Ближе, громче, честнее

      Воздух в комнате каждый раз становился тяжелее с его появлением. Он оказывался рядом неожиданно — щелчок окна или тихий скрип половиц — и вот он уже тут. Он никогда не сообщал о своих визитах, даже не стучался. Заходил просто и бесшумно, будто в собственные апартаменты. Иногда ночью, чтобы просто понаблюдать, как она спит. Иногда во время завтрака. Джим садился напротив девушки, несколько секунд молча смотрел, как она ест, затем отламывал небольшой кусочек её тоста, откусывал и, морщась, клал обратно с выражением мимолетного отвращения. Часто, играя на скрипке, Марселин поворачивалась и видела Мориарти, сидящего в её любимом старом кресле. Незваный и непредсказуемый. Но она никогда не пыталась его выгнать.       Затем появились подарки. Точнее это было чем-то, напоминающим извращеную пародию на заботу. Как ни банально, сперва это оказались цветы. Чёрные тюльпаны, стебли которых были искорежены уродливым сплетением с колючим тёрном и высохшими герберами. Странно, но мёртвое сочетание оказалось привлекательным на вид. Гибнущая красота. Через несколько дней на её столе оказалась нотная партитура, подписанная загадочным почерком неизвестного композитора XIX века, посвященная его единственной возлюбленной. Она попыталась сыграть, её руки двигались, иногда задерживаясь в воздухе, чтобы подготовиться к следующим, ещё сырым нотам.       — Вам нравится? — послышался тихий голос со спины. Марселин на секунду задержала дыхание. Она снова не услышала, как он вошёл.       — Красивая скрипичная партия, — так же тихо произнесла девушка.       — Украл из закрытого архива, — улыбнулся Джим, оголяя белые заострённые зубы, — для вас, мисс Фитзроу. Считайте это небольшим трофеем.       Их короткие встречи стали своеобразным ритуалом. В квартире теперь появился новый запах. Мужской парфюм, дорогой виски и что-то вроде бергамота.       После очередной разоблачающей статьи о Шерлоке, Джим принес ей дорогой молочный шоколад. Любимый, с орехами. К шуршащей обертке была прикреплена записка «Чтобы подсластить звуки горькой похоронной симфонии». Марселин улыбнулась. А делала она это не так часто.       Часами он сидел в темно-красном кресле в гостиной, слушая её репетиции. Сейчас он вздохнул, лишь слегка приподняв бровь.       — Вы фальшивите, — заметил Мориарти без предисловий, не отрываясь от экрана телефона, — Тут должна быть ми-бемоль, вы играете ре.       — В нотах — «ре», — пояснила она, приосанившись.       — Ухо режет. Скучно. Слишком… плоско, — он провел ладонью по горизонту, показывая гладкость и бессмысленность звука.       Девушка опустила смычок, чуть ли не фыркнув.       — Вы стараетесь сыграть чужие эмоции. Разве вас не учили в Вене, что гений должен быть идеален? Или сегодня вы ленивы?       Марселин ощетинилась. Он что, специально пытается её задеть? Её тонкие руки расправили широкую домашнюю футболку, а затем перевернули ноты. Симфония ми-бемоль мажор Йозефа Гайдна. Она слишком резко подняла инструмент, смычок ударился о струны. Ох, это произведение она знала хорошо, любила. В данный момент скрипачка хотела, чтобы Джеймс хоть на секунду остановил свою частую язвительную критику, хотела, как бы ни страшно признавать, одобрения. Похвалы.       — Боже, — она дернулась, почти увидев, как Мориарти закатил глаза, — замолчите. Это банально. Не по-настоящему.       — Банально? Извините, мистер Мориарти, но я не знаю, что для вас «настоящее».       — Говоришь как девочка из приличной семьи. Скука, — тонкие губы сформировались в змеиную ухмылку. Не успела Марселин заметить, что он перешёл на «ты», мужчина нанес следующий удар, — Напоминает твоего отца.       — Не говори о нём, — её голос утратил всякое тепло, в плечах появилось щемящее напряжение.       — Отчего же? Он был таким же притворщиком, как ты сейчас. Носил эту маску интеллигентного аристократа, а сам возился с грязными деньгами и грязными людьми. Я не притворяюсь, и от тебя жду того же.       Он поднялся, делая несколько шагов к ней.       — Сыграй мне, — сказал он. На лице была улыбка, которую ей ужасно хотелось стереть пощечиной. Было бы чересчур предсказуемо, пришлось отказаться от этой соблазнительной идеи.       — Я не твой личный оркестр, Джим, — нагловатость её фразы заставила удовольствие Мориарти лишь увеличится. Она назвала его по имени впервые, — и я не в настроении.       — А это не было просьбой, — в интонации проскользнул стальной огонёк, а тёмные глаза игриво сверкнули, — Сыграй мне. Не искусство мертвого австрийца, а себя.       Она фыркнула, но с места не сдвинулась. Боги, как он обожал её упрямость.       — Что ж, тогда сыграем вместе.       Он снял пиджак, непринужденно кинув его на спинку кресла, и как-то по-врачебному стал закатывать рукава своей черной рубашки, оголяя бледные предплечья, покрытые аккуратными изгибами вен. Марселин обнаружила, что застыла, не в силах оторваться. Да, это прозвучало странно даже в её голове, но молочный цвет кожи притягивал взгляд. Пульс ускорился.       Джим чувствовал, как влияет на скрипачку, видел учащенные подъёмы её груди, едва заметную дрожь в пальцах, до сих пор сжимающих длинный темный смычок. Он не произнёс ни одного саркастичного комментария, но его насмешливый взгляд дал понять, что он знает, о чём та думает.       Аккуратными шагами Мориарти зашёл за её спину. Его пальцы на секунду придержали хрупкие плечи, не давая девушке развернуться лицом. Затем его руки легли поверх её. Одна — на гриф, другая — на смычок. Прикосновение казалось холодным, но внутри обоих разгорался пожар.       — Расслабься, — шёпот коснулся её шеи щекоткой, — Прекрати играть по правилам, которых не существует. Мы создадим свои.       Движения создали рваный звук. Резкий, рычащий крик выскользнул из скрипки. Под его давлением, её пальцы до слабой боли впились в натянутые струны. Он вёл её руку, заставляя инструмент выть и скрипеть, становясь отражением тянущей ярости. Но в этой какофонии была странная, пугающая правда, даже свобода. И Марселин ощутила её. Она закрыла глаза, давая сопротивлению потухнуть. Все её страхи, гнев и сомнения теперь переплетались с его дисгармоничной мелодией. В этом не было притворства, не было Гайдна. Только они и какой-то общий надрыв.       Голова девушки едва заметно опустилась на его плечо позади. Она слушала отчаяние и пустоту той одинокой души, которую с трудом смогла в нём разглядеть. Некий звуковой портрет.       Когда его тело стало будто ещё ближе, Фитзроу ощутила одновременно протест и странное возбуждение. Стало тепло.       Он отпустил её, тонкие руки всё ещё немного дрожали, сжимая обработанное лаком дерево. Её уши ловили чужое ровное дыхание.       Мориарти отстранился не сразу, давая тишине снова осесть в комнате, секунду назад тонущей в абсурдном хаосе звука.       — Вот так, — мужские губы коснулись её кожи, сопровождая путь мурашками, — вот твой голос. Не прячь его.       В это время в квартире на Бейкер-стрит метался из угла в угол Шерлок. Для Холмса воздух пах не терпким ароматом, а бессилием.       — Он как раковая опухоль, Джон, — скалился детектив, — методично замещает, а не атакует. Подменяет истину своей реальностью. Пальцы детектива тряслись. Не столько от таблеток, сколько от нескольких бессонных ночей.       Ватсон швырнул на стол очередные газеты, кричащие статьями из сфабрикованных доказательств. Будучи близким другом детектива, он сам погружался в безумие, охваченный безысходностью. Джон старательно размышлял, есть ли хоть какая-то возможность помочь или изменить ход событий, ведущих гения в пучину насмешек и обвинений.       — Мы не можем сидеть, сложа руки! — воскликнул бывший военный в сердцах.       — Банки, пресса, общественность, полиция — они все уже против меня. Встали на его сторону, поверили в эту милую ложь. Даже мои информаторы пропадают на улицах, — сказал Шерлок, наконец поворачиваясь к другому мужчине. К Майкрофту, — нужна Марселин Фитзроу.       — Я, конечно, дам тебе адрес, брат мой, но, — ненадолго повисла пауза. Старший Холмс задумчиво закусил губу, — аккуратнее. Разговор с ней — опасный план, считай, что это прямой выход на него. Если он заподозрит…       — Он уже всё подозревает! Он знает все точки, на которые я мог надавить, эта девушка — единственный шанс повлиять на происходящее. Я не стану предлагать ей сделку, просто приоткрою для неё шкаф с его скелетами. Пусть посмотрит, какую цену другие платят за его «искусство». Спустя несколько часов.       Дверь в квартиру Марселин не была заперта. Теперь никогда. Она перестала щелкать замками с момента появления у Мориарти новой привычки наблюдать, материализоваться из ниоткуда. А другой опасности она не боялась, знала — он следит и, если что, защитит то, что теперь считал по праву своим.       Девушка стояла у окна, листая нотную тетрадь.       — Ах, мистер Холмс, доктор Ватсон. Я уже думала, что вы никогда не придёте, — она кивнула, опуская бумаги и совсем не удивляясь визиту.       — Мисс Фитзроу, — отчеканил Шерлок без прелюдий на любезности. Его острые глаза заскользили по небольшому помещению. Два бокала на тумбочке, ещё не отмытые от следов красного вина, странные цветы, стоящие в аккуратной белой вазе, и этот чёртов запах… Он был тут совсем недавно или вообще до сих пор здесь, — Я помешал вашему… творческому процессу.       Марселин тоже оглянулась.       — Не помешали. Я одна.       — Одна, — правая половинка его губ поднялась вверх в неприязненном выражении, — Он в каждой крупице воздуха тут. Скажите, вы считаете происходящее игрой? Интеллектуальным танго с самым опасным человеком страны? А саму себя кем, соавтором? Вдохновительницей?       В его взгляде проскользнул гнев. Холодный, тот, что Шерлок давно привык сдерживать. Эмоции — лишнее. Обычно. Сейчас он надеялся разбудить её эмпатию к невинным.       — Так вот, позвольте вам сказать, — он сделал шаг, чуть наклоняясь, — цена ваших развлечений слишком высока. И я не о себе. Я о тех людях, которые мне доверяли, а сейчас подвергаются нападкам со стороны журналистов, о жизнях, которые тот, кого вы считаете творцом, ломает каждый день десятками. Это не веселая мелодия, мисс Фитзроу, это хирургическая операция, в которой вы подаёте врачу скальпель. На ваших руках тоже останется кровь.       Лицо Марселин не дрогнуло. Она знала, как мыслит такой человек, как Джеймс. Сомнение — слабость. Слабость — предательство.       — И что же вы от меня хотите? — она наклонила голову вслед за его движением. Её янтарные глаза сверкнули, почти по-озорному, почти как у Мориарти, — Моего побега? Чтобы я сдала Джима Скотланд-Ярду?       От того, как беззаботно она произнесла это проклятое имя, Холмс почти поморщился. Ватсон растерянно, почти с жалостью в лице, стоял в дверях.       — Джим. Этот «Джим», которому вы так слепо поверили, даже не способен на нормальные чувства. Он манипулирует вами!       — Он будет использовать вашу связь, чтобы навредить Шерлоку, мисс Фитзроу. Подумайте, — вступился Джон.       Марселин качнула головой. Вот снова, то, чему отец учил в детстве. То, что ей сейчас пригождалось.       — Вы смотрите на меня, будто я в позиции жертвы. Несчастная женщина, влюбившаяся в злодея, которую нужно спасать, так, да? Но вы не понимаете, — она мягко провела ладонью по одному из черных тюльпанов, — это мой осознанный выбор. И, относительно эмоций, разве же вы чувствуете их «нормально»?       — Вы идиотка, — мышцы челюсти детектива на секунду сжались, чтобы потом расслабиться. Он проигнорировал её последний вопрос, хотя тот попал в точку. Больную. Шерлока выводила из себя эта девушка. Смелая, но будто потерявшая разум, — ваша смерть станет самым банальным концом этой кровавой сказки. Если наконец осмыслите сказанное, знаете, где меня найти.       Он развернулся, резко выходя из комнаты, будто оскорбленный. Диалог закончен, но только пока. Подол пальто, пролетевшего по воздуху, пустил за собой небольшой порыв ветра. Ватсон замер лишь на несколько секунд, глядя на скрипачку с разочарованием и сожалением, а потом, кивнув, будто на прощанье, мирно последовал за другом.