Глава 4

Томас снял очки и устало потер переносицу. Под пальцами чувствовалась знакомая боль — та, что появлялась, когда слишком долго пытался удержать мысли в порядке. На столе перед ним лежала тонкая папка с личным делом Ленор Рейвен. Это была обычная папка, ничем не выделяющаяся среди других, но сегодня она будто притягивала взгляд, не давая покоя. Её не было на занятиях. Прогул можно было бы списать на простуду, но Томас знал: после таких событий, как вчера, редко возвращаются в обычный ритм на следующий день. Он видел это не раз — как люди замыкаются, теряют голос, будто боятся самого воздуха, которым дышат. И от этого знания внутри зарождалось то самое неприятное чувство, похожее на слабое покалывание под кожей: он должен был предвидеть, должен был защитить раньше. Он медленно открыл папку, нашел необходимый номер телефона и набрал его. Пальцы его, державшие телефон у уха, слегка подрагивали, пока Хиддлстон не услышал в трубке усталый женский голос с легким южным акцентом: — Алло? Коралина Рейвен. — Миссис Рейвен, доброе утро, — начал он, — с вами говорит Томас Хиддлстон, преподаватель английского и литературы в школе вашей дочери. — Здравствуйте, мистер Хиддлстон, — Коралина немного помедлила, — что-то случилось с Ленор? Она говорила по-деловому спокойно, но в ее голосе уже прозвучали тревожные нотки. Томас кивнул, будто собеседница могла его видеть. — К сожалению, да. Вчера после занятий произошел инцидент с участием нескольких учеников старших классов и мисс Рейвен. — он старался говорить ровно, подбирая слова, — Сегодня она не появилась в школе. — «Инцидент»? — в голосе Коралины прорезались панические нотки, — что вы имеете ввиду? Томас откинулся на спинку стула и закрыл глаза, немного помолчав. — Ее пытались… унизить. — заговорил он наконец. — Втроем несколько учеников напали на нее. Один из них, Бенджамин Фэллон, хорошо известен дисциплинарному комитету. На данный момент, зачинщики готовятся к отчислению. На другом конце линии повисла тишина. Такая долгая, словно разговор уже закончился. Но только Хиддлстон подумал об этом, как миссис Рейвен вновь заговорила: — Боже… Ленор… она… она пострадала? — Физически — нет. Но морально, боюсь, серьезно. Я оказался рядом и мог их остановить. Боюсь и думать, что могло быть дальше. Мисс Рейвен держалась хорошо, хоть и была сильно напугана. Надеюсь, что с ней все хорошо и сегодня она просто отдыхает. — Она же ничего не сказала мне… мы вчера перед сном говорили с ней по телефону, — собеседница Хиддлстона была близка к тому, чтобы расплакаться. — Видимо, она не хотела вас беспокоить. Она очень светлая и сильная девочка. — Томас немного смягчился, — но даже самые светлые и сильные нуждаются в поддержке, а не выяснениях. — Конечно, — мать Ленор, кажется, тихо всхлипнула. — спасибо, что были рядом, мистер Хиддлстон. — Я случайно оказался в нужном месте, в нужное время. — Томас снова наклонился к столу, закрывая папку с личным делом Ленор, — но должен был сделать больше. — Я сейчас же постараюсь освободиться, чтобы поехать домой, — заговорила Коралина и голос ее дрожал, — но хотела бы перед этим повидаться с вами, если возможно. — Конечно, в любое время, миссис Рейвен. Я в школе до вечера. — Благодарю вас. — и она отключилась. Томас положил телефон на стол и несколько минут просто смотрел на него. Понимая, что поступил правильно, он все же не мог отделаться от ощущения того, что перешел какую-то невидимую черту. ***** Прийти было сложно. Но хуже было не попасть сюда. Коралина стояла перед дверью приемной директора, нервно теребя кисточку сумки. Вместе с волнением и нежеланием находиться здесь, она все же хотела посмотреть в глаза этому учителю, который говорил с ней. Собравшись с духом, она все-таки постучала в дверь. Дверь открыл директор — невысокий мужчина с седеющими редкими волосами и в темном костюме, застегнутом на все пуговицы. Он пригласил её войти в маленький холодный кабинет, пахнущий старой бумагой и холодным кофе. На стенах висели пожелтевшие грамоты, на подоконнике находился такой же желтый полузасохший фикус. Всё здесь казалось выцветшим. Кроме него. Томас стоял у окна, и даже в этом сером тусклом свете выглядел чужим элементом — как будто случайно попал в неправильно собранный кадр. Его светлая рубашка казалась слишком свежей, движения — слишком живыми для этой школы с ее спертым воздухом. Он повернулся, и Коралина вдруг ощутила, что именно этот человек — не часть системы, а нечто, что сопротивляется ей, хоть и старается не показывать. — Миссис Рейвен, благодарю за то, что вы пришли, — директор заговорил первым, — мы хотели сообщить вам, что приняли меры. Вопрос вынесен на рассмотрение дисциплинарной комиссии и обидевшие мисс Рейвен ученики отстранены от учебного процесса. Ситуация, конечно, из ряда вон. Коралина молча кивнула, сплетая между собой пальцы рук. — Я бы хотел со своей стороны попросить прощения, — добавил Томас, — за то, что позволил этому произойти. Он знал, что должен говорить голосом спокойного и безупречного взрослого человека. Преподавательская маска помогала держаться. Но чем дольше он её носил, тем сильнее ощущал, как горит под ней его собственное лицо — живое, уставшее и виноватое. — Что вы, мистер Хиддлстон, — мать Ленор немного растерялась, — я наоборот благодарна вам, что вы оказались рядом. Что проявили неравнодушие. Извините… Уголки губ Томаса дрогнули. — Я не святой, миссис Рейвен. Но я не переношу трусости. Особенно когда речь идет о защите тех, кто постоять за себя не может. Директор сухо кашлянул, давая понять, что разговор заходит в слишком личную плоскость. — Мы сегодня же подготовим заявление для родителей этих учеников. — заметил он, — мисс Рейвен может вернуться в школу завтра, если ей будет комфортно. — С… спасибо… — Коралина вновь смутилась и затеребила кисточку на своей сумке. — Будут ли у вас вопросы ко мне или мистеру Хиддлстону? — директор до конца играл роль вежливого наблюдателя, но Коралине показалось, что это всего лишь игра. — Нет, благодарю вас, — ответила она. — Тогда всего доброго, миссис Рейвен. — Всего доброго, сэр. И Коралина вышла. Но, не успела она отойти, как за ее спиной послышались быстрые шаги. Томас спешил следом за ней. — Миссис Рейвен? — Вы что-то хотели сказать, мистер Хиддлстон? — она обернулась, посмотрев ему в глаза. И в этих светлых глазах она заметила больше, чем могли бы выразить любые слова: благодарность, усталость, тепло, что-то неясное и недозволенное. — Да. Я хотел передать Ленор, что ее книга находится на сохранении в библиотеке. Когда она придет, я отдам томик ей. Коралина слегка наклонила голову, снова глядя на собеседника. — Скажите, почему вам не все равно? — наконец тихо спросила она, — как я понимаю, это же не единичный случай того, когда мою дочь обидели. Но я слышу об этом только от вас. Почему вы это сделали? В голосе Коралины звучала железная сдержанность. Это приличествовало ей по роли женщины, что слишком долго училась не плакать при людях. Томас на секунду замер. Этот вопрос прозвучал просто, но в нём было всё: боль матери, усталость женщины, которая слишком часто вынуждена была быть сильной, и тихая просьба «не обманывайте меня». — Потому что равнодушие — худшая из болезней современности, миссис Рейвен. — медленно, подбирая слова, заметил он. — особенно когда она поражает взрослых. Если человек не замечает боли вокруг себя, ее становится больше. Говоря это, он смотрел поверх плеча собеседницы, как будто говорил это не только для нее, но и для себя. Коралина внимательно смотрела на него. — Я жду вашу дочь на занятиях, — мягко добавил Хиддлстон, — пусть у нее будет все хорошо. — Спасибо. — Коралина кивнула преподавателю на прощание и отправилась прочь. Томас остался в коридоре один. Он подошел к окну, невидящим взглядом смотря вдаль и наблюдая там что-то свое, понятное ему одному. **** Ленор сидела на скамье у рояля. В окно лился медово-золотой солнечный свет и на сердце у нее впервые за долгое время было спокойно и тихо. Комната была похожа на ту, что когда-то находилась в их лондонской квартире: просторная, окруженная по периметру книжными полками, с роялем у окна и столиком с двумя кожаными креслами в противоположном углу. Высокие белые окна выходили на улицу с домами из красного кирпича. По дороге время от времени проезжал двухэтажный автобус. На подоконнике стояла фарфоровая кружка с остывшим чаем — как будто отец только что вышел из комнаты. Будто он вот-вот зайдет и, поправив очки, скажет: «Ну что, давай продолжим?» Осторожно нажав на одну из клавиш, мисс Рейвен ненадолго закрыла глаза. Когда-то отец пытался учить ее гаммам и каким-то простым мелодиям, но у нее это выходило так по-детски нескладно. А сейчас, в легкой солнечной дымке, ее тянуло к музыке. Клавиша отозвалась чистым теплым звуком. За ней другая, третья… Ленор играла, не задумываясь — и мелодия лилась из-под ее пальцев так свободно, точно была соткана из воздуха, из любви, из самого золотого света, падавшего из окон прямо в ее душу. Сердце девушки наполнялось тихим счастьем и благодарностью за чью-то невидимую доброту, которая помогала ей уверенно стать на ноги и вспомнить, что она не покинута и не забыта. И потому она нисколько не удивилась, заметив боковым зрением высокую фигуру у окна. Томас стоял, глядя на улицу, но потом, точно почувствовав, что она смотрит, подошел и сел рядом. Так осторожно, тихо. Ей хотелось рассмотреть его до каждого рыжеватого завитка, до серо-голубых глаз в опуши ресниц, до… Но она продолжала играть. Он тоже опустил руки на клавиатуру, подхватывая ее музыку. Мелодия стала сочнее, насыщеннее. Солнечный свет окутывал их обоих теплым покрывалом, пока они играли в унисон, легко, безо всяких усилий. А может, Ленор просто было тепло от присутствия рядом Томаса — такого близкого, такого надежного. Иногда ей казалось, что он сам — воплощение аккордов, льющихся из-под его пальцев, воплощение свободы и солнца. Иногда его рука скользила за её спиной, когда он тянулся к высоким нотам, и от этого прикосновения в груди мисс Рейвен разливалось странное тепло, такое, которого она давно не знала. Она не решалась взглянуть на него, боясь разрушить чудо, — только играла. А когда наконец подняла глаза, то заметила, что солнечный свет стал постепенно угасать, подсвечивая на окнах капли дождя. — Не останавливайтесь. — тихо проговорил Томас, — Музыка — это способ дышать, когда слова не помогают. И, еще продолжая играть, Ленор с удивлением отметила про себя, будто эти его слова зазвучали где-то глубоко в ее сердце, точно он произнес их не вслух, а на тонкой меже сновидений и реальности. Солнце ярко вспыхнуло последний раз, заливая комнату своим золотом. Пылинки в воздухе блеснули, точно одинокие снежинки перед метелью. Клавиши рояля под ее пальцами стали теплее и мягче, а потом похолодели… и все исчезло. С этим мисс Рейвен и проснулась, выпав из лондонских сновидений в серый полдень Невертауна. Вновь натянув на себя привычное «все в порядке», она ощутила, что это было особенно сложно. Маска спасала от окружающего мира, но теперь казалась тяжелее, чем прежде. Еще полусонно, Ленор провела ладонью по лицу — и поняла, что щеки были влажны от слез. Влажной была и ее подушка. И тем не менее, кокон одеяла еще помогал ей сохранять то тепло невольных объятий Томаса и какую-то странную надежду на лучшее. Даже когда за стеной домика завывал осенний ветер. Но даже в его гуле ей чудился спокойный голос преподавателя и тепло солнца на кончиках пальцев. С этими ощущениями Ленор прижала руки к груди, впервые ощущая не стыд и безысходность, а… благодарность. Тем временем, звякнувшая на кухне чашка заставила мисс Рейвен прийти в себя. Она села в кровати, все еще кутаясь в одеяло. — Ленор, — за дверью комнаты раздались шаги и вскоре Коралина Рейвен заглянула к дочери, — девочка, почему ты мне ничего не сказала? Мисс Рейвен отвела глаза. Он все-таки позвонил матери. Она не понимала, сердиться ли на него или радоваться его неравнодушию, но ощущала себя так, будто весь Невертаун в этот момент свалился с ее плеч. Рассказывать обо всем самой — значило возвращаться в пустынный дворик снова и снова, погружаться в то, что она хотела стереть из памяти. Именно поэтому ей было сложно прикасаться к грязным вещам: с джинсами она кое-как разобралась, а вот сумка с грязными тетрадями так и лежала у двери. Коралина села на край кровати, мягко коснувшись щеки Ленор. Та вдруг поняла, что руки матери дрожали, будто она услышала что-то страшное… или заглянула в пропасть, где могла быть ее дочь. — Мы же вчера говорили с тобой по телефону, — вздохнула мать. — «Да, мам», «все ок, я просто очень устала». Если бы я знала, что с тобой случилось, я бы нашла способ приехать. Почему ты молчала? Мисс Рейвен принялась перебирать складки пододеяльника. — Я не хотела тебя беспокоить, мама, — наконец сказала она, — ты очень тяжело работаешь и тебе не надо лишних волнений. — Я мать, Ленор, — Коралина сделала особое ударение на слове «мать», — я существую для того, чтобы волноваться о тебе. Она привлекла к себе дочь и обняла ее крепче, наконец-то облегченно выдохнув. Мисс Рейвен закрыла глаза, прижавшись к материнскому плечу. На глаза навернулись непрошеные слезы и она до боли закусила губу, чтобы их не показать. — Мистер Хиддлстон позвонил мне и все рассказал. — тихо продолжила Коралина. Ленор часто-часто заморгала, прогоняя остатки слез, и отстранилась от матери. — Он позвонил тебе? — глухо переспросила она, опуская глаза. Мать кивнула. — Да. И он сделал правильно. Я боюсь думать, чем бы все кончилось, если б не он. Мисс Рейвен скрипнула зубами и опустила голову ниже. — Они… они просто хотели унизить меня, мама. Он остановил Бенни. а потом… Это предложение она не смогла договорить, вцепившись в одеяло до побеления костяшек. По щекам все же побежали непрошеные слезы. Заметив это, мать привлекла Ленор к себе. — Нет, милая, — шепнула она дочери на ухо. — Это не «просто». Никогда не думай, что чьё-то зло — случайность или шалость. И никогда не думай, что ты должна молчать. Она вновь обняла дочь покрепче, словно пытаясь выжать из неё всю боль. Ленор сдалась, спрятав лицо у матери на плече. Несколько минут они просто сидели, слушая, как за окном начал барабанить дождь. Потом Коралина оживилась: — Пойдем пообедаем. Ты, наверное, еще ничего сегодня не ела. — Я не хочу, мама… — Ленор слабо улыбнулась. Мать не настаивала. Она лишь погладила Ленор по волосам, а потом встала и направилась на кухню. Вскоре оттуда послышался тихий свист чайника. Мисс Рейвен сидела на кровати, слушая этот звук, — и вдруг поняла, что впервые за долгое время ей стало немного легче дышать. За окном дождь редел. Сквозь облака пробивался бледный луч солнца, застревая в каплях на стекле. И где-то глубоко внутри Ленор всё ещё звучала та мелодия — тёплая, как голос Томаса из ее сна: «Музыка — это способ дышать, когда слова не помогают». Мисс Рейвен тихо улыбнулась, услышав этот голос. Мир казался тише, когда спадали маски. Но именно тогда становилось слышно, как бьётся живое сердце под ними.