Демиург

      Последствия убийства в Министерстве культуры были в самом разгаре. Пресса сходила с ума, Скотланд-Ярд метался, а Шерлок Холмс, без сомнения уже был в центре событий, пытаясь разгадать кровавое послание. Но сегодня все мысли Мориарти о детективе перебивались другими. Мыслями о ней.       Он наблюдал по камерам в своём кабинете, как она смотрит новости. Джеймс ожидал гнева, отвращения на лице девушки, но не дождался. Брови Марселин сдвинулись в хмуром выражении. Её взгляд стал отстранённым, не как у обывателя, а как у критика, заметившего незнакомое произведение.       Пальцы Фитзроу потянулись к своему инструменту, который будто всегда был рядом. Она, не настраиваясь, провела смычком по струнам. Резкий звук, больше напоминаний визг, вырвался из скрипки. Он повторился снова. Вот так она видела сотворённое Мориарти — хаос, облаченный во что-то другое, что-то очень тёмное.       На лице мужчины появилась фирменная усмешка. Она не просто смотрела, она изучала, и это нравилось ему больше всего. Её холодное любопытство было для него настоящим вызовом, более дерзким, чем любое противостояние с Шерлоком, каждый ход для которого был рассчитан и распланирован. Тут была интрига. Марселин стала для него странным образцом, экземпляром, не поддающимся научной экспертизе. И он собирался разобрать этот механизм на части, чтобы увидеть и понять, как всё работает изнутри.       Одержимость, появившуюся там, в аукционном доме, он лелеял как красивый цветок, но она начала обжигать ему руки. Мориарти вздохнул и твёрдым голосом отдал приказ.       — Хочу её здесь.       Его люди привыкли делать все с пугающей эффективностью, без зазубринки. Когда Марселин выходила из консерватории, её ожидали двое мужчин. Они не выглядели официально, но девушка сразу поняла кто это. Высокий блондин сделал небольшой шаг к ней. Последовала фраза, не оставляющая права на возражение.       — Мисс Фитзроу, Мистер Мориарти просил передать, что ему весьма интересен ваш отзыв.       Дверь чёрного BMW открылась. Марселин тихо вздохнула, на её лице не отразилось и тени страха, лишь лёгкое раздражение — у неё забирали время от важной репетиции. Она кивнула и, ничего не говоря, села внутрь поданной машины.       Дорога прошла в тишине, и через время она оказалась напротив Джеймса, вальяжно отодвинувшегося в кресле. Он привёл её туда, где не было никаких декораций, обманов. В сердце его империи. Пусть видит всё таким, какое оно есть.       — Мисс Фитзроу, — он улыбнулся своей самой широкой неискренней улыбкой, глядя на неё через стол, заставленный мониторами, — как вы находите мой творческий беспорядок?       Марселин вздохнула, зная, что то, что она сейчас скажет, может привести к весьма негативными последствиями. Но врать она не собиралась.       — Предсказуемо. Не надоело вам играть в бога с помощью клавиатуры?       Наигранная улыбка мгновенно сползла с его лица. Никто не позволял себе так с ним разговаривать, даже чёртов Холмс.       — Предсказуемо? — повторил он, его голос стал в разы тише и опаснее. На несколько секунд повисла пауза, пространство трещало от напряжения, — А то, что вы ежедневно водите смычком по внутренностям животного на развлечение публике, это что, непредсказуемо? И что вы делали сегодня? Пытались изобразить звук разрывающейся плоти или ломающихся костей? Или может, мысли того чиновника, пока он умирал?       Её глаза застыли на нём двумя тёмными янтарями. Голос зазвучал уверенно, что стало ещё одной каплей в море гнева Мориарти.       — Я не просто смотрю, я пытаюсь понять мотив. Музыка — это не только ноты, это чувства, намерение. Для кого был весь этот спектакль? — её голова вопросительно наклонилась вбок, — Для полиции? Для Шерлока Холмса? Или для меня?       Он медленно встал, направляясь к ней. Его шаги были тихими и плавными, как у хищника, играющего с жертвой, которую он вот-вот съест. Он хотел запугать её, заставить бояться, как это делали все остальные, вызвать дрожь в этом хрупком, аккуратном теле напротив.       — А что, если для вас? Что, если каждая рана — посвящение, каждая капля крови — лепесток розы, брошенный к вашим ногам?       Они стояли почти вплотную, она чувствовала тепло его тела, злость, закипающую в его бездонных чёрных глазах. Он был чуть выше её, окружая пространство своей властной аурой. Но Марселин не отступала.       — Тогда вы и не художник совсем. Вы влюблённый подросток, — холодно произнесла она, — рисующий сатанистские символы, чтобы привлечь к себе внимание. Я ожидала от вас большего, а это просто жалко.       Слова повисли в воздухе. Они были не вызовом, а диагнозом, поставленным с хирургической точностью. И это пронзило пустоту внутри Джеймса. Пустоту, которую он годами заполнял убийствами и кровью.       Гнев на бледном лице сменился шоком. Искренним неподдельным шоком. Его рука рефлекторно поднялась, чтобы взять девушку за подбородок, но зависла, не смея двинуться дальше. Затем опустилась. Он отступил на шаг, будто раненый от физического удара.       — Жалко...? — его голос зазвучал, словно между ними поставили стекло. И вся его театральность куда-то исчезла.       Теперь он копался в мыслях, в планах, внутри себя. Впервые он почувствовал себя действительно… жалким. Он не был Люцифером, низвергнутым с небес и столкнувшимся с непониманием и презрением общества, он был чертовым ребёнком, брошенным в песочнице с игрушками, с которыми он не знал как играть. Поэтому ломал их.       Марселин застыла, ее собственная уверенность начала таять. Она проследила, как бегали его чёрные глаза, словно пытаясь найти хоть что-то, что даст ему право назвать себя гением и творцом, но не находили. Девушка не ожидала этого. Она ждала мести, жестокости, гнева, может даже реального удара. Но не внезапного краха всей его системы.       Он выдавил из себя усмешку. Та вышла каким-то надломленным хриплым звуком.       — Знаете, я все эти годы пытался хоть кого-то заставить увидеть во мне что-то большее, чем хаос разрушения. Я доказывал Холмсу, что мы с ним ровня, что наша игра станет величайшей из когда-либо сыгранных, — он повернулся к девушке, рассказывая ей о фактах, которые та не могла знать, — и единственный человек, который увидел что-то большее, назвал это жалким.       Мориарти снова приземлился в кресло, его тело будто обмякло от внезапной усталости. Фитзроу молчала. На её глазах происходило что-то странное, она не понимала отчего реакция на её слова настолько сильна. Прямо перед ней сидел величайший преступник не только Англии, но вероятно всей Европы, и он разваливался. Это было страшнее любой угрозы, потому что казалось чем-то… чрезмерно человеческим.       — И что вы будете делать...? — наконец совладала с мыслями Марселин.       — Если я жалок, если… если всё, что я создал жалко, — начал он шёпотом, и в этом шёпоте его голос снова обрёл силу, — значит мне нужно доказать обратное. Не вам. Себе. Я создам что-то тонкое. Что-то настолько прекрасное в своём падении, что мысль о «жалкости» станет абсурдной.       Взгляд Мориарти метнулся к плану разрушения Шерлока.       — И правда ужасно по-детски, — сказал он одними губами, — Я не стану убивать его, нет. Самоубийство это чушь, излишняя драма. Я сделаю его своим отражением. Я сотру для людей грань между детективом-героем и монстром. Лондон возненавидит своего спасителя. И вы, — он вновь подошёл к ней так близко, что почувствовал её дыхание на своей коже, — та, кто назвала меня жалким, будете наблюдать. Тогда я увижу масштаб своего творения. Вы определите, кто я: жалкий подросток или художник.       А после её увели. В душе девушки бушевал шторм. Не нарастающего страха и паники, а отвратительного тяжёлого предчувствия. Она не остановила монстра, напротив, разбудила что-то больше. Демиурга, пытающегося теперь искупить свою «жалкость» актом тотального разрушения.       В ранее идеальном офисе Мориарти нарастал беспорядок. Бумаги с планами были разорваны, валяясь на полу, мониторы опустели, телефоны звонили с беспорядочной частотой, но он не отвечал ни на один.       Начиналась новая эра. Эра искупления, в которой жертвой должна будет стать репутация и душа Холмса, а музой художника — Марселин. Музой, рожденной не из восхищения, а из самого горького оскорбления, которое Мориарти когда-либо слышал. Он посвятит ей свою новую великую симфонию.