

***

      За окном жил своей жизнью вечно спешащий город, такая уж она, Москва, но внутри дашиной комнаты время решило малясь перекурить, чтобы дать двум счастливым человечкам вдоволь насладиться солнечными лучами, пробивающимися сквозь занавески прямо на кровать Дарьи. Всë началось с какой-то глупости, кажется, Веник просто попытался отобрать у Даши одну из листовок, предлагающих алкогольное забвение у барной стойки ночного клуба, но это невинное движение спровоцировало настоящую борьбу с один лишь правилом: бить любя.       — Ну уж нет, я сама выберу, куда нам пойти, — смеясь, воскликнула девушка, ловко перекатываясь на другой бок и пряча листовку под подушку.       Веник, с притворным рычанием, навис над ней, пытаясь дотянуться до цели. Его движения были расчитанными, он не боялся причинить ей дискомфорт, наоборот именно это он и хотел сделать, чтобы взбесить Дашу, что в свою очередь отбивалась, извиваясь под ним, как уж на сковородке. Её девичий смех звучал в каждом углу комнаты. Дарья никогда бы не подумала, что может так приторно смеяться...       — Разошлась! Деньги-то мои! — пафосно провозгласил Васильев, хватая её за запястья.       Они повалились на груду подушек, которые в пылу этой шутливой битвы разлетелись по всей постели, а простыни смялись, сползая на пол. Вениамин никогда ранее такого не чувствовал. Раньше всë было серьëзно и строго, ну, хотя бы культурно, а с Дарьей так легко и не нужно стоить из себя культурного человека, можно пренебрегать этикой и питерскими нормами приличия.       Васнецова, задыхаясь от смеха, пыталась освободить запястья, у неё, конечно, получилось, но Веник начал бесстыдно бродить руками по всему её телу, и девушка, окончательно теряя самообладание, попыталась перегрызть ему горло, хотя скорее, просто решила покусать и оставить на его шее парочку напоминаний о своём существовании.       В какой-то момент их движения стали совсем хаотичными, а после они оба замерли, окончательно выбившись из сил.       И вот здесь атмосфера начала неумолимо меняться. Смех Даши постепенно стих, заменившись глубокими вдохами, пока она лежала, прижатая его весом к матрасу. Вениамин не спешил отстраняться. Его руки всё ещё удерживали её в состоянии покоя, он был внешней силой, что воздействует на это тело, хватка не ослабла, будто он боялся, что Даша вот-вот сорвётся с места и убежит.       Веник хочет, чтобы так было всегда, но он слишком воспитан, чтобы продолжать это безобразие. Васильев медленно отпустил её руки, которые тут же потянулись к его лицу. Дарья кончиками пальцев коснулась его скулы, и провела ими до подбородка, сама не зная, почему захотела так поступить. Видимо, баловство закончилось. Вениамин никогда не заходил так далеко...       Веник опустил голову, коснувшись своим лбом её лба. Его дыхание можно было бы назвать механическим из-за его равномерности, похоже, что Веник - самый настоящий робот, это дыхание обжигало губы Дарьи. Раньше бы она сказала, что это мерзко, да ей и сейчас так кажется, но это было слишком приятно ощущать, чтобы посметь нарушить момент словом "фу", а то вдруг Васильев отреагирует как дрессированная собака и сразу же отпрянет.       Он начал покрывать её лицо лёгкими поцелуями. Каждое прикосновение - электрический разряд, заставляющий сердце замирать и снова заводиться с пущей силой. Вот, что значит настоящая физика... Его рука скользнула по дашиной талии, притягивая девушку ещё ближе. Бывшая готка тихо выдохнула, подаваясь навстречу и запутывая пальцы в его кудряшках, удерживая, не позволяя отстраниться.       В поцелуе, который последовал за этим, не было излюбленной москвичами спешки, он был медленным, прямо-таки по завету той песенки Валерия Сюткина. За этот поцелуй Вениамин готов был во второй раз потерять память. Граница между шуткой и страстью была стëрта. Васильев отстранился всего на пару миллиметров, заглядывая ей в глаза и ища в них ответ на невысказанный вопрос: "Любит ли она его?".       Похожий вопрос был и в голове Даши: "Зачем она его любит?"       Им ещё во многом предстоит разобраться, и когда-нибудь они перешагнут ту самую черту, за которой уже нет возврата и кнопки "Reset". Когда-нибудь Даша поймёт свою ошибку, неважно будет ли ответ на предложение руки и сердца "да" или "нет". Это действительно не имеет значения. В любом случае это будет её роковая ошибка.

***

      В маленькой квартире, которую Вениамин снимал у дашиной бабушки, темень комнаты разбавлялась только мягким светом настольной лампы, которая стояла рядом с горами учебников по физике. Дарья сидела за столом, перебирая стопку флаеров, погружаясь и в воздействие внешних сил, а то бишь энерции, и в состояние покоя... Это значило, что она чувствовала присутствие Веника каждой клеточкой своего данного тела. Такое бывает только с ним и только после тех нудных занятий по физике в одиннадцатом классе.       — Подожди, а где тут был флаер... Вот, с э-э...— Даша наконец выудила из хаоса яркую листовку, — Фестиваль поцелуев "Чмок-чмок"!       Она подняла глаза на Вениамина, надеясь увидеть в его взгляде ту же вовлечённость, но Веник не смотрел на флаер - он смотрел конкретно на неё, а потом медленно склонился к ней. Расстояние между ними сократилось до критического, и Васнецова почувствовала, как от этих ласковых глазок у неё внутри всë начинает гореть. Что-ж поделать... Такая она - первая любовь, пока что не омрачëнная бытом.       — Дашенька, — он намеревался её убедить и явно не хотел тратить деньги на то, что можно сделать бесплатно, — "Чмок-чмок" у нас будет там, где мы захотим и когда захотим. Хочешь, можем начать прямо сейчас?       Даша не могла даже шелохнуться, за окном будто изсчесли все типичные звуки Москвы... Она чувствовала, как начинает таять под его этим обжигающим взглядом, который транслирует только бескрайнюю любовь, уже закрыла глаза, свободно поддаваясь этому притяжению электронов, как вдруг...       Дверь в квартиру влетела во внутрь вместе с олицетворением напыщенности и петербургской манерности.       — Венечка! Деточка! Господи, как мило! Как ты ждал свою мамочку! Дай я тебя поцелую! — Аэлита Степановна буквально убила всю романтику.       Она вплыла в комнату, чопорная, статная, с тем выражением лица, которое бывает только у людей, считающих Эрмитаж своей личной гостиной. За ней следовал Виктор - отец Веника, о нём можно даже не говорить, ведь он так и так померкнет на фоне жены. Аэлита притянула сына к себе и запечатлела на его щеке театральный поцелуй, ну, по крайней мере, для москвички Дарьи выглядело это очень театрально.       — Мама? Папа?! — Веник отпрянул, его лицо мгновенно изменилось, он сгорал от стыда за мать.       Вслед за "гостями из Краснодара", как их шутливо и низко окрестила сама Даша за внезапность набега, в дверях появилась её собственная мать. Людмила стояла, прислонившись к косяку, с насмешливой ухмылочкой, вызванную тем, как Аэлита сюсюкается с Веником. Для неё такие "сюсюканья" с детьми - абсурд.       — Вениамин, — протянула Люда, — Я просто подумала, что после двенадцати тебе с Дашей станет скучно, поэтому я взяла на себя смелость пригласить твоих родителей на выходные, — она даже не взглянула на дочь, которая в этот момент готова была провалиться сквозь землю. Людмила наслаждалась благодарнвм взглядлм Аэлиты, которая, кажется, уже видела в дашиной маме родственную душу из высшего общества, — Ну, а теперь - аревуар, как говорят в Канаде! Я на корпоратив, — Людмила поправила воротник, — И, как говорится у нас - Веник и Даша, эта ночь теперь не только ваша!       — Интересные у вас в Москве присказки, — Аэлита Степановна сложила руки на груди и взглядом прошлась по Даше.       Дарья вдруг вспомнила про свою растрëпанную прическу и тот самый флаер "Чмок-чмок", который она всё ещё сжимала в руке. Ей стало неимоверно стыдно.       — Венюня, я так понимаю, что это - твоя новая девушка, — Аэлита стала говорить уж больно надменно, с высокомерием, — Миленькая, — слово "миленькая" в устах петербургских интеллигентов означало "совершенно заурядная", — Даже не похоже, что москвичка. Не так ли, Виктор? — она подошла к мужу почти вплотную, заставляя его растерянно моргнуть и, не найдя сил для сопротивления, выдавить своё "любимое" слово.       — Согласен.       Даша смотрела на это театральное представление, и ей было... Обидно?       Даша всегда считала, что ей плевать на мнение окружающих. Она была готкой и умела посылать весь мир к чёрту одним взглядом! Но сейчас ей было не плевать. Еë обижала эта ситуация: мать подло их подставила, а ещё из своего города дождей и гранита приехала эта женщина, чтобы оценить её, Дарью, как товар на полке.       Она посмотрела на Веника, ища поддержки, но он стоял, опустив голову, не в силах прервать этот поток родительского абсурда. Вся романтика умерла из-за петербургского снобизма и материнской чуткости Люды к занятиям после двенадцати.

***

      Парочка "ушла по делам" в соседнюю квартиру. Им нужно было срочно искать выход из этой ситуации.       — Даш, я клянусь, я не знал! — обречëнно воскликнул Веник.       Вся его демократия "взрослого парня" была подавлена материнским диктатом. Но Даше нравилось видеть его таким "Венюней", она всегда узнаёт людей по их семьям. Это её личный метод психоанализа - наблюдение за взаимоотношениями в семье. Там сразу видно, что за человек стоит перед тобой.       Дарья начала предлагать варианты устранения "питерцев"...       — Ты знаешь, у моей мамы... — Вениамин начал активно жестикулировать, — У неё, как у коренной петербурженки, все друзья - такие же коренные петербуржцы, а здесь, в Москве, к ним попасть очень трудно!       Даша прыснула от смеха, это высказывание казалось ей забавным. Веник, этот "маменькин сынок", как она теперь окончательно поняла, но, странное дело, это её не оттолкнуло, он... Выглядел ужасно умилительно в своём гневе.       — Она же просто артистка, Даш! — завëлся Васильев, — Знаешь, почему она перестала ходить в кино? Она официально заявила это на моём двадцатилетии! "Венечка, мировой кинематограф окончательно деградировал в угоду Голливуду", — Веник точь-в-точь скопировал пафосную гримасу и манерность матери, отчего бывшая готка рассмеялась уже в голос.       Её Веник - это человек с таким вот семейным багажом в виде карикатурной петербургской интеллигенции! Для неё Аэлита Степановна была персонажем, сошедшим со страниц Чехова, волей судебы заброшенным в московскую квартирку её бабушки-биолога, и это было до ужаса абсурдно. Какой же сюр!

***

      У них появился план побега - классический московский манёвр: Веник изображает срочный вызов в лабораторию, Даша делает вид, что уходит спать, а через сорок минут они встречаются у подъезда и мчат по своим "Чмок-чмокам", чтобы хоть на пару часов окунуться в молодость и поцелуи без надзора. Но они недооценили мощь петербургского гостеприимства.       — Чайку попьëм! Поболтаем! — Аэлита Степановна уговаривала Дашу остаться у них.       Ей просто нужно было понять, чем же эта девушка завлекла её гениального сыночка.       Идея сидеть и слушать лекции по вопросам о культуре Серебряного века Даше не понравилась.       — Ой, я не могу! — начала она, стараясь не смотреть Венику в глаза, чтобы не выдать их заговор, — Мне в одиннадцать надо спать. Обязательно! Мне мама не разрешает ни с кем разговаривать после одиннадцати!       — А почему... — напряжённо начала Аэлита, — Вам мама не разрешает разговаривать после одиннадцати? — даже с испугом спросила она. Это был культурный диссонанс.       — Просто, понимаете, приличной девушке во сне разговаривать не прилично! — выдала она, сама ужасаясь своей логике.       Вениамин за её спиной издал звук, похожий на подавленный стон. Он закрыл лицо руками, чтобы мать не заметила, как он тихо рассмеялся. Аэлита Степановна долго смотрела на Дашу с нескрытой хитрецой, как, скорее всего, декабристы смотрели друг на друга, замышляя своë великое восстание. Петербуржцы любят драму, тайны и красивые жесты.       — Ой, Дарья... — вдруг выдохнула женщина, как настоящая актриса, — Знаете, как мы сделаем? Венюня, закрой ушки! Немедленно! — Веник, привыкший подчиняться такому тону с пелëнок, послушно прижал ладони к голове, хотя ему было интересно послушать, — Идите ко мне, — Аэлита поманила Дашу пальцем, заставляя ту подойти ближе, — Давайте мы, как приличные, демократичные питерские родители... Ничего не скажем Вашей маме! — она подмигнула Даше, вызывая у той только полное недоумение, — Вы останетесь у нас до двенадцати! — шепотом провозгласила Аэлита, — Мы будем пить чай, я расскажу вам о последних гастролях Мариинки, и Ваша матушка ни о чём не узнает. По-декадентски, не находите?       Даже не поняв значение "по-декадентски", Дарья поняла, что план похода в клуб откладывается минимум на час. Но это было мило, ведь эта странная женщина, при всей своей невыносимости, сейчас пыталась "дружить", по-своему, по-питерски, через заговор против "московской деспотии" Людмилы. Даша посмотрела на Веника, который всё ещё стоял с закрытыми ушами, и вдруг поняла: она хочет понравиться этим людям, и не потому, что они "коренные" или "культурные", а потому что они - его странная, но любящая семья.       — Хорошо, Аэлита Степановна, — через силу улыбнулась Васнецова, — Чай так чай. Только чур, про Мариинку помедленнее, я записывать буду, — с сарказмом выдохнула девушка.       Аэлита засияла. Какие же они всё-таки странные, эти петербуржцы!

***

      — Вот! — восторженно сказала Аэлита Степановна, вручая Даше ключи от рая путеводитель, который женщина, всё-таки, назвала бы фолиантом, — Это Вам, дорогая! Чтобы Вы могли наслаждаться величием Петербурга, находясь здесь, в своей... Купеческой Москве.       На обложке золотым цветом было написано слово "Эрмитаж". Дарья читать она не любила, а рассматривать бесконечные залы с позолотой - тем более. Для неё Эрмитаж был символом всего того, что сейчас душило её в этой женщине: чопорности и вечного желания "просвещать" тех, кто об этом не просил.       — Какая прелесть... — Даша наигранно заулыбалась и подняла глаза на Аэлиту, стараясь, чтобы в них не читалось желание запустить этим переносным Эрмитажем в окно, — Спасибо Вам огромное, очень своевременно...       Аэлита Степановна вновь выглядела счастливой. Она была чутким человеком, но её чуткость работала в одну сторону - в сторону идеализации мира. Она видела, что Даша вежлива, и принимала это за искренний интерес. Пусть москвичи познают искусство, пускай даже через силу и ради того, чтобы понравиться родителям молодого человека... Она принялась разливать чай.       — Дашунечка, — Аэлита уже вовсю использовала это уменьшительно-ласкательное имя, — А расскажите нам, пожалуйста, как Вы познакомились с нашим Венюнечкой?       Дашу от слова "Венюнечка" буквально передëрнуло. Фу, как же это приторно-сладко звучало...       — Ой, ну... Он мне помогал заниматься физикой, — ответила она, снова надевая маску культурной дамы и "ойкая" в начале предложений, передразнивая собеседницу, — Веник очень отзывчивый.       — Ой, да что Вы говорите! — голос Аэлиты наполнился нежностью и гордостью, — Ой, Вы знаете, он всем помогает! Это наше воспитание. Он у нас мальчик интеллигентный, культурный, образованный... Необыкновенно хороший мальчик! — этот восторженный монолог лился, заставляя Васнецову закипать от протеста и... Зависти. Она вспомнила свою мать, Людмилу, которая в лучшем случае могла бы сказать о ней: "Дашка опять во что-то вляпалась". Никто никогда не называл её "необыкновенно хорошей девочкой" и не смотрел на неё с таким религиозным обожанием. Да она не была "необыкновенно хорошей", но Веник тоже не такой!       И внезапно Васнецовой захотелось разрушить этот идеальный образ "Венюни", который Аэлита выстроила в своей голове, как безупречную статую в залах того самого Эрмитажа.       — А хотите, я расскажу, как Венюнечка влюбился в меня? — Даша оборвала её на полуслове.       Аэлита замерла с чайником в руке. Её лицо выразило крайнюю степень недоумения.       — Венюнечка? А что это он в Вас влюбился? Я была уверена, что это Вы за ним... — хотела она сказать "бегали", — Ну, проявляли инициативу. Он же такой видный молодой человек.       Это стало последней каплей. Даша окончательно сбросила роль культурной дамочки. Градус чувственности в комнате сменился с "романтизма" Аэлиты на "реализм" Васнецовой.       — Да ну что Вы! — Дарья подалась вперёд, наигранно прижимая к груди руку, — Это он за мной бегает. Бегает очень образованно, интеллигентно и, главное, культурно! Скоро уже год, как бегает. Очень хороший мальчик! Просто невероятно! Знаете, он даже из-за меня занятия пропускал.       — Пропускал? — Аэлита Степановна медленно опустила чайник, а её взгляд, ещё минуту назад лучившийся гордостью, начал тускнеть.       — Да, — Дарья уже не могла остановиться. Её понесло. Это была месть за "купеческую Москву", за глупую книжку, за материнское обожание, которого у самой девушки никогда не было, — Особенно когда моя сестра с ним в общаге жила.       В гостиной стало тихо.       — Сестра жила с ним... — прошептала она.       Даша раньше никогда не слышала звука разбивающегося материнского сердца, оказалось, он очень тихий и страшный. Васнецова, на секунду сжавлившись, осталась безжалостна, потому что знала: только разрушив этот идеал, она сможет почувствовать себя равной.       — Да, ну а в результате он устроил пожар, и его выгнали из общаги! — заключила Дарья с торжеством, — Очень хороший мальчик, очень! Но потом всё успокоилось, м-мм, Венюня потерял память, а потом напился и всё вспомнил.       Аэлита Степановна смотрела в одну точку, её мир, выстроенный на искусных сонатах и правилах этикета, лежал в руинах. Пожар, алкоголь, потеря памяти - для коренной петербурженки это звучало как описание кругов ада. А как же Эрмитаж? А как же скрипка? А как же культура? Она медленно повернула голову к мужу.       — Витя... Витя, ты слышишь? Ты слышал?! — взвизгнула она и подлетела к Виктору, который всё это время сидел в углу, прикрывшись газетой "Культура", и, кажется, успешно погрузился в царство Морфея.       Васильев вздрогнул, газета сползла с его лица, открывая заспанные глаза.       — А? Что? — он обвёл взглядом двух присутствующих дам, остановившись на побелевшей жене, — Да, он очень хороший мальчик - наш Веня. Самый лучший, — с этими словами он снова закрыл глаза, уютно устраиваясь на диване.       Аэлита Степановна опустилась на табурет, Даша смотрела на неё и чувствовала как совесть, а может, жаслость начинает шевелиться. Васнецова хотела защитить себя и свою самооценку, но вместо этого просто разбила чужую мечту. Дарья посмотрела на книгу "Эрмитаж" на столе, теперь она знала, что никогда её не откроет... Скорее всего. Потому что искусство - это не только картины в золочëных рамах, это ещё и умение не разрушать чужую любовь, какой бы навязчивой она ни казалась. Пушкину ведь никто не рассказывал настоящую историю Моцарта и Сальери!       — Я, пожалуй, пойду, — сказала Даша, встав из-за стола, — Одиннадцать уже. Приличным девушкам пора спать.       Аэлита не ответила. Она только смотрела на остывающий чай - единственный свидетель того, как больно бывает тем, кто привык любить только мнимые идеалы.       Тишина в гостиной после ухода Даши продлилась недолго - ровно столько, сколько потребовалось Аэлите Степановне, чтобы осознать масштаб катастрофы. "Потеря памяти", "пожар", "сестра в общежитии" - она не могла просто так это оставить. Ей нужно было догнать, уточнить каждое слово этой странной московской барышни. Аэлита сорвалась с места как растревоженная примо-балерина и вылетела из квартиры. Она выскочила в... Нет, не в парадную, как привыкла называть это в Петербурге, а в серый московский подъезд, где в надписи на стене не поставили запятую после обращения к некому Павлу. "Паша ты лох". Какой ужас! Настоящий подъезд! Это слово само по себе казалось ей лингвистическим оскорблением, подходящим Москве.       Но стоило ей оказаться на лестничной площадке, как она замерла. Там, прислонившись к обшарпанной стене, стоял её Венюня, кокоторый ещё олчаса назад с серьёзным видом уходил на "секретный эксперимент".       — Вениамин? — её голос прозвучал как гром среди ясного... Подъезда, — А ты уже вернулся?       Даша видела, как Веник вздрогнул и в его глазах мелькнула паника, но присутствие Дарии рядом сработало как мощнейший катализатор. Он выпрямился, поправил очки и выдал тираду, которую мог сочинить только гений или безумец.       — Да, мам, понимаешь... — он заговорил на одном дыхании, — Эксперимент пошёл не совсем по плану: возникла непредвиденная турбулентность, и тяжёлые элементы, они вышли из зоны свободных частиц, а свободные частицы, в свою очередь, просто не успели переместиться в антифазную зону и заслонить собой заслонку фазотрона. Произошёл квантовый коллапс локального значения - дальнейшее присутствие персонала стало нецелесообразным.       Даша не понимала ни слова из этого научного бреда, но видела, какую магию Веник творит - лицо Аэлиты Степановны начинает преображаться: весь её трагизм и обида на "некультурного" сына испарились, снова сменившись чем-то похожим на религиозный экстаз. Глаза Аэлиты засияли тем самым интеллигентным наслаждением, которое испытывает петербуржец, слыша слова длиннее четырёх слогов. Для неё этот набор терминов был подтверждением того, что её сын всё ещё принадлежит к "высшей касте" разума.       — Господи... — выдохнула женщина, и в её голосе зазвучала неприкрытая гордость, — Как я обожаю, когда ты говоришь такие вещи, Венюня, — она шагнула к нему и крепко обняла. Веник замер, уткнувшись носом в её плечо. Даша. Он любил мать, он даже немного скучал по её безумной опеке, но сейчас... — Да, нам нужно кое-что обсудить, — наконец сказала она, первой разрывая объятия, — Хорошо, что ты так рано освободился. Если ты действительно такой взрослый, как мне тут успела рассказать Даша...       Веник коротко посмотрел на Дашу, но в этом взгляде было столько решимости, сколько Даша в нём ещё никогда не видела. Он словно черпал силы из её дерзкого духа Москвы.       — Если я такой взрослый, — твёрдо произнёс Вениамин, — То мы с Дашей сейчас идём в ночной клуб.       Аэлита Степановна отшатнулась, как-будто её ударили по лицу томиком Бродского, а глаза расширились от культурного шока.       — В ночной клуб? — переспросила она, это словосочетание в её устах прозвучало как название для притона опиумокурильщиков, хотя в те времена этим оно и являлось, — Ночью? — она посмотрела на Дашу, затем снова на сына, — Даже если ты такой взрослый, как рассказывает Даша, — Аэлита Степановна выпятила подбородок, принимая решение, которое навсегда изменит ход этой ночи, — Я вас одних не отпущу! — Васильева резко развернулась к открытой двери квартиры, — Виктор, немедленно собирайся! — крикнула она вглубь коридора.       — Мы уже уезжаем? — послышался из глубин квартиры спокойный голос Виктора, в нём была робкая надежда на возвращение к привычным книжным полкам и любимой собаке.       — Нет! — отрезала Аэлита, поправляя причëску перед зеркалом в прихожей с такой решимостью, будто собиралась на войну, — Мы идëм с сыном в ночной клуб! Мы будем наблюдать за деградацией московской молодёжи лично!       Даша вскинула брови, чувствуя, как внутри неё начинает зарождаться истерический смех. Ситуация окончательно вышла за рамки реальности. Она смотрела на Аэлиту Степановну - эту женщину, которая только что выглядела сломленной, а теперь готовилась штурмовать танцпол в своём светлом петербургском костюмчике. Единственная книжка, которую Васнецова в прочитала в школе - сборник рассказов Чехова. Они, по крайней мере, были весёлыми... И Даша готова поклясться: это точно чеховский персонаж - безумный, пафосный и ужасно нелепый.       Вечер, который должен был закончиться поцелуями в ночи, превращался в поход питерской интеллигенции в логово московского гламура. Даша посмотрела на Веника - он выглядел ошарашенным, но его рука нащупала руку Даши и крепко сжала.       — Ну что, — говорит она ему, пока Аэлита выпихивает сонного Виктора в подъезд, — Посмотрим, как Питер зажигает в Москве?       Веник только сглотнул, глядя на своих родителей, которые теперь стояли в подъезде в полной боевой готовности. Ночь обещала быть легендарной. Дарья вдруг почувствовала, что её связь с Васильевым стала ещё крепче, потому что ничто так не сближает, как абсолютно абсурдный фронт против всей Москвы разом.

***

      Ночной клуб - это басы и хаотичные вспышки стробоскопов, для Даши это было нормально, но видеть среди разгорячëнной толпы Аэлиту и Виктора - это за гранью любого сюрреализма. Это было странно - пытаться перекричать музыку, объясняя Аэлите, какие люди вокруг просто "вменяемые", а кого, судя по расширенным зрачкам и неестественной пластике, скоро придётся выносить на носилках. Ещë более странным было то, что Аэлита, вопреки ожиданиям, не сбежала в ужасе, наоборот, в ней проснулся какой-то этнографический интерес к московскому клубу...       Когда она пошла за Дашей и Веником на танцпол, мир Васнецовой окончательно стал рассказом Чехова. Было уморительно наблюдать, как эта коренная петербурженка пытается "элегантно" двигаться под бит Тимати. Аэлита делала изящные па, будто находилась на балу в Зимнем дворце, в то время как в паре метров от неё кто-то явно находился под спидами, извиваясь в конвульсиях.       — Послушайте, молодой человек! — Аэлита прорвалась к диджейскому пульту, перекрывая звук своим поставленным голосом, — А нельзя ли поставить что-нибудь более содержательное? Высоцкого, например?       Диджей посмотрел на неё так, словно увидел инопланетянку, а Даша согнулась пополам от хохота, прижимаясь к плечу Веника, ей давно не было так легко и весело. Весь пафос и интеллигентность Аэлиты вдруг превратились в грандиозную шутку, в которой Даша чувствовала себя не жертвой, а соучастницей. Но в какой-то момент Аэлита исчезла из поля зрения - она заметила то, что заставило её петербургскую кровь закипеть: к её мужу Виктору, который вежливо отказался от танцев и примостился на диванчике, подсели две девицы. На них были такие откровенные наряды, что в Петербурге их бы не пустили даже на порог бани. И... О ужас! Виктор не просто молчал, он с ними разговаривал.       — Ну, вообще-то, я из Питера, — донëсся до Аэлиты голос мужа, когда она незаметно подошла со спины, уперевшись рукой в стену.       — И что здесь, позвольте узнать, происходит? М-м? — Аэлита произнесла это с холодной ревностью, ей никогда не нравилась горячая - она выглядела нелепо, — Не успела я отлучиться на пять минут, чтобы приобщить молодёжь к прекрасному, как у меня уже уводят мужа!— это была ревность женщины, которая любит своего Витю больше, чем все сонаты Бетховена вместе взятые.       Даша, наблюдавшая за этим издалека, видела, что Аэлита готова была вступить в драку, наплевав на приличия и воспитание. Она бы вцепилась в этих двух дам, защищая свою собственность.       — Мы просто разговаривали.       — Нет, дорогой! Ты с ними флиртовал! Беззастенчиво! — выкрикнула она.       Развязка оказалась ещё более абсурдной. Когда "куртизанки" обернулись, выяснилось, что одна из них - школьная учительница русского языка и литературы, а вторая - та самая Маша, сестра Даши, которая когда-то жила с Венюней в общежитии. В этот момент в голове Аэлиты сложился окончательный пазл о Москве. Город гнил изнутри - даже сфера образования здесь одевалась в топики с блестками. Это был апокалипсис культурного уровня, и на фоне этой безвкусицы и подозрительных "филологов", Даша вдруг показалась ей... Чем-то нормальным. Она повернулась к сыну, который сидел рядом с Дашей, бережно обнимая её за талию.       — Вениамин… — Аэлита Степановна перевела дух, поправляя жемчужную нить на шее, — Теперь мне кажется, что Даша для тебя... Не самый худший вариант!       Даша никогда не видела Веника таким счастливым - эта улыбка была мальчишеской и полной невероятного облегчения.       — Кажется, ты очень понравилась моей маме, — прокричал он, губами косаясь её виска.       И самое главное - Васнецова тоже заулыбалась. Оказывается, ей было это нужно - получить одобрение от этой странной пафосной женщины. Ей было важно, чтобы "петербургская знать" приняла её в свой круг, пусть даже через сравнение с "загнивающей фамусовской Москвой".       В этом шумном клубе, под звуки, которые Аэлита презирала, Даша почувствовала себя частью чего-то целого. Она прижалась к Венику, глядя на то, как Аэлита Степановна вновь берёт Виктора под руку, собственнически и гордо. Это был самый странный вечер в её жизни, но в то же время - самый чувственный, потому что среди "пласмассового мира", который когда-то победил, она нашла что-то новенькое: семью Веника, которая, хоть и сходит с ума, по-своему и очень "культурно", но это семья её парня! Если у них с Вениамином и пойдёт разговор о свадьбе... Такая потенциальная часть семьи уже прошла проверку. Она такая же безбашенная как и семья Васнецовых.

***

      У Даши всегда была эта пагубная привычка - подслушивать. В большой семье Васнецовых это был единственный способ оставаться в курсе событий и вовремя выстраивать оборону, но именно в этот московский полдень она осознала: правда не всегда освобождает. Иногда она ранит.       Дарья стояла в узком коридоре, прижавшись спиной к стене. В глубине квартиры слышался звон фарфора - Аэлита Степановна, даже собирая чемоданы, не могла отказать себе в последней чашке петербургского чая.       — Вениамин, — голос матери Веника прозвучал отчётливо, с той самой неподражаемой интонацией, в которой была вековая мудрость и петербургское превосходство - интонация экскурсовода, — Мне нужно серьезно поговорить с тобой о Даше.       Васнецова закусила губу, чувствуя вкус крови. Она ждала вердикта. После той безумной ночи в клубе, после танцев под Тимати и ревнивых сцен ей казалось, что эта странная женщина увидела в ней не просто "московскую девчонку", а человека, который по-настоящему любит её сына.       — Да, мам.       Даша не знала, что за этим коротким ответом скрывается инструктаж, полученный Веником от отца. Виктор, привыкший за десятилетия к бурям в характере жены, сказал сыну: "Просто соглашайся со всем, Веня. Это единственный способ отправить её домой в хорошем настроении и, впринципе, отправить её домой. Соглашайся, а делай по-своему - так экскурсия закончится быстрее". Но для Дарии, стоявшей за стеной, это прозвучало как предательство. Как он может обсуждать её за спиной!       — Конечно, ты и сам прекрасно понимаешь, что она тебе не пара, — Аэлита Степановна произнесла это обыденно, будто говорила про плохую погоду в Питере.       Они же так хорошо провели время! Она видела Аэлиту на танцполе московкого клуба, видела, как та смеялась. Неужели всё это было лишь игрой? Маской? Да, они повздорили, да, Дарья сорвалась и выложила всю правду о московских "подвигах" Веника, но это же была честность!       — Да, мама.       Для Даши этот звук стал похож на хруст ломающихся костей. Её сердце, и без того израненное вечными сомнениями в собственной "правильности", сжалось до размеров микроскопической точки. В ушах зашумело. Она любила его. Любила его нескладность, его фазотроны, его нелепую вежливость. Как он мог? Как он мог так легко отдать её на растерзание материнскому высокомерию?       — Москва как была купеческой, так и осталась, — продолжала Аэлита с тоска по гранитным набережным, — Здесь всем только развлечения нужны, мишура, шум... Нет, ну ты можешь с ней погулять, конечно... Я не против. Она... — Аэлита замолчала, подбирая слова, — Она веселая. Смешная. Интересная, — в этот момент Аэлита говорила то, что действительно чувствовала. Даша пробила её броню. Она заставила её почувствовать себя более молодой в том клубе, но признать это перед сыном, значило капитулировать перед "криминальной Москвой", — Наверное, — добавила женщина, испугавшись собственного одобрения.       — Да, мама.       — Но жениться тебе нужно на девушке из интеллигентного Питера, а не из этой... Москвы. Ты со мной согласен? Ты ведь понимаешь разницу уровней?       — Да, дорогая.       Вениамин непроизвольно спародировал интонацию отца. Он не видел Дашу, не знал, что она слышит каждое его слово.       — Вот и хорошо… — в голосе матери вдруг прорезалась почти неуловимая грусть. Она надеялась на другое. В глубине своего петербургского интелегентного сердца она ждала, что Веник вступится, что он начнет кричать, доказывать, что Дарья - его жизнь. Она хотела увидеть в нём ту страсть, которой когда-то покорил её Виктор, но Веник молчал и соглашался - это разочаровывало её больше, чем вся "купеческая Москва" и тошнотик в ночном клубе, — Скоро познакомлю тебя... Точнее, перепознакомлю. Помнишь Олечку? — Аэлита знала, что с Олей у Веника ничего не выйдет. Амбициозная Ольга, эта "буря в стакане воды"... Она просто хочет денег и Москвы. Но Аэлита обещала ей, и этот долг нужно было закрыть, — Ну ладно, всё! Чемоданы! — Аэлита Степановна возгласила это с театральным драматизмом, словно выкрикивала: "Карету мне, карету!"       Даша не стала дожидаться финала и пулей вылетела из квартиры. Её пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Обида. Она ненавидела эту женщину с её Эрмитажем и высокомерными оценками, но больше всего она ненавидела Веника. За его слабость. За его "Да, мама". Только к Виктору у неё не было вопросов - он был единственным, кто в этом доме сохранял подобие человечности, не причиняя никому боль своим согласием, пусть и через сон под газетой.       Она знала, что скоро этот пожар внутри стихнет, что ситуация прояснится. Она знала, что Веник прибежит к ней, будет оправдываться советами отца, будет клясться в любви... И она, скорее всего, его простит.       А вот его мать...       Нет. На Аэлиту Степановну она не перестанет обижаться никогда! Эта женщина только что наглядно показала ей, что в мире "высокой культуры" нет места для таких, как Дарья. И Васнецова приняла этот вызов. Она больше не будет пытаться понравиться. Она будет собой - "криминальной москвичкой", "купеческой дочкой", кем угодно.       Ей захотелось побывать на кладбище и она шла именно туда, оно успокаивало, оно должно было выбить из неё "необыкновенно хорошего мальчика" и его идеальную мать. Началась жизнь, где за свою любовь нужно бороться не только с обстоятельствами, но и с теми, кто считает себя вправе решать, кто тебе "пара", а кто - нет.

***

      Впервые за долгие годы Даша позволила себе такую роскошь, как просто сесть и открыть книгу. Спасибо Аэлите Степановне. На удивление, Васнецовой понравилось, ведь там особо не нужно было читать, бóльшая часть каждой страницы - это картины Эрмитажа, а снизу их описание, которое читать девушка не собирается. Она лениво перелистывала глянцевые листы, как Маша обычно перебирала свои модные журналы в поисках ускользающего идеала.       Но мысли Дарии были далеки от искусства. В последнее время на неё обрушилось столько всего, что разум напоминал перепутанный клубок чëрных ниток, а хозяйка этого разума совсем не знала, что и делать. Любовь к Венику её добивает. Когда-то, уже, кажется, целую вечность назад, она была готова перекроить себя ради Никиты Смирнова: сменить готский прикид на розовый глянц, укротить свой колючий нрав. Но Никите это было не нужно. Он сам был как Даша.        А с Веником всё по-другому, ей всегда кажется, что он ей не ровня, с недавних пор ещё и типичный "маменькин сынок", что всё это плохо кончится, и он предпочтëт другую, допустим, ту самую Олю, в моменте, когда Даша снова с ним поругается. Рядом с ним она чувствовала себя оголëнным проводом, который нормальные люди обходят стороной. Дарья злилась на свою внезапную рассеянность, на вечно дрожащие пальцы и неспособность сосредоточиться. Неужто это и есть любовь? Если да, то Васнецова ненавидит это чувство. Она считает себя глупой из-за всего этого.       Брюнетка замирает и вглядывается в одну из картин, в этот раз она даже описание прочитает:       "Искусствоведы до сих пор не могут точно истолковать происходящее на картине. То ли обнажённая дама - это жрица любви, принимающая очередного клиента, то ли неверная супруга. Её пожилая служанка в свою очередь спешит сообщить о внезапном прибытии мужа. Собака у ног пожилой женщины, как мы помним из толкований других картин европейских мастеров этой эпохи, символизирует любовное начало."             Даша не выдержала и коротко рассмеялась. В её голове мгновенно сложилась совершенно иная трактовка: любовники - это они с Веником, мужчина такой же милый и кудрявый. Васнецова не хочет думать о том, что хотела бы оказаться голой в объятьях Веника, но непотребные мысли так и лезут куда не надо, она видела саму себя, беззащитную и обнажённую, в объятиях своего студента-физика. Лица на картине стëрлись. Но пока она рассматривает парочку, в поле зрения попадает старушка.       — Только не она, — покачивая головой, шепчет Даша, но гнев на Аэлиту почти развеялся. На таких "блаженных" не возможно долго злиться.       В этой нарисованной женщине она увидела Аэлиту Степановну. Вечно подглядывающую, вечно сующую нос в их только-только зарождающийся мир. Раздражение, конечно, было, но эта женщина... При всей своей невыносимости, она так обеспокоена своим сыном, вечно с ним сюсюкается, любит его несмотря ни на что, каким бы он ни был, она точно никогда не отвернётся. Она живёт ради Венюни.       Может, эта дурацкая книжка - первый шаг к их хорошим отношениям? Может, они с Веником после свадьбы переедут в Петербург? Там они будет жить у его родителей, Аэлита Степановна будет вместе с своей собакой следить за каждым их действием... Нет. Даше стоит меньше думать о таком и перестать искать в картинах свой смысл. Хотя вот же они: кудряш Веник, обнажённая Даша, старуха-мать и собака, о которой рассказывал Веник... Нет и ещё раз нет. Это не то, о чём мечтает Дарья. Своë счастье она привыкла защищать клыками и когтями, а значит, Аэлиту Степановну будет уважать, но держать на самом безопасном расстоянии. Любовь - это слишком хрупкая вещь, чтобы позволять кому-то ещё топтаться на её территории и подсылать каких-то Олечек. Даже если этот "кто-то" даёт ей в подарок переносной Эрмитаж.       С Олечкой, кстати, Васнецова разобралась тогда быстро - обманув, сплавила "богатому" знакомому. Наверное, Дарья в те моменты поняла одну простую вещь: ей нравится сражаться за Веника. Она любит его таким - показывающим язык, как Эйнштейн, возможно, даже пришибленным током, но точно не мямлей, вроде его отца, который даёт советы о молчании "во благо". Ей нужен характер Вениамина, что так хорошо сочитается с её собственным. И этот характер должен быть сосредоточен на ней, а не на работе...