Глава 3

Томас вошёл в класс — и всё вокруг будто посветлело. Даже облупленные стены старой школьной аудитории с постерами «GCSE — English Literature» и плакатами с цитатами Шекспира выглядели менее уныло, когда появлялся он — высокий, энергичный и изящный. Будто сошёл со сцены старинного лондонского театра. Или, пожалуй, с обложки журнала — так уверенно он держался. Ленор невольно отметила детали: рукава его белой рубашки были закатаны, открывая артистично тонкие запястья, а темный жилет в тон брюк подчёркивал стройность фигуры. — Доброе утро, — произнёс он, слегка растягивая слова с мягким лондонским акцентом. Класс ответил нестройным хором: кто-то пробормотал «Доброе утро, сэр», кто-то вовсе промолчал, а Бенни Фэллон — главный хулиган — нарочито громко зевнул, прикрывшись рукой. На заднем ряду у кого-то под партой уже тихо щёлкнул пакетик с чипсами, а на чьём-то столе мигал новенький Nokia, спрятанный под тетрадкой. Хиддлстон, будто не замечая этого, поставил кожаный портфель на стул, аккуратно выложил бумаги поверх старого, в трещинах, учительского стола и подошёл к доске. Он взял кусок мела — и на чёрной поверхности появились четкие и большие белые буквы: EDGAR ALLAN POE. Хиддлстон ненадолго сжал мел в пальцах, словно выбрал не только тему урока, но и собственную роль на ближайшие сорок минут. — Что вы знаете об этом человеке? — положив мел у доски, он повернулся к подросткам, — кто такой Эдгар Аллан По? Несколько рук потянулись вверх. — Писатель английский, — уверенно сказала рыжеволосая Трейси, поправляя блестящую заколку в волосах, — писал готику. И все у него там еще в паутине… — Английский писатель? — Томас приподнял бровь, — нет, Трейси, он — американец. Это важно. — Ну ладно, — быстро сдалась Трейси, — все равно он как Дракула. Только без клыков. — Да он просто был чокнутый, — присвистнул со своего места Бенни и покрутил пальцем у виска, но Хиддлстон не обратил на него внимания. — Про гробики писал. — резюмировала Клэр. — В общем, жуть всякую, — добавила ее соседка Салли и передернулась для пущей убедительности. — ему, как Стивену Кингу, нравилось, когда все вокруг всего боятся. — Жуть, конечно, — поддержала ее Клэр, убедительно закивав. — Правда жуть? — Томас сдержанно усмехнулся, но взгляд его остался серьезным, — а что если он писал о том, что остается человеку после смерти? Во время этого диалога Ленор тихо сжала в руках свой старый томик По, пряча его под партой. Ей хотелось, чтобы он заметил — но и страшно было этого хотеть. А в классе тем временем повисла тишина, точно все внезапно осознали тяжесть слов мистера Хиддлстона. Тот, воспользовавшись наступившим молчанием, вновь подошел к доске. — Скажите, — продолжил он, — а какие ассоциации у вас вызывает имя По? — Ну… мрак… — пробормотал кто-то в середине класса. Томас одобрительно кивнул — и на доске под именем По появилось слово «darkness». — Вороны? — нехотя предположил Стивен Ли, почесав затылок. — в какой-то поэме он с птицей разговаривал… «Nevermore» и все такое. — Замечательно, — отозвался преподаватель, отмечая сказанное на доске. Ровно под словом «darkness» материализовалось аккуратное «ravens». — Депрессия, — фыркнула Клэр и, к ее удивлению, мистер Хиддлстон записал и этот ответ. — Да завались уже, — буркнул Бенни, покосившись на активную одноклассницу. Было заметно, что грубить громко он уже не решался после первой стычки с Томасом на днях. Ленор невольно вспомнила первый урок с мистером Хиддлстоном и явление на него Фэллона. Да, удивительно же все повернулось… Томас тем временем подчеркнул все слова, связывая их воедино несколькими тонкими меловыми линиями. — Это все верно, — сказал он, — и вы все правы. Но посмотрите глубже: почему По до сих пор читают? Какова его «суперсила», что привлекает людей? Ведь не каждый писатель XIX века остается жить десятилетия и века. Его слова вызвали веселье. — Суперсила? Это как у Марвел? — буркнул Тони Бланко, — человек-зеленая тоска, всех усыпляет! — Ага, — ухмыльнулся Бенни, — прям как наша мисс Похоронное Бюро! Страшила в черном, только ворона на плече не хватает! По классу пошел сдержанный смешок. Ленор вдруг почувствовала, как изнутри снизу вверх подкатила к горлу волна тошноты, а по телу прошла дрожь. Мозг живо воспроизвел вдруг сцену с миссис Уайлдинг, а в голове мелькнуло подстрочником: это за то, что не спасла учительницу от унижения… за то, за то, за то… Конечно, она привыкла к этому прозвищу, поскольку оно не раз звучало в школьных коридорах, но когда его так бесцеремонно озвучили при мистере Хиддлстоне, то словно догола ее раздели при всех. Какой позор. В висках стучало и мисс Рейвен не сразу услышала голос преподавателя: — Мистер Фэллон, — жестко произнес он, — если вы отрабатывали роль балаганного шута, школьный класс для таких тренировок — не лучшее место. Занятие по литературе для вас на сегодня окончено. Ухмылка сползла с лица Бенни, обнажив неуверенность и растерянность. — Эй, чувак, ничего такого же я не делал… — забормотал он, непонимающе уставившись на Хиддлстона. Тот ничего не ответил, скрестив руки на груди и явно показывая, что терпеть дальнейшее присутствие Фэллона на занятии он не будет. — Ну ок… — Бенни поднялся на ноги, — чего, к директору сразу идти? — Куда хотите, мистер Фэллон. Мне глубоко безразлично, — отозвался Томас. Бенни поднялся, придвинув стул к столу (тот противно скрипнул по выцветшему линолеуму), и закинул рюкзак на плечо. У двери он остановился, бросив через плечо грубо: — Ну и нахрен. Веселитесь тут без меня, книжные черви! За ним громко хлопнула дверь и особо чувствительные девушки в первых рядах вздрогнули. Но «шоу» действительно кончилось и клоун покинул сцену. Тишина снова на несколько минут охватила класс, словно никто не мог поверить, что Бенни выгнали с занятия. Томас снова вернулся к доске, как будто ничего и не произошло. — Итак, продолжим. — спокойно добавил он, — мы говорили о По. Его «суперсила» не во мраке, жути, депрессии и гробиках. Он нашел понятный каждому из нас язык, чтобы говорить о страхах. Ваших. Моих. С этими словами Хиддлстон обвел класс взглядом, а потом повернулся к доске и взял мел. Все написанные слова он соединил фигурной скобкой и дописал лишь одно: mirror. — По — это зеркало, — резюмировал он, откладывая брусок мела и отряхивая с пальцев белую пыль — не самое приятное, но верное. Отражение наших страхов, вины, одиночества… Отражение нашей тьмы — вот здесь. И он указал себе на грудь, где находилось сердце. Ленор, еще бледная после пережитого унижения, смотрела на него во все глаза. Ей ненадолго показалось, что в ее собственный душевный мрак ненадолго заглянул луч солнца и затанцевал, озаряя все ее существо. — …есть ли у кого-то сборник стихов? — проник в ее мысли голос мистера Хиддлстона. Сердце мисс Рейвен застучало чаще — это был ее шанс проявить себя! Она высоко подняла руку из-за своего последнего стола и видимо, сделала это с такой готовностью, что Томас позволил себе впервые искренне и по-настоящему улыбнуться, подходя к ней. — Мисс Рейвен, это любезно с вашей стороны проассистировать мне сегодня, — негромко заметил он, протягивая руку. Ленор бережно достала из-под парты свое сокровище, маленький томик стихов По. Кожа на переплёте книги потрескалась и золотое тиснение почти стерлось. На форзаце виднелась надпись отца: «Для моей Ленор. С любовью. Уильям Рэйвен.» Между страницами торчали её закладки: старый билет в Гайд-парк на British Summertime Festival, узкий обрывок газеты с ее заметками, высохший желто-красный кленовый лист с обломившимися краями Она вложила книгу в широкую ладонь учителя и затаила дыхание, боясь, что хрупкие страницы могут не выдержать. Томас на секунду задержал взгляд на переплёте, большим пальцем едва ощутимо провёл по тиснению — и только потом кивнул ей в знак благодарности. Ленор в этот момент подумала: может быть, когда-нибудь, открывая снова этот томик, она вспомнит не только отца, но и его прикосновение. Хиддлстон тем временем вернулся к столу и неторопливо открыл томик. На форзаце, на пожелтевшей от времени странице, под чернильной подписью значилась дата выхода книги — 1897. Старинное издание! На секунду ему показалось, что эта книга открыла бесконечный временной портал в другой мир, где вечны любимые строки и живы гении, где… Томас аккуратно отогнул страницы, найдя без труда поэму «The Raven» — Ворон. С такими мыслями он скользнул пальцами по слегка пожелтевшей шершавой бумаге, задержавшись на закладке, оставленной между страницами — обрывке старой газеты, испещренном неровными буквами. Он закрыл на мгновение глаза, собираясь с мыслями, потом открыл их и поднял взгляд на класс. — Сегодня мы попробуем услышать По так, как он хотел быть услышанным — сказал Томас негромко, но в кабинете мгновенно стих даже малейший шорох. Его пальцы чуть сильнее сжали корешок старого издания, а потом он начал читать. Голос его изменился, как у актера, вошедшего в роль. Казалось, каждое слово рождалось прямо сейчас, в этой комнате: «Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary…» Богатый бархатными оттенками баритон звучал по-учительски размеренно, четко, ритмично — и отчасти холодно. Хиддлстон будто показывал: полюбуйтесь этим размером и насладитесь музыкой аллитерации. Однако постепенно, углубляясь в текст, он придавал прочитанному более глубокое звучание. Казалось, слова По приобретали для Томаса слишком личное значение: его по-актерски гибкий голос обнаруживал в себе то легкий надрыв, то особенную хрипотцу, словно было это написано о нем и для него. Будто он выдавал уже прожитую когда-то боль. «Ah, distinctly I remembered, it was in the bleak December, And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor…» Он прочитал это и сделал долгую паузу, точно для того, чтобы его ученики ощутили призраки, сгрудившиеся прямо над ними. Кто-то в середине класса даже неловко кашлянул, чтобы разрядить тягостную тишину. Томас быстро глянул поверх книги, а потом опустил глаза: «Eagerly I wished the morrow; —vainly I had sought to borrow From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore— For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore— Nameless here for evermore…» Первое «Lenore» он произнес с неизбывной тоской, точно прощался с давно ушедшей возлюбленной вместо лирического героя поэмы. Клэр переглянулась с Трейси, и во взглядах девушек словно читалось: это же имя как у нашей черной овечки? Тони Бланко тихо фыркнул и закатил глаза: ну понятно, почему эта Ворона такая странная — о ней же написал сам По! Мисс Рейвен при этом сидела, словно завороженная. Конечно, она читала эти стихи не раз и хорошо знала их. Но когда знакомые строки произносил Томас — взрослый, красивый и бесконечно уважаемый ею человек, — то строки звучали по-особому, вызывая в ней сплав болезненно-сладких ощущений вперемешку с странным ужасом. Ей казалось, словно он читал строки из ее тайного дневника, неожиданно открывая ее жизнь, ее тоску, ее жажду быть замеченной. А еще вместе с этим ей было страшно, что кто-то (вернее сказать, кое-кто) все-таки услышит ее чувства, поймет все, что ей владело в данную минуту. Это было сродни танцу на краю Белых скал Дувра — там, где море встречается с небом, а каждый шаг вперед кажется шагом в пустоту. В отсутствии Бенни класс не решался прервать Томаса. Выглядело это так, будто и они поймали волну По, просто не решались в этом признаться. А Хиддлстон продолжал чтение, бережно держа книгу в ладони и слегка наклоняя голову, точно видел самого поэта и слушал его вместе с учениками. На словах «rare and radiant maiden» мисс Рейвен поймала на себе взгляд преподавателя, мимолетный, но ощутимый всем телом, будто он посвящал стихи ей одной. Он читал дальше, погружая класс в невидимый театр, где каждое слово По звучало как шепот давно ушедших и страхи живых. Казалось, старые радиаторы за окном перестали шуметь, школа растворилась и урок продолжался в заброшенном готическом поместье. Там висела в воздухе такая тоска, которую можно было резать ножом. Старые книжные полки были укрыты пылью и щемящим безмолвием, а на мраморном бюсте Паллады сидел зловещий пернатый предсказатель, заставляя замирать сердце от каждого ответа: «And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting On the pallid bust of Pallas just above my chamber door; And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming, And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor; And my soul from out that shadow that lies floating on the floor Shall be lifted—nevermore!» Томас читал последние строки нарочно медленно, придавая ужасу напевные оттенки. И, как только он произнес последние слова, в тот же момент за окном хрипло каркнул ворон, заставив присутствовавших невольно вздрогнуть. Чтение было окончено, но никто не торопился говорить. В это время сам чтец закрыл книгу, так осторожно, словно удерживал царивший на страницах призрак Эдгара По, — и оглядел класс. Парни и девушки кажется, замерли, слушая его: пакетик с чипсами на задних рядах не шелестел, никто не разговаривал, а новенький Nokia перекочевал со стола в карман и о нем благополучно забыли. — Итак… что же вы услышали? — осведомился он мягко и вполне обыденно, точно сообщал счет футбольного матча между «Ливерпулем» и «Челси». — что ощущает герой и что почувствовали вы? Помните, По писал не для того, чтобы пугать — но чтобы каждый из вас ощутил себя в его тоске. С этим новым вопросом мистера Хиддлстона стены пугающего готического поместья постепенно раздвинулись и померкли. Вокруг снова был привычный всем школьный класс. — Ну, это ужастик такой, — облегченно заметил Тони Бланко, — мужик всякие голоса слышал и сходил с ума. Типа, хоррор. Томас чуть улыбнулся, наклонив голову: — Интересное замечание. Многие и правда считают Эдгара По «отцом хоррора». И тем не менее, надо заметить, что он писал не для того, чтобы напугать… — Он писал о любви? — нерешительно предположила Трейси, — о потерянной возлюбленной. — Согласен. — мягко заметил Хиддлстон, — в основе поэмы и лежит тоска по утраченной любви. Но речь не о конкретной женщине, а скорее, о нашей способности любить и терять. Любить и… не суметь уберечь. На последних словах голос его дрогнул и он бросил мимолетный взгляд в сторону мисс Рейвен. Та невольно ощутила, как что-то сжалось в горле. — А мне вот жутко стало, — нервно пробормотала Салли, — как будто комната съежилась. Не хочу жить так. — Да это же просто стихи про депрессию, — Клэр иронично хмыкнула, похлопав подругу по плечу, — не переживай, ничего особенного. Томас прижал к себе книгу и скрестил руки на груди. — А я думаю, это и делает его особенным, — парировал он, — По первый честно написал о том, что никто не осмеливался осветить. О пустоте и боли, о том, что мы сейчас называем депрессией. С этими словами он снова перевел взгляд на молчавшую Ленор, словно спрашивая ее мнения. — «Ворон» — это о том, о чем ты сам боишься думать, — поерзав, начала мисс Рейвен, и ощутила, как все глаза устремились на нее. — о том, что ты один, и никто не вернется к тебе, даже если очень ждать. Одноклассники постепенно начали поворачиваться обратно, в сторону Хиддлстона. Кто-то невнятно хмыкнул: «ну и романтика!», однако дальше смешок не пошел. — Спасибо, мисс Рейвен, — Томас ободрил Ленор легким кивком, — вот это и есть «суперсила» Эдгара По — писать о том, от чего отворачиваются, что боятся назвать вслух. Возможно, поэтому мы сегодня все еще читаем его строчки из XIX века. Его последняя фраза совпала со звонком, оповестившим конец занятия. Резкий звон колокольчика разрезал гулкое молчание — и класс привычно зашумел: кто-то громко задвинул стул, кто-то достал телефон, Клэр и Трейси вполголоса зашептались. Атмосфера По испарилась, будто её и не было. Хиддлстон бережно положил книгу на краю стола, а взглядом невольно задержался на Ленор. Она, почувствовав это, поспешила опустить глаза и поднялась слишком торопливо — будто собиралась выйти позвонить. Но на самом деле знала: всё равно вернётся через несколько минут, когда начнётся английский. Она вернулась обратно с новым звонком, проходя боком и даже не глядя в сторону Томаса. Тот проводил мисс Рейвен взглядом и терпеливо дождался, пока все вернутся на занятие. Надо отдать ему должное: вёл он английский не так, как литературу. Казалось, что он сменил костюм за кулисами: вместо поэта — строгий филолог, вместо мистерии — деловой тон. Чертя на доске схемы времён, мистер Хиддлстон был собран и сух, по-деловому строг и удивительно лёгок. Даже его голос — тот же, что недавно дышал печальной магией По, — вдруг стал иным: спокойным, ясным, без намёка на прежнюю мистерию. Излагая скучную грамматику, он умел заставить своих слушателей думать, умел овладеть их вниманием, и даже не стеснялся над ними подшутить. Но это звучало абсолютно незло, в отличие от того, к чему привыкла мисс Рейвен. Тем временем, Томас написал на доске слово «happy» и повернулся к классу. — Смотрите, какое простое слово, — он постучал кончиками пальцев по гладкой темной поверхности рядом с написанным, — все мы иногда бываем happy, не правда ли? Клэр и Трейси готовно кивнули. Стивен Ли подпер рукой голову. Улыбнулась со своей последней парты и Ленор — робко, но не сдерживаясь. В общем, отреагировали практически все, и только Тони продолжал сидеть, глядя под парту. Думая, что его никто не видит, он увлеченно играл в «змейку» на новеньком телефоне. Хиддлстон выдержал паузу: — …все, кроме мистера Бланко… По классу прокатился веселый смешок. Тони, услышав свое имя, быстро запрятал телефон в карман толстовки и поднял растерянные глаза. — А если добавить «un—», — и Томас, как будто ничего не было, развернулся к доске, — то получим «unhappy». Почти как я, когда кто-то сидит в телефоне на занятии… На лице Салли читалось «ну и ловко же учитель поддел Тони!». Стивен усмехнулся, подтолкнув локтем соседа по парте. Пользуясь оживлением, Томас продолжил: — Но когда к основе нашего слова мы добавим «—ness», то получим большое и светлое чувство. И он вывел на доске слово «happiness». — Например, счастье — это когда у вас есть билеты на матч «Арсенала». А unhappiness, — он добавил суффикс «un—» и подчеркнул его, — это когда выясняется, что сидите вы в секторе фанатов «Челси»… Несколько парней с задних рядов оживились и стали обмениваться впечатлениями — учитель явно затронул интересовавшую их тему. — А если мы образуем наречие? — Томас не дал им отвлечься, — «happi-ly». Например, «он счастливо наблюдал за тем, как выигрывает его команда». Боюсь, что этого не скажет болельщик «Тоттенхэма»… В классе вновь послышался смешок. Может, не все любили грамматику, но бесспорно, новый преподаватель в очередной раз смог привлечь внимание своих подопечных. Показать им, что даже самый скучный предмет можно выучить с тем, что любишь. Звонок подкрался абсолютно незаметно, как и предыдущий. Это, как по мановению волшебной палочки, оживило класс: все заговорили, зашептались, застучали стульями и постепенно стали выходить. Где-то выскользнула и мисс Рейвен в потоке одноклассников, по-прежнему избегая даже смотреть в сторону Хиддлстона. Томас невольно проводил её взглядом. Он заметил, как она слишком торопливо поднялась, как сжала лямку сумки так, будто держалась за спасательный круг. А главное — как тщательно старалась не пересечься с ним глазами. Его удивило это резкое отчуждение. Еще минуту назад она ловила каждое его слово, а теперь будто поставила между ними стену. Он на секунду задержался в пустеющем классе, потом посмотрел на стол. Книга По всё ещё лежала там, и потому Хиддлстон вернулся за учительский стол, взяв в руки старый томик. Он подержал его в ладонях пару минут, чувствуя себя так, будто в его руках был ключ от ее души. Медленно и осторожно открыв книгу, он стал бесцельно переворачивать страницы. Как легко томик мог рассыпаться, если обращаться с ним небрежно! Отчасти этим он напомнил Томасу Ленор — такую же хрупкую и ранимую. Только ли школа нанесла эти раны? Что произошло с этой девочкой? Он погладил кончиками пальцев попавшийся между страниц кленовый лист со слегка обломавшимися краями, потом пролистал дальше и наткнулся на прямоугольник с оторванным уголком. Этот прямоугольник оказался билетом на фестиваль в Гайд-Парк, и на обратной стороне был исписан ее рукой. Хиддлстон надел очки и прочитал: «From childhood’s hour I have not been As others were—I have not seen As others saw—I could not bring My passions from a common spring…» Эти строки звучали не как выдержка из стихов По, но как крик души самой мисс Рейвен. Томас почувствовал, как болезненно кольнуло сердце. В детстве он и сам чувствовал что-то похожее — вечное «не как все». Тогда спасением становились книги, сцена, чужие голоса. Когда-то По был одним из его спутников точно так же, как теперь стал спутником этой девочки. А еще неожиданно пришла мысль: а ведь именно поэтому он и вернулся в школу — чтобы кто-то, как Ленор, услышал себя в чужой боли и понял, что не одинок. Размышляя над этим, он достал из портфеля маленький листок бумаги, потом потянулся за карандашом. Что-то дописав на отдельном листе, он аккуратно прикрепил его скрепкой к билету Ленор. После этого Томас закрыл книгу и поднялся, посмотрев на часы. День подходил к концу. Он собрал бумаги и сложил их в портфель, а томик мисс Рейвен не решился брать с собой — отнёс его в библиотеку, где он будет в сохранности до завтра. Затем заглянул в учительскую за пальто и отправился домой. Площадка перед школой была усеяна опавшими листьями, слегка прибитыми дневным дождем. Небо хмурилось, намекая на новые осадки. Но несмотря на это, то там, то здесь попадались болтающие друг с другом школьники. Томас поднял воротник пальто и двинулся через площадку за здание школы. Усталость давала о себе знать, но странное беспокойство подталкивало его вперёд — то самое, что приходило в часы важных решений. Заворачивая за угол школы, он услышал какую-то возню невдалеке. Это было странно, потому что дворик за школой был обычно пустым и довольно мрачным. Единственный плюс был в том, что через него легко и быстро можно было добраться к остановке, с которой отправлялся школьный автобус. Но чем ближе он подбирался, тем больше можно было разобрать звуки сопротивления, чей-то смех и голоса. — …куда перышки навострила? — послышался резкий голос, и в нём звучало не просто злорадство, а враждебность. — А ну-ка — стой! Держите ее, парни. Кто-то захохотал под эти слова. Вместо ответа послышались звуки борьбы, глухие толчки и рваный вздох, словно кто-то отчаянно пытался вырваться. — Пустите! — возразил сдавленно другой голос, странно знакомый Хиддлстону, — я вам ничего не сделала! Ленор. Конечно, еще не разглядев до конца участников этого жестокого действа, ее голос он точно узнал и ускорил шаг. — Ах, ну конечно. — фыркнул обидчик мисс Рейвен, напирая на нее, — потому он меня и выкинул?! — Бенни, пусти, — Ленор попыталась ускользнуть от Фэллона, но тот заступил ей дорогу и толкнул прямо в руки стоявшим сзади друзьям. — Еще чего! Сейчас посмотрим, какой ты будешь милашкой, когда мы вывернем тебя наизнанку! — Бенни рванул сумку с плеча девушки и та упала. Несколько тетрадей выпали на мокрый асфальт. Мисс Рейвен покачнулась было их подобрать, но двое приятелей Бенни, стоявших сзади, быстро скрутили ей руки за спиной. Губы девушки дрожали, но она изо всех сил храбрилась, стараясь не показать слабости своим мучителям. Тем временем, Фэллон кивнул друзьям и те заставили Ленор опуститься на колени, прямо в лужу, находившуюся рядом. Чавкнула грязная вода и до мисс Рейвен донесся запах мокрой черной земли с примесью табачного дыма. Бенни прошелся мимо упавших тетрадей, наступил на одну из них и тщательно растер ботинком. Потом сплюнул. — Ну что, мисс Редкая Птичка, где твой папаша? Или у него дела поважнее, чем тебя защищать? Мисс Рейвен рванулась вперед. Бенни подскочил к ней и резко поднял ее лицо за подбородок. — В глаза смотри, когда с тобой разговаривают, падаль! — Давай, Бенни, покажи ей! — гаденько хихикнуло за спиной мисс Рейвен. — Покаркай, ворона! — вторил первому голосу его товарищ, доставая свой мобильный, чтобы заснять «представление» на видео. Бенни хищно ухмыльнулся. — Сейчас посмотрим, что ты за красотка без этого черного балахона… Он схватил Ленор за лацкан черной куртки и тут же на его запястье неожиданно плотно легла чужая взрослая рука. — Что, мистер Фэллон, решили устроить кастинг на роль дешевого антагониста? — раздался у уха Бенни голос учителя. Фэллон дернулся от неожиданности, отпустил куртку мисс Рейвен и развернулся к Томасу. Тот смотрел на него с видом человека, которого скоро вырвет от чего-то омерзительного. — Серьёзно? Камера, дежурные оскорбления, «ворона» на коленях? — Томас сделал паузу. — Даже для третьесортной пьесы слишком жалкий сценарий. — А… мы играли, сэр… — пробормотал Бенни, сглатывая и пытаясь высвободить руку. Его друзья неловко переглянулись (один из парней поспешно спрятал телефон) и отпустили Ленор. Девушка осталась одна, но всё ещё на коленях в луже, напоминая сломанную куклу, которую бросили в грязь. — Вот как выглядят у нынешней молодежи «игры»! — Хиддлстон сделал ударение на последнем слове и крепче сжал запястье Фэллона. — унизить девушку, втоптать ее вещи в грязь — это игры? — Так это… — Бенни вдруг взорвался, — она же вас на меня науськала! Из-за нее вы меня выгнали! А я видел как она радовалась, когда я уходил! Все прячется за своими книжками, думает, что умная сильно, а она — никто! — Сейчас же, — Томас прервал его, в упор глядя в глаза, — вы соберете вещи мисс Рейвен. Тонкости и семантику оскорблений мы разберем завтра, в кабинете директора школы. Он разжал пальцы и резко оттолкнул руку Фэллона в сторону, словно выбросил ненужный мусор. Бенни пошатнулся, но промолчал. Его приятели уже поспешно поднимали тетради Ленор из грязи. Томас же протянул девушке руку, помогая подняться. Она колебалась секунду, прежде чем дотронуться до его ладони, — и поднялась, всё ещё дрожа, но уже не одна. — Пойдемте, мисс Рейвен, — Томас мягко пожал холодную безвольную руку Ленор и забрал у Бенни сумку девушки. — нам здесь нечего делать. Мисс Рейвен кивнула и еле слышно пробормотала: — Спасибо. Томас видел, что она на грани того, чтобы расплакаться. Его сердце разрывалось от боли и злости на Бенни, от раздражения на самого себя, что не просчитал, чем может обернуться ситуация с изгнанием главного хулигана в классе. — Завтра с утра — в кабинет директора. — он пропустил Ленор чуть вперед, и сам повернулся к Фэллону и его товарищам, топтавшимся рядом. — и готовьтесь объяснять, что именно вы снимали на камеру. А теперь — вон отсюда. Чтобы я больше не видел вас рядом с ней. Фэллон что-то пробурчал сквозь зубы, но взгляд Томаса быстро заставил его замолчать. Его дружки поспешили ретироваться, избегая смотреть на учителя. Хиддлстон проводил их холодным взглядом, а когда обернулся — заметил, что Ленор уже торопливо уходила прочь, прижимая сумку к груди. Он быстро догнал ее у школьного забора, но, спохватившись, сбавил шаг, чтобы не напугать девушку. — Мисс Рейвен, позвольте проводить вас. Ленор дернулась и покосилась на него, не поворачивая головы. — Благодарю вас, мистер Хиддлстон, но не думаю, что это хорошая идея. — Я хотел бы убедиться, что вы будете в полном порядке, — Томас не сдался, глядя на тучи, — тем более, накрапывает дождь. С этими словами он достал из портфеля сложенный зонт и привычным жестом распахнул его над собой и Ленор. Темно-синий купол заслонил собой и голые ветки и серое покрывало неба за ними. По ткани тут же застучали первые крупные капли, заглушая шум улицы и создавая вокруг них двоих отдельное пространство. Мисс Рейвен сначала посмотрела на зонт, а потом отвела глаза. Вместе с этим она поежилась от холода — ветер неприятно обдувал мокрые и грязные на коленях джинсы, а те еще и прилипали к коже. — Сейчас должен быть автобус, — Томас взглянул на часы, — идемте. Ленор поджала губы и отстранилась, попытавшись выйти из-под зонта. — Он уже прошел. Они как раз миновали пустую остановку, на которой обычно школьники Невертауна сходили по пути в школу и куда приходили, чтобы поехать домой. Томас бросил взгляд в сторону стеклянной будки, испорченной аляповатыми граффити местных хулиганов, но потом мягко заметил: — Печально, ведь вам лучше было как можно скорее переодеться. Она ничего не ответила. Хиддлстон поправил воротник ее куртки и протянул руку, чтобы зонт оказался над мисс Рейвен. Но и это маленькое дело оказалось непростым: Ленор будто намеренно сдвигалась в сторону, рискуя намокнуть до нитки. Томас уловил, как её пальцы судорожно сжали лямку сумки, что даже костяшки пальцев побелели. А от его прикосновения она вздрогнула и снова отодвинулась. — Вы сейчас промокнете, мисс Рейвен, — терпеливо проговорил Хиддлстон. — Я… я не… — Что — не? — Не хочу… чтобы видели нас… — наконец с усилием выговорила девушка и губы ее задрожали. В ее тихом голосе звучала смесь стыда и страха. От этого Томас невольно сглотнул и зажмурился на мгновение, стараясь прогнать из памяти сцену, свидетелем которой он стал. — Пусть лучше окружающие видят: у вас есть человек, который может постоять за вас. — проговорил он, наблюдая за обгонявшими их редкими прохожими. При этих словах он снова чуть подвинул зонт так, что сам оказался под дождём, но закрыл Ленор. — Ну… мне не хочется… чтобы у вас были проблемы… — растерянно заговорила мисс Рейвен, — из-за меня… в школе. Ведь… Томас мягко коснулся ее плеча. С этим простым жестом он вдруг почувствовал себя так, будто ходил по тонкой грани — еще чуть-чуть, и он перестанет быть просто преподавателем для нее, позволив себе слишком уж много. Учитель должен быть отстраненно-строгим… — Проблемы бы были у меня, если бы я прошел мимо, — заметил он с напускной веселостью, убрав руку с ее плеча и берясь за рукоять зонта, — поверьте, мистер Фэллон и компания еще не самые страшные люди, которые появлялись в моей жизни. Дождь усиливался, отстукивая по ткани зонта, точно метроном. Пахло сыростью, прелой листвой и еще немного — им. Его одеколоном, наверное. Ленор молчаливо покосилась на своего спасителя, а потом снова отвела глаза, уходя в себя. Томас заметил этот взгляд. — Знаете, вы смелая, мисс Рейвен, — будто бы между делом заговорил он. — не каждый такое выдержит. Девушка поежилась: — Нет… это просто… привычка. — Это разные вещи, мисс Рейвен — привычка терпеть и сила. — Томас вздохнул, чувствуя себя неловко за такую попытку ободрить, и перевел разговор, — знаете, какой-то странный итог дня. Мы должны были говорить о словообразовании в английском языке, а вместо этого обсуждаем философию под дождем. Ленор не удержалась от легкой улыбки, но почти сразу помрачнела. — Лучше о словообразовании. Оно хотя бы… по каким-то правилам происходит. — Верно. По жизни их гораздо меньше. — отстраненно-вежливо, но тепло заметил Хиддлстон, глядя перед собой. Но девушка ничего не ответила. Впрочем, она больше не отстранялась от него и шла под зонтом. Это было хорошо, ведь его пальто на плече с левой стороны уже промокло. — Вам не стоило вмешиваться, — заговорила через время мисс Рейвен, — они будут мстить мне. Он покачал головой. — Нет. Больше они будут злиться сейчас на меня. А если нет, то завтра я приложу к этому все усилия. Ленор тихо вздохнула, и дальше они шли молча. Она торопилась, Томас же незаметно подстраивался под её шаг. Лишь когда впереди показался ряд одинаковых коричнево-серых домиков, мисс Рейвен чуть оживилась. — Дальше я сама, — произнесла она негромко, будто собираясь с силами. — Спасибо. За всё. Он остановился вместе с ней. — Пообещайте, что переоденетесь во что-то сухое и тёплое. Мне важно знать, что вы не простудитесь. — Обещаю, — её губы дрогнули, словно она одновременно хотела и улыбнуться, и заплакать. — Тогда я буду спокоен. До завтра, мисс Рейвен. — До завтра, мистер Хиддлстон. Она вышла из-под зонта и побрела к дому — маленькая упрямая фигурка на фоне серого дождя. Томас проводил её взглядом, пока та не скрылась за дверью. Но завтра она так и не пришла.