Глава 10

Дождь в Невертауне начинался как всегда внезапно — даже сводки метеорологов прогнозировали его недостаточно четко. Услышав, как дождь отбивает дробь на карнизе раскрытого окна, Томас подошел ближе, и собирался его закрыть — но все же, этого делать не стал. Порыв ветра внезапно бросил в лицо вместе с мелкими каплями дождя запах влажной земли, свежести и черемухи, которая еще цвела неподалеку от дома. Неожиданно этот аромат напомнил ему о ней — о Ленор. Одиночество вообще служило ему в последние дни дурную службу: если в школе он мог играть свою роль, говорить умные фразы и даже улыбаться временами, то дома оставался наедине с собой. И тогда мысли осаждали его с ожесточенностью Кая Марция, бравшего заветные Кориолы. Правил больше не существовало. Не было слов «миссия», «ответственность» и «мораль». Только голос совести тихо звенел внутри, поднимая волну горечи и раздражения на самого себя. Внутренний взор вдруг нарисовал Томасу ее — такой, как он ее встретил в коридоре: слегка растрепанные после теплицы темные волосы, закудрявившиеся у висков, бледное лицо, на котором глаза даже без привычной подводки казались огромными, сжатые в замок руки. И он сказал… Безнадежный идиот. Зачем? Он зашарил рукой по подоконнику, а потом, злясь сам на себя, раздраженно выдохнул: — Опять… Пачка сигарет и пепельница находились в верхнем ящике стола — просто чтобы не быть на виду. Хиддлстон бросил курить года четыре назад — это было абсолютно несовместимо с занятиями спортом и утренними пробежками. Однако он вспоминал о сигаретах, когда сильно нервничал или злился. Текшие по стеклам капли превращались в целые потоки, и Томас решился. Подойдя к столу, он медленно открыл ящик, достал пепельницу и сигареты, нашел зажигалку. Потертая матовая Zippo с университетским гербом на боку захолодила ладонь. На секунду он задержал взгляд на зажигалке — будто увидел в ней себя прежнего. Того, который знал, как жить правильно, у которого были планы, вера и ровная дорога впереди. Того, кто умел не бояться. Томас вернулся к окну, достал сигарету из пачки. Та была новой, почти нетронутой — курил он редко. Но сейчас это было ему особенно нужно. Зажав фильтр сигареты губами, он поднес к другому ее концу зажигалку, и щелкнул кнопкой. Огонёк вспыхнул резким, почти болезненным светом. Первый затяг всегда давался тяжело — горло не привыкло. И все же, сухая терпкая горечь табака, смешавшись с запахом дождя, стала тем странным лекарством, которое прижигало боль. Дым поднимался вверх и растворялся во влажном воздухе. Это привносило некоторую медитативность, как будто время замедлилось и разбилось на долгие, прозрачные секунды — те самые, в которых человек впервые начинает по-настоящему слышать себя. Там, в коридоре Ленор смотрела на него так, точно увидела его настоящего, с его болью, страхами и желанием. А что сделал он? «Надеюсь, томаты оказались разговорчивее меня» Сказать такое — еще и в ее день рождения. Сарказм, как выстрел в упор, как вовремя выставленная защита, должен был помочь им обоим не броситься друг ко другу, не потерять лицо в обществе посторонних. Но если он все сделал правильно, почему же было так больно? Томас в очередной раз выдохнул дым в окно. Взгляд вдруг выцепил одиноко бредущую под дождем фигуру в черном. Что-то в ее поступи показалось ему знакомым, и все же он не верил: в Невертауне часто ходили пешком даже в непогоду, не дожидаясь автобусов. Хиддлстон прищурился, и в этот момент фигурка остановилась, огляделась и отбросила влажные волосы с лица. Этот жест был слишком знакомым, чтобы принять ее за кого-то другого. Она одна, бредет под дождем. Она может простудиться, просто быть чем-то расстроенной, может… Томас торопливо затушил сигарету в пепельнице и бросился вниз по ступенькам, без пальто. На выходе он немного притормозил с мыслью: а что если ему все-таки привиделось? Что если это была не она? Ведь дождь искажал фигуры и лица, делал их непохожими на привычные очертания. Томас приоткрыл дверь. Там, на крыльце под козырьком кто-то тихо ойкнул от неожиданности и посторонился, а потом фигура обернулась: — Вы? — Вы? — почти одновременно с ней повторил Томас, и почувствовал себя глупо. Перед ним стояла промокшая до нитки Ленор. — Без зонта — очень смело ходить в ливень. — он шуткой попытался разрядить напряжение, но оно не проходило. — Без пальто — еще смелее. — мисс Рейвен обняла себя руками, не глядя на него. Ее начинала бить мелкая дрожь, — это же Роуэн, 14? — Нет, Роуэн, 10. — Томас вышел из-за двери и прикрыл ее за собой. — почему вы спрашиваете? — А почему вы здесь, вместо того, чтобы быть на внеурочных консультациях в городской библиотеке? — спросила раздраженно Ленор. — Потому что у меня сегодня нет консультаций, — Томас непонимающе пожал плечами, но вздрогнул, когда порыв ветра хлестнул его по щеке дождевыми каплями. — А я… столько… по ливню шла, чтобы… — она осеклась, принявшись копаться в сумке, а потом что-то порывисто и зло всунула ему в руку. Футляр с очками. Он не помнил, когда оставил его в школе. И пришедшая следом за этим мысль заставила его поежиться: она мокла под дождем в поисках этой библиотеки ради него? Он понимал, что никто не присылал бы к нему ученицу — значит, она пришла сама? Об этом думать было опасно: внутри поднимался клубок чувств — стыд, радость, горькая, чуткая нежность, вина… — Вы не должны были… — Томас крепче сжал футляр с очками в ладони и нашелся, — идти пешком. Она снова скрестила руки, обхватывая себя, точно это помогло бы ей не дрожать. Не бояться дальнейшего разговора. — Что же мне надо было делать? Бросить их обратно, у миссис Клермонт? Или на подоконнике у учительской? — Оставить, — поправил Томас, — я бы нашел способ забрать их. — Еще бы, — Ленор зло усмехнулась, — вы всегда находите способ… Томасу показалось, что она всхлипнула. Но он не видел лица девушки, а тем временем ее дрожь передавалась и ему. — Вы сами не понимаете, что делаете! — продолжала она с горьким надрывом, — то притягиваете к себе… то отгоняете… и молчите. Будто я — ошибка! На последних словах ее голос дрогнул и сорвался, словно она сама была неготова это признать. Тем не менее Томас прикрыл глаза, ощущая, как она ударила в ту самую старательно возведенную им стену. — Ленор… — выдохнул он и осекся. Но уже один этот возглас звучал как мольба. — Именно! — безжалостно подхватила девушка. — Вы можете говорить с кем угодно. Быть благородным спасителем. А когда к вам стремятся — вы наказываете холодом. Скажите, вы уже все решили за нас обоих? Часть ее слов глушил дождь, барабанивший по навесу над ними. Тем не менее, последнюю фразу Хиддлстон услышал слишком четко. Что-то в этом «все решили» задело его за живое. Томас поднял глаза на нее: — Да. Я действительно пытался все решить. Вы… вы же еще ребенок. Черт, нет… — он поморщился и зажмурился. — Всегда говорю глупости, когда дело касается вас… Нет… Вы не ребенок. Просто у вас вся жизнь впереди, вы понимаете? Ленор повернулась. Она хотела было перебить его, но он не дал ей это сделать. — Думаете, я отталкиваю вас потому что мне все равно? — он открыл глаза, повышая голос, так, что его было отчетливо слышно в шуме ливня. — Нет, Ленор, я боюсь. Я боюсь того, что могу не выдержать и поцеловать вас при всех… Я… мне страшно… да, страшно! — что могу коснуться вас и сломать невольно. Ведь вы сделаете меня… Томас замолчал и провел по лицу, обессиленно выдохнув через пару мгновений: — …слабым… счастливым. До безрассудства. До глупости. Он отвел глаза в сторону и стиснул пальцами футляр с очками, точно тот мог ему помочь. А потом произнес тихо, обращаясь кажется, к самому себе: — Вы не понимаете, сколько боли может принести то… что люди зовут счастьем. Каждое слово давалось Томасу тяжело, словно капли крови, сочившиеся из-под растревоженной старой раны: — I have spread my dreams under your feet, Tread softly because you tread on my dreams… Ленор замерла, чуть приоткрыв рот. Она не понимала всего до конца, но чувствовала только одно — его отстраненность не была отношением свысока. — Эти строки не признание, — продолжил Томас. — эти строки предупреждение. Если я начну воплощать в жизнь свои мечты, они могут сделать вам больно… Потому все, что я прошу — это осторожность. С вами опасно находиться рядом без защиты. С этими словами он впервые посмотрел ей в глаза — не как учитель, не как старший, а просто как такой же человек, ранимый и измученный. Было волнительно-страшно видеть его без маски. Между ними повисла тишина. Дождь по-прежнему барабанил по козырьку над крыльцом. Два человека на этом крыльце не решились сделать с него ни шага — ни назад, ни навстречу друг другу. Потом Ленор мягко коснулась своими пальцами его руки, державшей футляр. Томас поднял взгляд: — Вы замерзли, — тихо проговорил он, — а дождь не думает прекращаться. Идемте в дом… пожалуйста. Ленор кивнула. Томас отступил назад, открывая перед ней дверь. Сквозняк внес в дом запах мокрой черемухи и дождя. Они шагнули внутрь — слишком близко, плечо к плечу. И кажется, забыли друг от друга отстраниться, точно оставили всю боль на крыльце. Но внутри она огляделась — мокрая, неловкая, и такая настоящая. Зачем-то потрогала зонт, стоявший в подставке у двери, рядом с вешалкой, и тихо проговорила: — Если… мне станет некомфортно — я уйду. Это прозвучало очень взросло — так, что Томас замер, хотя вроде бы эти слова и не относились к нему. — Да, — кивнул он. — и дверь будет открыта. — Спасибо. — выдохнула Ленор. И, только тогда, оставив сумку на вешалке, она принялась расстегивать мокрую куртку. Хиддлстон из уважения отвел глаза — будто старался ей дать пространство, которым сам пользоваться не умел. С ее одежды текли ручейки, точно она вся была создана из прозрачных тонких струй воды. Куртка с тихим «шлеп» упала на пол. У Томаса ненадолго перехватило дыхание. Он не сдвинулся с места, но пальцы его сжались в кулак, словно сдерживая хозяина от желания броситься помочь и нарушить границы гостьи. И все же, она была у него дома — мокрая, замерзшая, возможно, голодная. И он обязан был помочь ей — что такого в помощи? Хиддлстон повернулся девушке навстречу, нагнулся и осторожно поднял куртку. — Можно? Судя по тому, как он замер после вопроса, ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, как и куда дальше двигаться. Ленор молча кивнула и, даже не глядя на нее, Томас почувствовал это согласие. Казалось, что оно прошло волной тепла между ними. — Я отнесу просушить куртку, — сказал он, по-прежнему отводя глаза. Голос его звучал уже спокойней и ровней, чем на крыльце, но если бы Ленор смотрела на него, она бы заметила и несвойственное ему обычно легкое смущение, и то, как напряжены его плечи. Томас еще задержался рядом и позволил себе бросить взгляд в лицо мисс Рейвен. — Ванная по коридору направо, — добавил он немного нерешительно, проводя свободной рукой (она дрогнула) по волосам, — там тепло, есть горячая вода, чистый халат и… и полотенца. А вы дрожите. И, не сказав более ни слова, ушел вглубь дома с ее курткой. Ленор еще немного постояла, а потом, сняв ботинки, направилась в ванную. Она оставляла за собой мокрые следы, но впервые позволила себе отпустить вину за это. Страх был — но боялась она не Томаса. Было страшно вновь ошибиться, перепутать нежность с привязанностью. Принять случайное тепло за свою судьбу. На шкафчике лежал аккуратно сложенный мужской халат цвета морской волны. Ленор развернула его и повесила на ручку шкафчика. От него исходил терпкий запах хвойного мыла, черного чая и ладана — мысль о том, что это запах его кожи, вызвала у нее странное тепло. Да и размера он был такого, что туда можно было завернуть минимум две Ленор. Она отвлеклась от этих мыслей и провела пальцами по черной бутылочке с лосьоном, стоявшей на полке. На ней как раз гордо значилось «Black tea and incense». Но движение снова напомнило о том, что мокрый свитер слишком противно липнет к телу. И мисс Рейвен принялась снимать с себя одежду, по-прежнему с интересом осматриваясь вокруг. Напряжение немного сошло и пытливой мышкой в гостях у кота просыпалось любопытство. Рядом с лосьоном стоял черно-золотой флакон Giorgio Armani Royal Oud. Ленор сбросила с себя свитер, расстегнула брюки и сложила одежду на край корзины для белья. Потом снова посмотрела на флакон. Кажется, она знала этот запах — что-то тонкое древесное, когда-то уже витавшее рядом с ней: в коридоре, на его рубашке, когда он стоял слишком близко. Теперь он был здесь, на расстоянии дыхания. Она вдруг поняла, что это первый раз, когда она оказалась в его пространстве, где он снимает маску учителя и просто живет. От этой мысли что-то болезненно сжалось в животе. Стряхивая опасные размышления с себя, мисс Рейвен скинула оставшуюся одежду, подхватила флакон с шампунем с полки, и скользнула в душевую кабину. Тепло от воды приняло ее, как дружеские объятия. Томас слышал, как в ванной шумела вода, но этот звук одновременно и успокаивал, и тревожил. Казалось, дом впервые за несколько месяцев его пребывания в Невертауне ожил и стряхнул с себя привычное одиночество. Он сделал пару сэндвичей с сыром и достал чашки. Она сейчас за дверью в ванной, принимает душ. От этой мысли его обдало жаром. Но Томас одернул себя: сейчас не время поддаваться искушениям, время помогать и идти навстречу. Думая об этом — он провел рукой по лицу, и ощутил от пальцев легкий запах табака. Ленор наверняка не понравится. Хиддлстон представил себе, как она морщится и слегка поджимает губы, как обычно делала во время их споров. От этого стало только хуже. Чайник засвистел и бодро забулькал, а затем смолк. Это немного отвлекло Томаса. Заваривая чай и разливая по чашкам, он то тихо вздыхал, то прислушивался к дождю за окном. Да и в ванной стало тише, чем прежде. Она сейчас войдет. Она уже в дверях. А он до сих пор не определился, кем ему быть, когда она войдет: учителем, другом или просто — мужчиной? Хиддлстон вспомнил вдруг, как держал в руках ее мокрую куртку. Даже ткань сохраняла ее дыхание и запах весны. Или просто весна пахла ею? Мисс Рейвен вышла из ванной, прижимая к себе свои вещи. Влажные ее волосы были немного спутаны, а халат закрывал ноги почти по щиколотки. В рукавах ее руки можно было спрятать полностью и ее это немного нервировала. Хотя, с другой стороны, было очень приятно вновь оказаться в чистой и сухой одежде. Она сделала несколько шагов туда, откуда слышался звон ложечки о кружку. Это была кухня. Томас стоял к Ленор спиной, помешивая ложечкой сахар в чашке — просто для того, чтобы занять руки. Металл позвякивал о фарфор, точно метроном для ненаписанной мелодии. И мисс Рейвен поймала себя на мысли, что видеть Хиддлстона не в костюме было очень непривычно, но от этого не менее тепло. Ей казалось, словно она находилась еще за кулисами театра и видела не образ, а актера, готовящегося к роли. Вместо щегольских брюк и пиджака с жилетом на нем был темно-синий легкий лонгслив и свободные спортивные штаны. Светлые кудри не были причесаны волосок к волоску, а растрепаны, словно он нервно взъерошивал их до ее прихода. Это делало его моложе, доступнее, и опаснее — просто потому что он больше не был в недосягаемости. Она зашла на кухню. За окном было темно от непогоды, но на кухне горела одна лампа неподалеку от шкафчика. Этот янтарный свет высвечивал каждую каплю в ее темных волосах, и делал воздух между ними практически осязаемым. Томас обернулся, скользнул по ней быстрым взглядом — и отвел глаза, словно боялся увидеть то, что уже и так чувствовал — как свет ложится на её кожу, как тёплый пар от чая поднимается между ними, превращая расстояние в нечто живое и зыбкое. — Вы можете развесить вещи… — он откашлялся в кулак и кивнул на дверь в углу кухни, — там, в подсобке. У радиатора они высохнут за пару часов. И Ленор вдруг заметила, что, произнося это, он ссутулил плечи, словно пытаясь занимать меньше места рядом с ней. — Спасибо. — она кивнула и ушла за дверь. Но когда мисс Рейвен вернулась, его на кухне уже не было. Так… Ленор остановилась, стягивая халат на груди и недоверчиво осматриваясь. На мгновение ей показалось, точно он ушел, чтобы дать ей больше пространства. Но все же, сердце забилось тревожно часто, точно испугалось внезапной свободы. В этот момент Хиддлстон появился на пороге. — Пойдемте в гостиную, — позвал он, — погреетесь у камина. Руки его дрожали. От усталости, от напряжения. От сознания того, что она здесь, в его доме. Томас хотел было что-то добавить несущественное — о погоде, о чае — но любое слово казалось сейчас слишком шумным и неуместным. Потому он просто посторонился, пропуская ее в гостиную. Эта комната оказалась совсем небольшой, но уютной — в ней пахло чаем, бумагой и чуть-чуть дымом. Весело потрескивал камин, прикрытый кованой решеткой. Торшер отбрасывал на стены теплое золотое свечение, и гравюры с видами Кембриджа на стенах казались ожившими тенями. Всё здесь дышало одиночеством, но не пустотой — словно дом был создан не для гостей, а для воспоминаний. Сейчас же одиночество на время отступило. Томас чуть ближе придвинул кресло к камину. — Идите сюда, Ленор. — позвал он, — здесь теплее. Показалось ли девушке, что имя ее он произнес как-то по-особому — с нежностью и скрытой мольбой. Это сочетание змейкой забралось в ее сердце и тихонько кольнуло. Потому мисс Рейвен послушалась, занимая место у камина. Усаживаясь поудобнее, она провела пальцами по волосам — те путались и прилипали к коже. — Выглядит ужасно, да? — неловко улыбнулась она, будто извиняясь. — Нет, — слишком быстро ответил он. После этого разговора Ленор сконфуженно замерла. Томас же отошел к подоконнику и взял с него маленькую щетку для волос из темного дерева с серебристым ободком. А потом вернулся к ней. — Повернитесь ко мне спиной, — попросил он. Ленор устроилась в кресле полубоком. Он аккуратно собрал ее волосы и спустил за спину, стараясь не касаться кожи. Но все же случайно коснулся пальцами ее шеи — и оба вздрогнули, как от удара током. — Я иногда… — Томас неловко улыбнулся и поправился, начиная с кончиков — младшей сестре расчесывал волосы, когда она была совсем маленькой. Мисс Рейвен промолчала, невольно улыбаясь от возникших в воображении картин, как он — такой серьезный с детства, нянчился с маленькой сестренкой. Но Томас этой улыбки не видел и потому молчание для него было довольно неловким и тяжелым. — Рори, — продолжил он тихо, — моя младшая сестра. Она не любила, когда мама расчесывала ей волосы после ванной. Говорила, что я это делаю нежнее… — Вы и сейчас это делаете бережно, — шепнула Ленор. — Мне… — он прочистил горло и щетка в его руках дрогнула. — мне страшно быть с вами бережным. Тогда… трудно держать дистанцию. Мисс Рейвен потрясенно прижала руку ко рту. Томас тут же выпрямился и расправил плечи, продолжая аккуратно распутывать ее пряди: — Простите. Я не о том. Камин прогреет комнату через пару минут. Скоро принесу чай. И с этими словами она ощутила, как что-то неуловимо поменялось в нем. Сквозь роль учителя проступило искреннее, настоящее человеческое лицо — и человек этот был напуган точно так же как и она. Он цеплялся за бытовые темы, как за поручни, словно они могли ему помочь удержаться на плаву в море беспричинной нечаянной нежности. — Бережность — это просто часть мелкой моторики, — наконец нашелся он, стараясь говорить небрежно. А щетка уже поднималась по ее волосам выше, от корней — сестра, став старше, шутила, что я расчесываю волосы так, чтобы не повредить тонкую композицию. Наверняка сказалось влияние художественного кружка. Он еще раз провел щеткой по волосам мисс Рейвен. Потом отошел вновь, положил щетку на подоконник и снова вернулся к девушке. Медленно, осторожно погладил обеими ладонями гладкие темные пряди, и, немного помедлив, пропустил их сквозь пальцы. Они поддались, скользя легко, как эфемерный шелк. Ленор резко втянула воздух от его прикосновений. Вместе с тем, что-то сжалось внутри, а потом расправилось, словно сердцу внезапно стало тесно в груди и оно училось стучать по новому. Её никогда прежде не касались так. Не с такой внимательной, бессловесной нежностью, от которой хотелось и спрятаться, и наклонить голову ближе. Томас, казалось, почувствовал её смятение, потому что его пальцы замерли на полпути, едва касаясь прядей. Она боялась, что он отдёрнет руки — и страшилась того, что будет, если он этого не сделает. — Если я буду так дальше стоять у вас за спиной, — вдруг фыркнул он, — то кажется, забуду о чае. А это удар по репутации любого британца. Он осторожно отпустил ее волосы и отправился на кухню. Ленор осталась одна и губы ее задрожали, выдавая скопившиеся внутри эмоции, с которыми она даже не представляла, как справляться — ведь они были абсолютно незнакомыми. — Что же ты творишь со мной, Хиддлстон, — пробормотала она тихо, опуская голову в ладони. Но сидеть наедине с собой пришлось недолго: Томас вернулся из кухни, неся с собой поднос с чаем и горячими сэндвичами. Он аккуратно опустил свою ношу на столик, подкатил его ближе к Ленор (она тут же подняла голову) и вложил чашку в ее ладони: — Осторожно, горячее. — произнес он тихо. — Чашка — это не самое горячее в этой комнате, — пробормотала Ленор, еще не в силах прийти в себя от такого поворота событий. И чуть не уронила чай, когда поняла, что сказала. — в смысле… я хотела сказать «спасибо»… за заботу. Томас прочитал в этой паузе слишком много, и едва заметно вздрогнул. Но не отстранился. Он занял кресло напротив, устроившись на краю — не так близко, но и недостаточно далеко. — Вы не должны так говорить… — тихо выдохнул он, добавив осторожно, — Ленор. Он проговорил ее имя так, точно оно его обжигало. Мисс Рейвен растерянно вертела в руках чашку, рискуя пролить ее содержимое себе на халат: — Но я… я не знаю, как правильно. — Это не экзамен. И я не преподаватель. — отозвался Хиддлстон, поднимаясь, чтобы взять свою чашку с чаем. — Тогда кто же вы, Томас? Этот вопрос заставил его замереть на полпути. — Кто я? — повторил он, как человек, приходящий в себя после тяжелого забытья. Что-то тихо шептало ему: «скажи ей, она должна знать.» Томас посмотрел на мисс Рейвен. Та глядела на него так внимательно, ранимо и доверчиво, что слова просто застряли у него в горле. Если он произнесет это, правда ударит не столько по нему, сколько по их отношениям. По ее доверию к нему — а может, и к остальным. Он крепче сжал губы, подошел к столику, взял чашку и вернулся в кресло. И только тогда позволил себе заговорить: — Я — человек, Ленор. Тот, кто чувствует слишком много и не должен этого говорить. Она не стала расспрашивать, все-таки принявшись за чай и сэндвичи. Какое-то время они просто молчали вместе у камина. Свет огня танцевал на их лицах, высвечивая искренность этой минуты. Ту, о которой так часто вспоминают потом годами. Наконец Томас спросил, неловко опуская глаза: — Но у вас же сегодня день рождения. Вы будете ли как-то его… праздновать? Все же, вы здесь… Отставляя в сторону пустую чашку, Ленор скомкала в руках салфетку и натянуто улыбнулась. Ей вдруг вспомнилось, как отец и мать приглашали друзей в Лондоне на ее дни рождения. Вспомнились подарки и уютное мерцание свеч. Это все, казалось, было в прошлой жизни и она скучала даже не по сюрпризам. Скорее, по ощущениям быть кому-то нужной. — И да, и нет, — сказала она наконец, — мама придет с работы поздно, но вряд ли вспомнит. У нее тяжело проходят последние дни. Томас замер, будто её слова ударили куда-то очень точно. Он медленно поставил свою чашку, стараясь не выдать, как внутри всё сжалось. — Мне… очень жаль, — тихо сказал он. — Не потому, что она забудет. А потому что… вам придётся встречать этот день так. Он поднял глаза, и взгляд его был не снисходительным и не жалостливым — скорее внимательным, почти бережным, словно он осторожно касался её не пальцами, а словами. — День рождения… — Томас усмехнулся, но в голосе прозвучала лёгкая горечь, — сложно переносить, когда рядом нет тех, кто должен быть опорой. Он хотел добавить «я знаю это слишком хорошо», но сдержался. Между ними повисла теплая и слегка тревожная пауза. — Но вы… — Хиддлстон чуть наклонил голову, разглядывая её выражение лица, — заслуживаете хотя бы одного спокойного вечера. И… чтобы вас поздравили не из обязанности, а по-настоящему. Он перевёл дыхание, решаясь: — Поэтому… если позволите, я хотел бы сделать это сейчас. И потом добавил еще тише: — Поздравить вас. С этими словами Хиддлстон поднялся и осторожно придвинул ей маленькую тарелку с оставшимся сэндвичем, словно это был праздничный торт. — С днём рождения, Ленор. — он произнёс это так, будто каждое слово было маленьким подарком. — И я очень рад, что вы сегодня… здесь. Он осёкся, осознав, как это звучит. — В смысле… что вы не одна. Что вы в тепле. — Он поспешно потёр переносицу. — Чёрт… я, кажется, опять всё сказал не так. Ленор, у которой в глазах неожиданно блеснули слезы, нервно рассмеялась: — Бросьте. Все хорошо. Будет хуже если я расплачусь и вам придется на меня изводить лишние салфетки. Лучше скажите, когда мне вам отдать томик Йейтса, который вы передали мне? — Это подарок, — Хиддлстон моргнул от неожиданности. — подарок для вас. Ленор быстро опустила глаза и сглотнула. Когда последний раз кто-то готовил для нее подарок, да еще и заранее — она не могла вспомнить. — Подарок… мне? — тихо повторила она, словно не верила, что это слово обращено к ней. — Но… мы ведь… вы ведь… не обязаны… Томас едва заметно улыбнулся — мягко, почти извиняясь. — Спасибо, — сказала Ленор едва слышно. — За книгу. За вечер. За то, что… Вы помните. Хотя не должны. — Пожалуйста. — Томас взял свою чашку и, поднеся ее к чашке Ленор, чокнулся с ней, словно только что произнес тост. Она тихо рассмеялась, но затем покосилась на тарелку, и её губы дрогнули. — Спасибо за то, что у меня есть торт. Даже если он из сыра и хлеба. Потом подняла на него взгляд — впервые за весь вечер не испуганный, а тёплый. — Это лучший день рождения за много лет. И… я буду его помнить. От этого признания Томас ощутил, как согрелось сердце. И дальнейший разговор пошел легче. Так пролетели еще пару часов, пока на улице не зажглись фонари и девушка не стала собираться. Лишь в прихожей он остановил ее: — Скоро надо будет отправлять эссе на отбор. Вы покажете мне финальную версию перед отправкой? — Да, конечно. — Ленор застегнула куртку, взяла с вешалки сумку и повернулась к нему. Он подошел к ней еще на шаг ближе и, наклонившись к ней, прижался лбом к ее лбу. Мисс Рейвен закрыла глаза, точно пыталась запечатлеть в памяти эту нечаянную нежность. — Тогда встретимся завтра в библиотеке после занятий, — Томас отстранился и заговорил уже более деловым тоном. Ленор кивнула, всё ещё чувствуя его дыхание на коже. Она сжала ремешок сумки крепче, словно это помогало удержать себя в рамках реальности. — Завтра… — повторила она, как будто пробуя это слово на вкус. Томас было подался вперед, собираясь ее обнять, но одернул себя и опустил руки. Затем открыл перед ней дверь. В проём ворвался прохладный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и поздним вечером. Свет из его гостиной мягко лег на её плечи, словно не желая отпускать. Она шагнула наружу — и всё же оглянулась. Хиддлстон стоял в дверях, опершись ладонью о косяк. Его лицо было наполовину скрыто тенью коридора, но взгляд — живой и внимательный — был обращён только к ней. — С днём рождения ещё раз, Ленор, — сказал он уже едва слышно. — Спасибо, — так же тихо ответила она. На секунду показалось, что никто из них не решится двинуться первым. Но ветер легонько тронул её волосы, заставив прядь упасть на щёку. Она развернулась и пошла по дорожке, чувствуя на себе его взгляд. Куртка, промокшая несколькими часами раньше, теперь сохранила тепло его дома. А в ее сумке лежал томик Йейтса — маленький, но тяжёлый от ценности, которой у неё никогда раньше не существовало в начинающейся взрослой жизни.