ГЛАВА ПЕРВАЯ :КЛАСС (после утреннего спектакля)

Тишина в классе после их ухода от дома казалась глухой, неестественной, будто кто-то выключил звук у реальности. Одноклассники потихоньку заползали на места. Лия села на свою третью парту. Слева от неё было пусто. Место Данила Орлова . Ну и слава богу, — мелькнуло на задворках сознания. Ей было не до мыслей о нём. В голове гудело от утренней стычки, и единственным ясным желанием было наклонить голову на парту и вырубиться. Первый урок — классный час. «Разговоры о важном». Лия положила голову на сложенные на парте руки, притворяясь, что слушает. На самом деле она просто отключалась, пытаясь стереть из памяти кадры: нытьё сестры, наглое лицо Пигарёва, его протянутую руку... «Отвали». Слово, которое она бросила ему, теперь отдавалось в висках глухим эхом. Не чувством вины, а раздражением от потраченных сил. Она сэкономила их так мало за утро, а тут ещё этот идиот... Ровно в середине монотонного голоса Ольги Николаевны дверь в класс открылась. Все, включая учительницу, разом повернули головы. Лия лениво приподняла подбородок с руки. Её взгляд, затуманенный усталостью и остатками адреналина, скользнул по дверному проёму. И узнала их. Ту самую странную группу приезжих, что стояла у её забора, пока она разбиралась с Орловым . Тот высокий парень, который был бледным как полотно. Маленькая девчонка со стрижкой. Другие... лица сливались в кашу. А, это те самые, — констатировал внутренний монолог без интереса. Они были частью утреннего фона, как трактор у забора или лающая собака. Не более того. — Прервёмся на минуту, — сказала Ольга Николаевна, и в её голосе прозвучала непривычная официальность. — К нам присоединяются новенькие. Брат и сестра. Джаспер и Элис Каллены. Войдите, представьтесь. Они вошли. Но это был не обычный вход новеньких. Они вошли как отряд, выживший после бомбёжки. Парень — Джаспер — шёл, почти не поднимая ног, его глаза были широко раскрыты и смотрели прямо на неё. Не с любопытством. С немым, животным ужасом и тоской, которые она не могла распознать, но которые почему-то заставили её на секунду задержать на нём взгляд. Странный, — подумала она и тут же выкинула мысль. Девушка — Элис — вошла первой. Её золотистые глаза мгновенно нашли Лию в классе, и на её губах появилась та самая, знающая улыбка, которую Лия мельком заметила у забора. Но теперь, вблизи, эта улыбка казалась слишком уверенной, слишком... владеющей ситуацией. От неё повеяло чем-то холодным и чужеродным. Лия почувствовала лёгкий, неприятный холодок по спине и отвела глаза. Ну, приехали. Опять эти, — мысль была плоской, как доска. Ей было всё равно. У неё была своя война, а эти двое — просто новые декорации. — Джаспер, — голос учительницы прозвучал чуть громче, — садись... на последнюю парту, с Володей. Элис, к Лие, пожалуйста. Лия, проследи, чтобы новенькая ничего не пропустила. Лия кивнула, не глядя. Вот ещё, — промелькнуло раздражённо. Ей и своих дел хватало. Элис скользнула на место рядом, придвинув стул с неестественной, кошачьей лёгкостью. От неё снова потянуло тем же никаким запахом — абсолютной, стерильной чистотой. Лия непроизвольно сморщилась. После густых запахов сена, подгоревшего масла и мужского пота этот «не-запах» резал чувства. Он был... неправильным. — Привет, — тихо сказала Элис. Её голос звучал как колокольчик, но Лии почудилось в нём намёк на смешок. Будто эта девчонка знала какую-то шутку, и шутка эта была про неё, Лию. «Привет», — буркнула Лия в ответ, даже не поворачивая головы, и уткнулась в учебник. Главное — чтобы не приставала. Мне не до твоих игр. А на последней парте Джаспер Каллен опустился на стул, и его пальцы впились в край парты так, что дерево затрещало. Он смотрел в окно, но всё его существо, каждая фибра, была настроена на ту точку в пространстве — третью парту, второй ряд. Теперь она была в трёх метрах. Тот самый запах — тишины, усталой силы и победы над хаосом — заполнял класс, давил на него, смешивался с гулом подростковых эмоций и превращался в невыносимую, сладкую пытку. Он только что видел, как она, хрупкая и уставшая, поставила на место взрослого парня. А теперь она сидела там, в трёх метрах, и даже не подозревала, что разорвала на части всё, что он знал о мире, о голоде, о боли и о покое. Он закрыл глаза, делая вид, что прислушивается к объяснению учительницы. А внутри бушевала тихая, окончательная паника. Утренний спектакль у забора был прологом. А это... это было началом чего-то, для чего у него не было названия. И единственной мыслью, пульсирующей в такт бешено бьющемуся (символически) сердцу, была: «Как теперь дышать, если каждый вдох приносит и спасение, и смерть?»