Спецвыпуск. Детство.

От автора.       Это небольшое отступление от повествования, чтобы прояснить для читателя некоторые вопросы. Как так вышло, что Марселин изначально знала Мориарти и не боялась его и того, что он делает? Как девушка пришла к музыке, и почему звук стал важной частью её жизни? Обратимся к прошлому. Лондон, 16 лет назад.       Родовое поместье семьи Фитзроу не было тёплым семейным гнёздышком. В нём не царила любовь и забота, было лишь холодное взаимоуважение, установившееся между представителями двух угасающих аристократических династий. За пустотой огромного дома и показного богатства в нём скрывалась больная правда: семья разорялась. Чтобы поддерживать репутацию и спасти, прежде всего, своё собственное имя, отец девочки, Александр Фитзроу, медленно превратился из талантливого юриста в «решалу». Он обзавёлся связями, о которых не говорил вслух, стал заниматься делами, которые нельзя было афишировать. С поверхности закона он перешёл на границу «серого мира».       Марселин было шесть. Еще тогда она была наблюдательной и хорошо разбиралась в человеческих эмоциях. Эта черта перешла ей от матери — глубоко несчастной и болезненной женщины, спасающей себя от развала с помощью азартных игр, кино и грубых мелодий, рождающихся в тишине от удара по клавишам фортепиано. Девочка наблюдала за родителями. Тогда она не понимала многих тонкостей, но замечала, как меняются люди, заходя в здание, которое она назвала домом. Их маски учтивости и показушной вежливости спадали, сменяясь жестоким расчётом. Марселин слышала, как за дверями кабинета, в который ей нельзя было входить, если не позовут, строились сложные планы. Ещё тогда она чувствовала, что эти схемы были не слишком честными. Не слишком правильными.       А затем маленькой Фитзроу подарили скрипку. Инструмент выбрали за неё, считая игру обязанностью девочки из аристократического рода. Для неё же это стало больше, чем просто образованием. Это стало крепостью, в которой можно было наконец спрятаться и открыть всё, что на душе.       Сами уроки скрипки она не любила, точнее — не нравился ей пожилой учитель. С его приходом в жизни девочки появилось слово «дисциплина». И звучало оно слишком часто, сопровождаясь извечными наказаниями и холодом, которого ей и так хватало в семье. За любой кривой звук по пальцам прилетала линейка или, что ещё хуже, смычок. Он был намного больше маленьких рук ребёнка, падал всегда тяжело и оставлял за собой красный след, ненадолго превращающийся в гематому. Отец не возражал против подобных методов воспитания, к тому же, сам не гнушался насилия. Марселин боялась его. Нет, глава семейства никогда сам не поднимал руку на единственную дочь или на супругу. Но то, как он рассматривал фиолетово-красные пятна на пальцах и внешней стороне её ладони, заставляло маленькое сердце ускоряться в разы. В его взгляде было удовлетворение.       Работа изменила отца, он стал считать, что боль хорошо решает проблемы. Даже если это касалось не партнёров или конкурентов, а собственного ребёнка.       Однажды, в день рождения Марселин — ей исполнилось девять, в доме появились мужчины. Девочка не испугалась их, она слишком часто видела странных людей в дорогих костюмах и с безжизненными лицами. Её насторожили лишь последующие глухие звуки и один сдавленный хрип, исходящий из-за той самой тяжелой деревянной двери. Отец вышел быстро, сперва не заметив заострившееся внимание девочки, а затем остановился. Один поворот его корпуса, и Марси, как он любил её называть, увидела на его рубашке несколько бордовых пятен. Дыхание замерло. Александр вздохнул, но даже не попытался скрыть истину. Он присел перед дочерью на корточки, его бледное лицо оказалось напротив её аккуратного личика. Его пальцы обвили тонкое предплечье. — Не бойся, Марси, — его голос зазвучал холодным шёпотом в пустом огромном коридоре, — страх для нас — непозволительная роскошь. Ты же не хочешь быть жертвой, правда?       Слова еще долго крутились в голове ребёнка. Не совсем понятные, но со временем всё более отчетливые. Каждый раз, вспоминая их, она будто находила какой-то новый потаённый смысл. Вероятно, она осознала о чём именно говорил отец. Жестокость — не такое страшное явление, оно как гроза. Необходимость. Если не поддаваться панике, можно пережить.       После произошедшего, Марселин всё чаще становилась свидетелем отцовской работы. Пару раз она слышала из кабинета крики. Мужские, отчаянные, те, что пытались сдерживать до самого конца. Это папа «убеждал» в чем-то конкурентов.       В эти моменты она убегала в дальнюю комнату, где ждала скрипка — инструмент, ставший её болью и её спасением одновременно. Трагический хрупкий голос струн становился в руках девочки твёрже, сильнее. Концентрация на правильности нот отвлекала, мелодия заглушала вопли. На руках появлялись кровавые потертости, мозоли, но она больше не боялась. Она научилась создавать свой собственный мир, закрытый для всех посторонних. Пока что.       Именно отец стал первым, кто провёл для Марселин почти невидимую нитку к Мориарти. Ей было пятнадцать. Девочка несла чай на один из приёмов Александра. Тот разговаривал с коллегами, и девочке удалось услышать отрывок этого диалога.       — Его обмануть, это как пытаться переиграть в шахматы саму шахматную доску, — фыркнул он.       — Мориарти снова мешает нашей сделке, — раздражённо зазвучал голос рыжего мужчины, который часто показывался в поместье Фитзроу. Друг отца? Нет, друзей у папы точно не было. Просто неплохой товарищ.       — Я не пойду против Архитектора, — спокойно ответил Александр, — Его нужно понять и не мешаться под ногами.       Для Марселин, уже более вразумительной и растущей в атмосфере теневых заговоров и незаконных договорённостей девочки, всё было ясно. Фамилия «Мориарти» и странное прозвище "Архитектор" стали для неё олицетворением того интеллектуального, расчетливого зла. Совершенный хищник в мире, где её собственный отец был лишь гиеной. Одной из сотен, а может и тысяч, гиен. Аукцион.       Она узнала его ещё до того, как была произнесена фамилия. Не потому, что когда-то видела фотографии, а по ауре. Та холодная наблюдательность, с которой он смотрел на участников, позиция абсолютного контроля. Уверенная расслабленность.       Её спокойствие перед жестокостью было вызвано знанием. Она не боялась его, потому что с детства знала, что такие люди есть. Для Марселин он не стал эмоциональным взрывом, Джеймс оказался мрачной партитурой, на которую многие боялись смотреть, а она попыталась прочитать.