Глава вторая, в которой Ольга принимает зачет, ждет и ненавидит свое ожидание

      – Вы не сдали, Сергей. Приходите на пересдачу в новом году, – равнодушным голосом проговаривает Ольга Анваровна, та самая ненаглядная Сережина Олечка, о чьей непреклонности в роли экзаменатора по университету уже не один год ходят легенды. Украдкой она опускает взгляд на часы и старается не смотреть на закрытую дверь. Тезка того, кого она вопреки логике продолжает ждать, придав голосу жалобные интонации, мямлит что-то неразборчиво-просящее себе под нос, но она обрывает потуги завалившего зачет студента пожеланием счастливых праздников, зная, что из ее уст они прозвучат глумливым издевательством.              – С наступающим, – бормочет «не тот Сергей» и наконец отрывает от стула свою пятую точку. Из заметно поредевшей аудитории к Ольге уже спускается очередная «жертва ЕГЭ», как, несомненно, обозвал бы дедушка Слава татуированную девицу с самодовольной ухмылкой на размалеванном лице. Ольга, которая вопреки всеобщему мнению о ней, не любила навешивать на людей ярлыки и «встречать по одежке», терпеливо дожидается, когда студентка усядется перед ней, искренняя в непредвзятом желании обмануться и удивиться.              – Наречие – как часть речи, классификации, способы словообразования наречий, синтаксическая роль, – громким, хорошо поставленным голосом зачитывает девица первый вопрос билета. Отвечает, лишь изредка опуская глаза на исписанную неряшливым почерком бумажку, говорит тезисно и по существу. Не забалтывает и не запинается. Не выказывая удовольствия, Ольга бесстрастно кивает в нужных местах, но в какой-то момент забывается, вновь задумывается о своем, наболевшем, до досадного человеческом, постыдно бабьем, а взгляд бесконтрольно перепрыгивает с циферблата наручных часов на стремительно убегающие вперед минутные стрелки больших настенных, с закрытой двери – на красиво разукрашенное морозными узорами окно. Она думает о Сереже, чертовом своем Сереженьке, безалаберном и непредсказуемом, то ли беззаветно в нее влюбленном, то ли ищущем неведомой ей корысти, ее долгожданном везении или очередном наказании за накопленные за век посмертия грехи. Как всегда, когда она думает о Сереженьке, к обычно бледным ее щекам нежным девичьим румянцем приливает кровь. Губы дергаются, самовольно изгибаются в мечтательной полуулыбке. Рассеянный взгляд сам собой устремляется к искрящимся в солнечном свете заиндевевшим рисункам на окнах. Ольга думает о Сереже. В голове рождаются и множатся вопросы, от обманчиво простого, сиюминутного «где он?» до поворотных, всё решающих «куда мы идем?» и «что будет дальше?» У Ольги нет ответов. Ни на простые вопросы, ни на сложные, судьбоносные. Она не готова задавать их ни себе, ни Сереже. Ей сложно признать реальность их романа, кажется невозможным уложить в голове мысль о том, что она на самом деле встречается со своим студентом. Однако правда по обыкновению немилосердна и однозначна. Ольга действительно преступила все возможные правила, послала к чертям собственные принципы, десятилетиями нерушимые табу и позволила непозволимое – потеряла голову от двадцатитрехлетнего мальчишки, мнящего себя бунтарем, поэтом и рок-звездой.              Ольга вытягивает руку и бездумно обводит пальцем в зачетной ведомости фамилию «Барановский». Она думает о Сереже. О том, где он? К чему приведут их отношения и как долго они продлятся? Ее терзает вопрос, кто для него она? Мимолетное увлечение, в чем он боится признаться и ей, и себе? Сбывшаяся мечта, как Сережа нашептывает ей ночами? Статусная и взрослая любовница, романом с которой мальчик мог, не чураясь, хвастануть перед приятелями? Зачем она ему? Чтó он хочет и почему возвращается? Ольга наконец замечает, что делает, как будто обжегшись, отдергивает палец от бумаги, растирает руками виски и до боли прикусывает нижнюю губу. Рефреном повторяющийся в ее голове вопрос: «Как смеет он прогулять мой зачет?!» отрезвляет и возвращает в реальность. Студентка, отвечающая билет, переходит от темы наречий ко второму вопросу, а Ольга отчаянно сражается с желанием схватить телефон и набрать номер Сережи. Она честно пытается вслушиваться в слова татуированной девочки, но каждая татуировка, попадающаяся ей на глаза, уводит Ольгу мыслями обратно к Сереже. За четыре месяца их отношений она, как подобает исследователю-первопроходцу, изучила все его татуировки, выучила наизусть расположение родинок и многочисленных шрамов, поцелуями и ладонями нарисовала на его смуглой коже сотни карт и атласов, один за другим проложила множество путей и дорог, каждая из которых неизменно приводила ее к вожделенному кладу. Ольга смотрит на вытатуированную на запястье студентки ощерившуюся острыми шипами розу и думает о том, могла ли она по недоразумению внушить своему Сереженьке уверенность, что у него есть право не являться к ней на зачет? Какие ее слова или поступки убедили его, что для получения оценки «отлично» Сереже достаточно регулярно трахать экзаменатора?! Нет, трахал ее он вполне сносно, с чувством и с надлежащим старанием, за что ее не покоробило бы нарисовать в его зачетке «хорошо» или «удовлетворительно», но только если бы Сереженька соизволил почтить универ своим присутствием. Ольга с тоской, которую не в силах скрыть, смотрит на дверь. Переводит невидящий взгляд на окно. Опускает глаза на циферблат наручных часов. Проверяет быстротечность времени по стрелкам больших настенных. Понемногу приучает себя к мысли, что дверь не раскроется. Сережа не войдет и не извинится за опоздание.              Ольга задает несколько уточняющих вопросов, чтобы хотя бы немного потянуть время, и с улыбкой поздравляет зардевшуюся от радости девицу со сданным зачетом. Новоявленную отличницу сменяет суетливая девушка с испариной над верхней губой, которая откровенно боится Ольгу и не решается оторвать взгляд от бумажки с ответами. Ольге неинтересны интерпретации определений жаргонизмов и диалектов, нестерпимо хочется подняться, размять затекшие мышцы, но она продолжает сидеть и кивать в такт писклявому голоску отвечающей билет студентки. Хватает ее лишь на пару минут. Со вздохом, который не смогла вовремя подавить, Ольга смотрит на часы и, пуще прежнего напугав сидящую перед ней девчонку, раздраженно откидывается на спинку стула. Отсутствие Сережи более не расстраивает ее, она так зла на него, что начинает бояться его появления. Ольге страшно, что она не сдержится, продемонстрирует силу испытываемых эмоций и хорошо, если воздержится от рукоприкладства. Ей страшно признать, что на себя она зла куда больше, чем на Сережу. В конце концов, он ничего ей не обещал и был волен так, как душе угодно, распоряжаться собственной жизнью. Проблема была в ней и только в ней. Это она без сопротивления и возражений упала в роман с двадцатилетним мальчишкой, чьим главным, если не единственным, достоинством была пронзительная синева глаз и преследующий ее колючий взгляд из-под неряшливой чернявой челки. Стоило Сереженьке – где его черти носят?! – ей улыбнуться, она сдавалась. Подносила ему себя – распаленную, безоружную, и в оправдание могла сказать лишь одно: у Сережи была очаровательная улыбка. Сереженька улыбался ей бесхитростно, с трогательной печальной нежностью. Смотрел прямо, умел выдерживать Ольгин взгляд, называл своей девочкой и, с милой телячьей доверчивостью ища ласки, утыкался лицом ей в ключицу. По-мальчишески восторженно бубнил «ты красивая», просил не прятаться от него, не ускользать, смотреть, когда он целует ее, не отводить взгляда, восхищенно гладил ее обнаженное тело и всякий раз вздрагивал и на мгновение замирал, будто от удара электрическим током, стоило ее пальцам коснуться его кожи. А Ольга, неготовая к силе обрушивавшихся на нее страстей и эмоций, утопала в синеве его глаз, таяла под натиском ласк, смотрела-смотрела-смотрела и не могла наглядеться.              Их роман начался стремительно и, в чем Сережа ей позже признался, неожиданно для обоих. В университете, где учился Сережа, а Ольга преподавала русский язык и вела театральный кружок, на нее нежданно повесили группу психологов-второкурсников. После летних каникул она провела две первые пары, по традиции завершив их проверочным диктантом. Вечером, проверяя заведомо кишащие ошибками страницы, она обнаружила листок с несколько неуклюжими, но смелыми стихами. Стихи посвящались ей и, к удивлению Ольги, не были анонимными. Она не помнила, кто из присутствовавших на лекциях студентов был воспевшим ее поэтом, но имя и фамилию «Сергей Барановский» запомнила. На следующей паре у Ольги была возможность хорошенько рассмотреть смельчака, да и сам Сережа все два часа не сводил с нее внимательных глаз. После занятий покидая аудиторию, он не скрываясь оставил на ее столе небольшой бумажный конверт. Внутри Ольга обнаружила пошленькую открыточку с алыми розами, в которой убористым почерком поэта Сергея Барановского для нее были записаны новые стихи. Много позже она узнает, что стихи на самом деле являлись песнями, и, когда Сережа сыграет для нее и споет, вынужденно признает, что песнями неплохими. А тогда, в сентябре, в их третью, роковую для Ольги встречу, Сережа после пары без спроса остался в аудитории и смущенно улыбнулся в ответ на прямой вопрос, какого черта ему от нее нужно. Именно эта улыбка и решила для нее всё. А точнее решила всё за нее. Ольга собиралась не просто отказать, но и поставить своего трубадура на место, как вдруг поняла, что хочет совсем другого. С несвойственным ей покорным томлением она ждала, пока он издевательски медленно спустится к ней по крутой лестнице, и не проявила инициативы, когда Сережа приблизился и попытался неуклюже ее обнять. «Не здесь», – прошептала она ему на ухо, ожидая реакции, и выдохнула – то ли облегченно, то ли огорченно – после того, как он без вопросов и уговоров опустил руки и отступил. «Как ты захочешь», – не спросив позволения, перешел он на «ты» и вновь наградил ее своей солнечной, парализующе-интимной улыбкой.              Ей хотелось узнать его получше. Разгадать. На молекулы разложить очарование его улыбки. Она почти не сопротивлялась желанию – в тот же вечер впустила его в свой дом и напоила старым кофе, завалявшимся у нее с незапамятных времен ее последнего окончившегося никак и ничем романа. Не решаясь на первый шаг, Сережа читал ей стихи – собственные, классиков золотого и серебряного века, поэтов-шестидесятников, своих современников, о которых Ольга прежде не слышала. Словно завороженная, внимала она его проникновенному бархатному голосу, заглядывала в глаза и всё собиралась вампирским внушением отвадить от себя зарвавшегося парнишку, но так и не собралась. Поставив крест на своих принципах, ближе к утру Ольга погасила верхний свет, за руку увлекла Сережу в спальню и первая потянулась к нему губами. Она на самом деле упала в их роман, а Сережа подхватил ее, закружил и отказался разжать объятия. Оба они не говорили о своих чувствах. Смотрели настороженно, внимательно, точно боялись удара исподтишка. Улыбались растерянными, но полными невысказанной нежности улыбками и льнули друг к другу, тело к телу – тесно, бесстыдно, жарко, экзальтированным шепотом, словно слова молитвы, твердили заветные имена и не отстранялись даже после ярких и многократно испытанных за ночь оргазмов.              Сережа не был ни случайным, ни мимолетным ее увлечением, о чем Ольга знала наверняка, и знание это ударило по ней больнее, чем когда-то ранило расставание с бывшим мужем. Хотя мысленно она продолжала отрицать очевидное, они с Сережей больше трех месяцев жили вместе, и «для удобства» она даже сделала для него дубликат ключей от своего дома. Он свободно бродил по комнатам, рассматривал, брал в руки – всё, что вызывало его интерес. Обладавшая даром гипноза Ольга не боялась случайных его открытий – чтобы подкорректировать Сережины воспоминания, ей хватало взгляда и пары слов. И когда однажды он обнаружил один из ее фотоальбомов начала двадцатого века, на потертых страницах которого помимо прочих ему повстречались и ее свадебные фотокарточки, Ольгу не смутил обрушившийся на нее шквал вопросов. Спокойно она подошла к Сереже, встретилась с ним взглядами и, сделав традиционный комплимент небесной синеве его глаз, «объяснила», что он ошибся, фотографии совсем новые, а свадебные – и не ее вовсе. «Да ни фига!» – буквально оглушил он ее ответом. «В смысле “ни фига”?» – машинально повторила за ним она, а Сережа поджал губы и ткнул пальцем в ее фотографию в подвенечном платье. «Ты не похожа на косплеершу, и фотки не выглядят намеренно состаренными. Ольга, я могу понять и принять многие твои заскоки и странности, но тут уже тумач, хорошая моя. Тумач, Олечка! Тумач!» Напуганная, неготовая к Сережиной «нечувствительности» к ее чарам, даже в теории не допускавшая саму ее возможность, Ольга сделала первое, что пришло ей в голову – выпустила клыки. «Прикусив» Сережу, она подобрала выпавший из ослабевших рук альбом, спрятала его в комоде под нижним бельем и только тогда задумалась: «А что это было?» Она никогда до конца не верила в легенду бывшего мужа о том, почему на него «не действуют ее штучки». Он утверждал, что виной всему ее к нему «неугасимая l'amour», тогда как Ольга считала, что Жан не поддается ее гипнозу, потому что именно он ее обратил. Версия с любовью от вечного ее бывшего звучала для нее слащавой сказочкой с французским прононсом, но после катастрофы с Сережей Ольга готова была пересмотреть свои убеждения.              Ради эксперимента она съездила к бывшему мужу и, как бы между прочим, внушила ему, что муженек одной из его похотливых любовниц заявился к Жану домой и у нее на глазах набил ему морду. Когда бывший схватился за щеку и зло на нее огрызнулся, Ольга осела в кресло и попыталась уложить в голове результаты проведенных ею изысканий. Исходя из фактов, получалось, что версия с «обращенной и обратившим» оказалась ошибочной. Прав был Жан – гипноз не срабатывал на тех, к кому она испытывала сильные чувства. Побочным выводом, искренне ее изумившим, стало понимание, что она наконец-то смогла отпустить бывшего мужа – не только формально, но и из своего сердца. А вот о Сереже в этом ключе Ольге думать совсем не хотелось. Еще не раз она пыталась что-то внушить Сереже, но исправно натыкалась на его недоуменный взгляд. Ей приходилось его «прикусывать», и после, когда он приходил в себя, она обнимала его, пытливо вглядывалась в глаза, словно пыталась отыскать ответы на вопросы, которые не решалась задать самой себе. Что это? Влюбленность? Любовь? Чертово извращение?! За каким дьяволом ей сдался глупый мальчишка в рваных джинсах и кедах на босу ногу?! Она была древним сверхсильным существом, Сережа – обыкновенной шпаной, не гнушавшейся наркотиков и алкоголя. Да, он с грехом пополам учился на бюджете, да, много читал, знал наизусть множество стихов и обладал неплохим музыкальным вкусом, но оставался ее студентом-двоечником и пареньком-гопником с городских окраин. Нет, она не могла в него влюбиться, думала Ольга, в очередной раз обнаруживая в своем еще пару месяцев назад до стерильности вычищенном жилище следы пребывания далекого от концепции аккуратности молодого мужчины, но факт оставался фактом – Сережа по-прежнему не поддавался ее гипнозу. Напротив, чарам его глаз поддавалась она, не могла отвести от них взгляда, с наслаждением целовала его веки и, точно девчонка, была влюблена в Сережины ресницы – такие пушистые и иссиня-черные! Ей хотелось, чтобы он стал более зрелым, ответственным, отказался от гулянок и пьянок, от своей группы, после выступлений с которой он возвращался с расширенными зрачками и непригодной к потреблению кровью. Однако Ольга не только не читала Сереже нотаций, но и старалась лишний раз не выказывать своего неудовольствия. Ей нравилось, когда он забывался и вел себя с ней так, будто их не разделяют межпоколенческая пропасть, непреодолимая разница в статусе, образовании, материальных аспектах. Она не планировала быть его «мамочкой», не стремилась за закрытыми дверьми теперь уже их общего дома продолжать отыгрывать роль строгой учительницы. Она хотела быть с ним на равных и сознавала, что за воплощение желания в жизнь придется заплатить соответствующую цену. А следовательно, приходит Ольга к отвратительному в своей простоте и прозрачности выводу, она не вправе устраивать скандал – и особенно на публике! – из-за Сережиного безалаберного отношения к учебе. Ольга досадливо морщится, жестом останавливает нервные словоизлияния отвечающей на второй вопрос билета студентки и предлагает ей отметку «хорошо». Девчонка расплывается в улыбке облегчения и наконец-то выпачканными чернилами пальцами стирает бесившую Ольгу испарину над верхней губой.              Она продолжает принимать зачет. Студенты, как на конвейере, сменяют один другого. Ольга расписывается в зачетках, задает вопросы, кого-то огорчает, кого-то радует хорошей отметкой. Больше никто не удостаивается пересдачи, и она почитает сей отрадный факт как награду за продуктивно отработанный семестр. Ольга почти смиряется с поступком Сережи. Прекращает слежку за минутными стрелками настенных часов. Не опускает глаза на циферблат часов наручных. Не гипнотизирует взглядом дверь. И, конечно же, стóит ей расслабиться, попытаться отпустить ситуацию, виновник ее огорчений обнаруживается на пороге аудитории.              Немногие еще не успевшие ответить одногруппники Сережи один за другим оборачиваются к двери, кто-то удивленно вскрикивает, кто-то молча таращит на него глаза. Потрясенно Ольга смотрит на залитое кровью лицо своего Сереженьки, на его странную, будто с чужого плеча, перемазанную грязью, а местами порванную одежду и не знает, вызывать ей «скорую» или отвесить ему подзатыльник и указать на дверь. «Какого черта он сбрил бороду?» – рождается в ее голове единственная связная мысль, когда Сережа, придерживаясь за стену, пьяной, шатающейся походкой, но при этом целеустремленно начинает спускаться по лестнице к ее столу.              «Да он вдупель нажратый», – с задних рядов доносится до Ольги чей-то шепот. «Да не, опять обдолбался!» – вторит ему другой, женский. Она слышит сдавленные смешки, и от стойкого ощущения, что смеются над ней, у Ольги перехватывает дыхание. «Какого же черта?!» – думает она, глядя на приближающееся недоразумение, на которого вот уже два месяца не действовал ее гипноз. Более она не сомневается – Сережа ниспослан ей за грехи, самое настоящее насланное на нее проклятие, похуже ее блудливого бывшего.              – Молодой человек, – поднимаясь, спрашивает она, – вы не ошиблись аудиторией?              Сережа вскидывает вверх руки и, будто наткнувшись на невидимое препятствие, не доходит до нее пару шагов. Его взгляд – мутный, расфокусированный упирается в область Ольгиной переносицы.              – Оооль, – протяжным, хриплым голосом тянет он и, кажется, не собирается добавлять к ее имени официальное, спасительное «га». – Оооль, – продолжает он и выдает наибанальнейшую фразу-«отмазу», которую тысячи раз слышал каждый преподаватель. – Я учил. Я, правда, учииил.              – Молодой человек, – ледяным тоном откликается Ольга, игнорируя его панибратское обращение к ней по имени, – будьте добры, покиньте аудиторию.              Сжав волю в кулак, она наблюдает, как гаснет надежда в небесно-синих глазах дорогого ее Сереженьки, как сменяется глухим отчаянием. Исходящий от него металлический запах крови бьет в ноздри. Ольга хочет обнять его, спросить, что случилось, если потребуется, за уши оттащить к врачу, но она стои́т перед ним – с прямой спиной и равнодушным взглядом, пожимает плечами и контрольным выстрелом в упор повторяет убийственное «покиньте аудиторию». Сережа дергается, как от удара, и Ольге действительно кажется, что она бьет его, уязвимого, уже кем-то до нее раненного, бьет подло, предательски больно, неоправданно и непростительно жестоко. Стóит ли кучка юнцов потери доверия самого близкого ей человека?! Борясь с собой, она стискивает на груди руки, а Сережа отворачивается от нее, и, к ужасу Ольги, его выворачивает на затоптанный пол аудитории.              – Вам плохо? – задает она самый дурацкий вопрос из возможных.              – Оооль, – со стоном вновь тянет Сережа, наконец спохватывается и добавляет к ее имени потерянное «га», – Ооольга Анваровна, простите… простите меня… я учил… я хотел… Оооль… пожалуйста… Анваровна…              Если бы свидетелей было поменьше, Ольга не сочла бы за труд каждому из присутствующих внушить, что они ничего не видели. Но она знает, как быстро разносятся сплетни, понимает сложность задачи и поджимает губы, маскируя жалость раздражением.              – Молодой человек, вы же не думаете, что после… кхм, произошедшего я соглашусь принимать зачет? Даже если вы на самом деле учили и подготовились.              Он поднимает на нее воспаленные глаза, и у Ольги щемит сердце – без привычной чернявой бороды Сережа выглядит совсем мальчиком. Она замечает под распахнутым пальто пиджак и галстук и прикусывает губу, чтобы не осыпать его вопросами. Сережа явно готовился, если не к зачету, то к их встрече. Несмотря на кровь, грязь и прочие далекие от привлекательности спецэффекты, он кажется ей таким красивым. Ольга сглатывает, жадно оглядывает Сережу, все еще сомневаясь, не вызвать ли «скорую», а он отворачивается и, бросив в никуда, что пойдет за тряпкой, той же шатающейся походкой начинает опасное восхождение к двери.              Ольга смотрит ему в спину, обращает внимание на сменившие вечные кеды дорогие, до блеска начищенные ботинки и подавляет желание закричать ему вслед, остановить, извиниться за резкость, расспросить о том, что случилось, самой сбегать за чертовой тряпкой или уборщицей, но заставляет себя молчать. Внимательные глаза студентов, точно буравчики, таращатся на нее, ловят каждое движение ее мимики, жадные до скандалов ждут малейшей ее ошибки, и она делает окончательный выбор.              – Следующий, – усевшись на место, объявляет она. Дожидавшись очередную «жертву ЕГЭ», как ни в чем не бывало, Ольга с притворной заинтересованностью приподнимает брови и благожелательно продолжает. – Первый вопрос, пожалуйста.              – Виды синтаксической связи частей сложного предложения, – зачитывает студентка, а Ольга из последних сил старается не смотреть на дверь. Она ждет возвращения Сережи, думает о нем, боится за него. Но когда дверь вновь распахивается, не удостаивает его, вошедшего, и взглядом.