1. Где я?

Сознание возвращалось к Алине медленно, нехотя, как сквозь толщу мутной воды. Не боль, а странная, ватная легкость во всём теле. Она заставила себя открыть глаза. Потолок. Чужой. Беленый, с тонкими трещинками у люстры с пыльным стеклянным плафоном. Он колыхался в такт её учащенному дыханию. Девушка лежала на упругой пружинной кровати, укрытая тяжелым, но теплым одеялом. Обрывки памяти пронзили сознание: вспышка аплодисментов, холодная рука на плече, призрачный свет часов на сиденье, его голос из телефона, наполняющий салон... Свет фар. Визг. Удар. Сильная боль, погружающая её во тьму. — После этого я должна была умереть... — прошептала еле слышно. Она медленно поднялась, опираясь на локоть. Тело было цело. Не единого намека на последствия аварии. Комната была ей до боли знакома, но она не могла понять: откуда? Сервант с хрустальными бокалами, трюмо с кружевной салфеткой, ковёр на полу. Всё не из её времени. Свет, льющийся из окна, был слишком мягким, желтоватым, не таким, как в её московской квартире. На ней была легкая хлопковая ночнушка в синий мелкий горошек. Такой у неё тоже не было. Алина спустила ноги с кровати. Холод паркета заставил её вздрогнуть. Она вышла в гостиную. Ощущение дежавю усилилось. Телевизор «Рубин» в полированном корпусе, диван с деревянными подлокотниками, покрытый вязаным пледом. — Где я вообще нахожусь?.. Прошла на кухню. Взгляд, скользя по стенам, наткнулся на календарь, висевший на дверце холодильника «Бирюса». Яркая картинка с каким-то пейзажем, а ниже крупные цифры. Она подошла ближе, не веря глазам. «1989-й год», — прочитала про себя. — Чего блять? — вырвалось у неё громко, нарушая звенящую тишину. Каминская резко развернулась, впиваясь взглядом в детали: массивный телефон-диск на тумбочке в прихожей, бахрома на абажуре, советские обои в мелкий цветочек. Никакого намека на 2025-й год. Ничего её... Она подбежала к окну и дёрнула шторы. За стеклом открылся типичный советский двор. Деревья с зеленовато-жёлтой листвой. Ржавые качели и песочница, которую девушка видела только на старых фотографиях дедушки. У подъезда стоял кремовый «Москвич». По дорожке шли дети. Мальчик с короткой стрижкой в синем костюме и белой рубашке, девочка с тёмным каре в сарафанчике с белым фартучком и... алых пионерских галстуках. У паренька через плечо надета красно-бело-синяя школьная сумка, в руках держит коричневый портфель. Они ей тоже показались знакомыми. Ни высоток, ни иномарок, ни рекламных билбордов. Только пятиэтажные хрущевки и низкое осеннее небо. Сердце заколотилось в панике. Она отошла от окна, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и побрела обратно в спальню, держась за стены и косяки дверей. Внутри стоял большой платяной шкаф. Рука сама потянулась к ручке. Дверца со скрипом открылась. Справа аккуратно висела женская одежда: платья, юбки, кофты. А слева... Слева были мужские вещи. Темные, строгие. Несколько чёрных рубашек, отглаженные брюки, кожаный плащ. Её пальцы, дрожа, коснулись ткани одной из рубашек. Алина сняла её с вешалки. Качественная, плотная, не советский ширпотреб. Каминская неосознанно поднесла её к лицу, сделала глубокий вдох... и мир рухнул. Запах. Стойкий, знакомый до слёз. Легкая нота дорогого одеколона, который невеста подарила ему на годовщину, и под ним... едва уловимый шлейф табака и кожи. Тот самый аромат, что оставался на её подушке ещё месяц после его смерти. Запах Никиты. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный комок. Горе, которое так тщательно хоронила в себе два года, вырвалось наружу с новой, свежей силой. Она не смогла удержаться на ногах. Алина опустилась на край кровати, всё ещё сжимая в руках его рубашку. Горячие, горькие слёзы, покатились по её щекам беззвучным потоком, падая на темную ткань, впитываясь в неё, как впитывалась в её душу эта необъяснимая, невозможная реальность. Девушка так глубоко ушла в пучину воспоминаний, что не обратила внимание как щелкнул замка в прихожей. Не услышала шагов по скрипучему паркету гостиной. Дверь в спальню тихо отворилась. — Риш, почему глаза на мокром месте? Чё случилось? Каминская вздрогнула, как от удара током, и резко обернулась. В дверном проеме, залитый мягким светом из соседней комнаты, стоял Никита в черном, идеально сидящем костюме и такой же черной рубашке, расстегнутой на две пуговицы. Его темные кудри были слегка взъерошены, а в карих глазах читалась смесь усталости и беспокойства. Сердце Алины замерло, а затем забилось в бешеном ритме, отчаянно стуча под ребрами, словно пытаясь вырваться на свободу и прикоснуться к нему. — Никита... — выдохнула она имя. Это прозвучало и как молитва, и как приговор одновременно. — Да, откуда ты знаешь моё имя? — нахмурился, удивленно приподняв бровь. — Я ж говорил тебе только прозвище. Ты так и звала меня: Кащей. — Что?.. — её сознание забастовало, отказываясь складывать пазл. Он с раздражением закатил глаза и прошёл в комнату, тяжело опустившись на кровать рядом с ней. Пружины жалобно заскрипели. — С тобой точно всё нормально? И тут в её сознании, словно вспышка, пронеслись слова той читательницы: «Если изменишь итог истории, он будет жить». Следом... стремительная мысль: «образ Кащея – жестокого авторитета, я списывала со своего доброго и любящего Никиты, просто гипертрофировав его внутреннюю силу и сделав её опасной». И наконец, последнее, самое страшное и ясное осознание: «я попала внутрь своей собственной книги. Эта знакомая квартира... я выдумала её, отразив на бумаге, описывая каждую деталь, каждый уголок логова своего антигероя. Поэтому знаю её». — Где я нахожусь?... Какая дата?... — голос дрожал, выдавая внутреннюю панику. — В Казани. 21-е сентября 1989 год, — смотрел на неё как на сумасшедшую. Число и место прозвучали как приговор. Осознание ударило с новой силой. Это была дата из финальной главы. Той самой, где Кащея и всю его братву убивают в упор, а невесту авторитета пускают по кругу и перерезают горло. — Пиздец... — прошептала она. Мир поплыл перед глазами. Вершинин встал, его лицо исказилось нетерпением. Сильные руки грубо легли на её хрупкие плечи и встряхнули. — Чё с тобой? Ты меня пугаешь. Она заставила себя встретиться с его взглядом, в котором теперь плескалось раздражение с каплей настоящего страха за неё. — Никит, сядь. Мне нужно тебе кое-что рассказать, — сдавленно прошептала Алина. Кащей снова закатил глаза, но, тяжело вздохнув, снова опустился на кровать. Голос стал с легкими нотками недовольства: — Говори. — Просто выслушай и не перебивай, — начала, собирая всю волю в кулак. — Сегодня в два часа дня тебе сообщат, где находится сбежавший Адидас, предавший группировку. Ты, Валера и Вахит вечером поедете по указанному адресу. Там будет засада. Суворов ссучился и скорешился с Хадишевскими. Начнется перестрелка, в которой Вы умрете. Потом они придут в качалку, где будет находиться весь «Универсам», и расстреляют каждого. Никто не останется в живых. Кащей смотрел на неё с нарастающим непониманием и недоверием. — Ришечка, ты чё несёшь? — он приложил ладонь к её лбу. Прикосновение было обжигающе реальным. — Жара нет, а бредишь. Да, мы ищем эту мразь. Но с чего вдруг ты придумала, что он с Такташем вместе? Откуда у тебя эта инфа? — Ты мне опять не поверишь... — опустила девушка глаза. — Говори! — его голос прозвучал жестко и властно. И она выложила всё. Словно сорвав с души пластырь, открыв свежую, кровоточащую рану. О книге. О Москве 2025-го года. О погибшем женихе, в которого вдохнула вторую жизнь на страницах, исказив его образ. О читательнице-призраке. О часах, отсчитавших её жизнь назад. Об аварии. О том, что он – всего лишь персонаж, тень, отблеск её горя и любви. Мужчина слушал. Сначала на его лице читалось лишь недоумение, потом – недоверие, а под конец... чёрная, леденящая ярость. — Ты понимаешь, как это звучит? — усмехнулся, но в глазах не было ни капли веселья. — Получается, я – герой какой-то книжечки из будущего, прототип твоего умершего жениха? Блять! Он резко поднялся и отошёл к окну, словно не в силах находиться рядом. Потом развернулся к ней. — Чё за бред ты несёшь? Головой ебнулась, пока меня не было? Или крыша ехать начала? — его лицо было искажено гримасой гнева и обиды. — Пожалуйста, поверь мне! — Каминская вскочила и подбежала к нему. Вцепилась в его руку, чувствуя под пальцами твердые мускулы и тепло живого тела. — Умоляю тебя! — ПОШЛА НАХУЙ, НЕНОРМАЛЬНАЯ! — грубо рявкнул бандит. — НЕ БЫТЬ СВАДЬБЕ! Он резко, с силой, которою даже не пытался сдерживать, дернул руку, освобождаясь от её хватки. Толчок был таким мощным, что она отлетела назад, потеряв равновесие. Голова с глухим стуком ударилась о металлический край кровати. Яркая вспышка боли... и тут же накатила бархатная тьма. Никита, тяжело дыша и сжав кулаки, с минуту смотрел на её безвольную фигуру, лежащую на полу. В его глазах бушевала буря. Ярость, неверие, отблеск какого-то животного страха. «Плевать! Всё равно она спятила!» Он резко развернулся, прошёл через гостиную, в прихожую. Натянул начищенные туфли. Вышел, с силой захлопнув дверь, и повернул ключ. Запер её снаружи. Спускаясь по лестнице, он яростно швырнул связку ключей об стену, оставив на штукатурке глубокую царапину. Ему нужно было в качалку. К своим. В нормальный, понятный мир, где нет сумасшедших невест, вещающих о книгах из будущего.