Глава третья, в которой Серега не сдает зачет, но обретает и теряет надежду

      – Продолжайте, не отвлекайтесь, – говорит Оля Серегиной девчонке-одногруппнице. Опускает взгляд на лежащие на столе бумаги, просит оставшихся в аудитории студентов вести себя потише, рассматривает собственные ногти, задает уточняющий вопрос по билету и даже краем глаза не смотрит в его сторону. Серега хочет сказать, что он умылся, привел себя в относительный порядок, объясниться, вновь попросить прощения, вымолить возможность остаться и сдать-таки хренов зачет, но Ольга выглядит настолько чужой, недосягаемой и равнодушной, что слова буквально застревают у него в глотке. Неслышимый, невидимый, точно призрак, он спускается вниз по лестнице, чтобы убрать следы своего позора.              «Оля, Оля, Оля, Оля…», – бьется в его голове имя, которое больше он не смеет произнести. Вспоминает отражение, увиденное им пять минут назад в зеркале университетского туалета, и не может осудить Олечку за ее реакцию. Он выглядел, как последний бомж, грязный, с ног до головы выпачканный чужой кровью. Отвратительнейшее зрелище, которое закончилось еще бóльшим его унижением. От стыда или поднявшейся температуры у Сереги пылают щеки и уши. Спускаясь, он думает о том, почему не сказал про сбившую его машину? Про мужика, вылетевшего через лобовое стекло и накрывшего его своим телом? Про то, как кружилась голова, как отнимались ноги, когда он пытался встать, движимый одной лишь мыслью – дойти к ней? Сжалилась бы она, если бы он рассказал, что не просто отказался от осмотра врачей со «скорой», но растолкал их, едва ли не расшвырял, подобно марвеловскому Халку? Весь в крови, чужой ли, своей ли, он выжил, продрался через преграды, сквозь окружившую место аварии толпу, доковылял до заветной цели и обрел свое минутное счастье – смог еще раз увидеть ее, услышать любимый певучий голос. Он и не умер, кажется, только потому что страстно желал насладиться улыбкой радостного удивления на ее лице, собственноручно породить эту улыбку, с гордостью улыбнуться в ответ, делом доказать, что он не потерян для нее и для общества, на него можно положиться, ради нее он готов меняться, готов прилагать усилия, с ним можно не просто трахаться, но и без стыда выходить в люди, а в перспективе провести не один год жизни. Сереге до колик в желудке хочется, чтобы она на него посмотрела, пусть с осуждением, с отвращением, с неприязнью, только бы не игнорировала, не делала вид, что его нет, что никто не ползает с тряпкой неподалеку от ее стола, подтирая собственную блевотину. Голова кружится, Серега едва не падает, но, закусив губу, упрямо завершает свое безрадостное занятие, комкает тряпку в руках и поднимается на ноги.              С тоской он оглядывает лицо Ольги Анваровны, которую после его позора ему вряд ли вновь позволят называть «Олечкой». Она выглядит бледнее обычного, излишне сосредоточенной на ответе через слово запинающейся девчонки. Он замечает, как подрагивают ее губы, как едва уловимо подергиваются покоящиеся на столе унизанные кольцами пальцы. Серега невольно хмыкает, мысленно усмехается, надрывно хохочет над излюбленной своей тайной фантазией, неосуществимой, наивно-глупой. Вот уже месяц как он лелеял в уме мысль о том, чтобы скопить денег и подарить Оле кольцо – не банальный дешевый ширпотреб, а под стать ее изысканным украшениям. Долго обдумывал, выбирал – рубин, бриллиант или изумруд под цвет глаз? Золото, серебро или платина? Кольцо должно было быть совершенным, безупречным, как и его будущая владелица. Он задерживает взгляд на безымянном пальце ее правой руки. На нем поблескивает рубиново-алым не виденное им прежде колечко – очередное экстравагантное, винтажное, до обидного бесценное. Серега не имеет ни малейшего представления, где подобную красоту можно купить. В антикварном? В шикарном ювелирном для богачей, куда его плебейскую рожу не пропустит охрана? О чём и чем он думал?! Ольга ясно дала понять, что не примет его подарков. Она не станет афишировать, что спит со своим студентом, никогда не наденет кольцо, которое он может себе позволить. Птица не его полета, вот-вот она взмахнет крыльями и навсегда выпорхнет из его жизни, не оставив ничего, кроме шлейфа кружащих голову ароматов духов, одновременно горчащих и сладких, волнующе-экзотических, ассоциировавшихся у Сереги одновременно и с самым лучшим сексом, и с неутолённым, невоплотимым в жизнь желанием той близости, которой она никак, по определению не могла ему дать. А ни о чем другом вот уже четыре месяца он не хотел ни мечтать, ни думать. Судьбоносная встреча с Ольгой кардинально и в одночасье сместила на задворки сознания прежние, как ему наивно верилось – незыблемые, приоритеты. Его музыкальная группа, друзья, девочки и развлечения ушли на второй, третий, сто пятидесятый планы, потеряли ценность, более не вызывали в крови привычного взрыва эндорфинов. Сама музыка, которой Серега буквально бредил с самого детства, была беспощадно сброшена с пьедестала изящной туфелькой Ольги Анваровны Воронцовой, с первого взгляда ставшей для него воплощенным идеалом женщины.              До рокового первого сентября он всерьез задумывался о том, чтобы бросить универ и полностью посвятить себя карьере рок-музыканта. Сереге удалось сколотить неплохой коллектив мечтателей-единомышленников, все они, как и он, грезили славой и по умолчанию были готовы возложить на алтарь мечты собственные жизни, привязанности и не относящиеся к музыке потребности и стремления. Музыка и поэзия виделись Сереге, который как уважающий себя бунтарь-музыкант перепробовал все доступные виды наркотиков, личным сортом героина, были его нутром, с кровью струились по венам, делали его тем, кем он желал быть каждой клеточкой своего существа – Творцом. Серега жил музыкой, ею одной дышал и не мог надышаться, пока ворвавшаяся в его жизнь вместе с промозглым осенним ветром первая любовь напрочь не выдула из головы все не связанные с нею мысли.              Новая преподша по русскому языку встретилась ему в коридоре перед первой парой. Она прошла мимо, о чем-то разговаривая с коллегой с кафедры, окутав Серегу и его приятелей пьяняще-будоражащим облаком терпких духов, слишком резких и откровенно дерзких для места и времени суток. Невольно он засмотрелся ей вслед, с удовольствием наблюдая за плавным покачиванием соблазнительно обтянутых темно-красной тканью крутых бедер. Блондинка была хороша собой, но притягивала взоры не только и не столько внешностью: покоряла строгая вертикаль ее осанки, грациозная плавность жестов, неординарный элегантно-экстравагантный стиль, красиво подведенные огромные бездонные глаза. Глаза преподши околдовывали, завораживали, все две пары он не сводил с нее взгляда, а, когда ее мелодичный голос, в который, казалось, невозможно было не влюбиться, наговаривал сложносочиненные конструкции из объявленного ею диктанта, Серега неожиданно для себя самого прямо в тетради вывел первые строки новой песни. Перечитал, зачеркнул пассаж о «весенней зелени глаз», написал о зачаровывающих «распахнутых ставнях души», магнетических, манящих очах, пленяющих обреченных путников, завлекающих в смертоносные топи, долго думал над рифмами, исправлял, вносил гармонию в строфы, подбирая красочные эпитеты, и еле успел начисто переписать текст песни к самому окончанию последней пары. Сдавая двойной листок, на мгновение он встретился с блондинкой взглядами и на собственном опыте познал глубину и суть выражения «утонуть в ее глазах». Сколько раз он нашептывал девушкам подобные романтические глупости. Сколько раз украшал ими сочиненные песни и свои тщательно оберегаемые от посторонних глаз и ушей стихотворения. Ничто из прожитого им до их встречи не готовило Серегу, не верящего в словесные клише, циничного, прожженного многочисленными влюбленностями, к тому, что однажды он не сможет отвести взгляда от восхитительной зелени радужек, в реальности омутами затягивающих в неведомые, но совсем не страшащие его бездны. Потерявшись в глазах этой слишком взрослой для него женщины, он отдавал себе отчет, что она не была в его вкусе, но отчего-то – необъяснимо, пугающе, но в то же время приятно-волнительно – случайное прикосновение ее белоснежных, унизанных кольцами пальцев вызвало покалывания в солнечном сплетении и мурашки по коже. Серега пробормотал «до свидания» и «спасибо». Преподша одарила его быстрой рассеянной улыбкой, что и решило для него всё. Будто случайно замешкавшись, он незаметно от Ольги вытащил листок со стихами и поспешно, но разборчиво написал внизу свои имя и фамилию. Более он не желал оставаться в ее глазах очарованным ею ноунеймом, таинственным поэтом-мистером икс. Анонимность, как сказали бы в его тусе, вышла из чата. От улыбки Ольги его будто ударило током. Если в течение пар у Сереги оставались сомнения в красоте женщины, то теперь он был непоколебимо уверен – она совершенна до кончиков ногтей. Ему нравилось в ней всё: губы, глаза, нос, брови, ресницы, волосы, а, когда она заправила за ухо завитой локон и обхватила губами кончик карандаша, он пропал окончательно. Как последний придурок, стоял и пялился на нее, незамечающую его присутствия, пока она не собрала тетради, листы и книги и не покинула аудиторию. Но даже с ее уходом чары не утратили волшебной силы. Лучезарное совершенство Ольгиной улыбки виделось ему ночами, грезилось наяву, как заведенный, он строчил, посвященные ей песни, одну за другой, перечитывал, рвал, сжигал, недостойные совершенства предмета обрушившейся на него страсти. Отчего-то совсем не боялся ее реакции на подмену диктанта своими стихотворными виршами, напротив, ждал, чтобы Ольга его заметила. Долго и скрупулезно выбирал он для нее открытку, остановившись на объемных, нанесенных термопечатью розах насыщенного темно-бордового цвета под тон платья, в котором Серега увидел ее впервые. На всякий случай он купил сразу несколько одинаковых картонок и не прогадал. Ему хотелось, чтобы песня для Ольги была написана идеальным почерком, без опечаток и клякс. Несмотря на старания, он испортил четыре открытки, и только пятая показалась ему достойной стать первым его подарком для так понравившейся ему женщины.              Он понятия не имел, свободна ли она, но отдавал себе отчет – остановить его сможет только категоричный отказ Ольги Анваровны, если он поймет, что она на самом деле не питает к нему взаимности. Как на иголках, сидел он в аудитории в ожидании появления преподавателя и не удивился, когда первым делом без опозданий появившаяся Ольга устроила перекличку своих студентов. Его фамилия была на «б», и он был третьим в списке учащихся группы. Зачитав фамилию «Барановский», Ольга понизила голос и тихо, едва ли не с нежностью добавила имя «Сергей», уставилась на него с нескрываемым интересом, а он зачем-то поднялся на ноги и кивнул, как будто отвесил поклон после представления. Она ничего не сказала о написанной им для нее песне и не вернула ему листок. Все два часа, что длилась пара, Серега любовался кошачьей Ольгиной грацией, откровенным декольте, длинными идеально стройными ногами. Окончательно влюбился в ее глубокий, проникновенный голос. А уходя с занятий, зная, что она украдкой продолжает следить за ним, подошел к столу и положил на ее записи спрятанную в конверт открытку.              В следующую их встречу оба, будто случайно, задержались после окончания пары, и Серега оценил прямоту и смелость преподавательницы, которая напрямую задала ему вопрос о том, чтó ему от нее нужно. Ее вопрос не застал его врасплох, не смутил, но обрадовал. Он, прозвучавший в пустой аудитории, означал, что она хорошо понимает, какие цели Серега преследовал, написав для нее если не лучшие, то самые искренние свои песни. Если у нее и был кто-то, его можно потеснить, сделал вывод он и улыбнулся ей, слегка смущаясь того, что собрался сделать. Оба молчали, пока Серега спускался к ней вниз, с самой галерки, не сводили друг с друга взглядов, дышали тяжело, шумно, жадно, словно задыхаясь, глотали ртами воздух, а, когда он приблизился, Ольга прильнула к нему, позволив себя обнять и, точно смакуя, несколько раз назвала его по имени. «Не здесь», – прошептала она в решающий момент, и он отступил – тут же, без уговоров и протестов. Ее слова осчастливили его надеждой на продолжение. «Как ты захочешь», – выдохнул он, незаметно для самого себя перейдя на «ты», а Ольга, которую ему отчаянно хотелось назвать просто Олей, сделала его еще счастливее, написав на бумажке свой адрес. «Приходи в восемь», – так же в самое ухо прошептала ему она, тесно прижалась к нему обтянутой шелком грудью, улыбнулась и, обойдя Серегу, медленно-медленно, давая ему хорошенько себя рассмотреть, поднялась вверх по лестнице к выходу из аудитории.              Серега, предсказуемо боясь опоздать, оказался у ее дома в половине восьмого. Приготовился без дела топтаться перед запертой дверью, но Ольга каким-то чутьем угадала его присутствие, выглянула и благосклонно приняла из его рук нехитрые гостинцы – бутылку вина и конфеты из ближайшего супермаркета. Встретила она его в другом платье, легком, невычурном, но не выглядящим, как домашнее. Нежно-зеленая ткань струилась по ее телу, красиво облегала и ниспадала на обнаженные ноги, распущенные по плечам волосы так и манили к себе прикоснуться, но Серега внезапно испугался – Ольги, такой красивой и невозможно, необъяснимо доступной, силы и накала собственных чувств, скорости, с которой продвигались вперед его отношения с женщиной, не сказавшей ему и десятка слов. Отказавшись от вина и испив из изящной фарфоровой чашки омерзительный растворимый кофе, он попытался взять себя в руки и, чтобы отвлечься самому и переключить с себя внимание Ольги, словно последний задрот, начал рассказывать ей стихи. Высоцкий, Рождественский, Гумилев, Маяковский, Лермонтов, Тютчев, неизвестный Ольге Воденников, Полозкова, Горалик, затем снова Лермонтов, Пушкин, Окуджава, Высоцкий, три подряд стихотворения Цветаевой, которые, по мнению Сереги, никак не могли не нравиться Ольге, Бродский, Есенин, Пастернак и, наконец, сам Барановский – из раннего, из известного, из никогда никому не показанного и нечитанного. Ольга подкупила и очаровала его как самый внимательный и чуткий из слушателей, которые когда-либо встречались на его жизненном пути. Когда он замолкал, она задавала уточняющие вопросы, изредка комментировала – точно, образно, по существу и без обидной критики. Ближе к утру она одновременно мягко и властно прервала Серегин необъявленный бенефис и мелодичным своим голосом зачитала, будто пропела, несколько малоизвестных и абсолютно крышесносных стихотворений серебряного века. А затем, не отводя глаз, протянула руку и убрала с его лба так и лезущую в глаза челку, которую давным-давно следовало подстричь, а он перехватил налету ее руку и с нежностью поцеловал в пульсирующее жизнью запястье с голубоватыми венами под бледной, почти прозрачной кожей. Впервые, спросив ее позволения, Серега назвал Ольгу по имени, и она сама исправила его, категорично отмахнувшись от официально звучащего окончания «га». «Оля, хороший мой, к дьяволу официоз, оставим его для аудиторий», – с обезоруживающей улыбкой сказала она, поднялась, чтобы погасить свет, и за руку потянула его вглубь дома. «Моя спальня», – объявила она очевидное, повернулась к нему спиной, и он без просьбы потянул вниз бегунок на молнии ее платья. «Благодарю», – прошептала она, и через мгновение он ощутил на своих губах вкус ее поцелуя. Губы ее были мягкие, податливые и ненасытные, идеальные губы его идеальной женщины. Его неуклюжесть и робость испарились под ласками и натиском ее безо всякого сомнения опытных пальцев. Потеряв голову, он подхватил ее на руки, прижал к стене обнаженной спиной и, быстро проверив готовность, рывком вошел в нее, даже не подумав о презервативе, а Оля не выказала возмущения, лишь издала блаженный стон и крепко обхватила его бедра ногами. Он сам задал ритм – бешеный, сводящий с ума, за которым едва поспевал. Тогда, в самый первый раз, всё случилось быстро, суетно, но жарко и незабываемо ярко. В темноте, от переизбытка эмоций и ощущений он не понял, кончила ли она, поэтому бережно уложил Олю на кровать и, вспомнив все свои сексуальные подвиги, языком, губами и пальцами довел до оргазма, который совершенно точно невозможно было разыграть. «А ты не безнадежен», – засмеялась Оля, но как-то совсем не обидно, с легко прочитывающейся нежностью в певучем голосе. Серега и не подумал обидеться, спрятал голову у нее на ключице и задремал, вбирая в себя ни с чем не сравнимый запах ее тела и по-прежнему дурманящих разум духов.              Он зря боялся, что его прогонят с рассветом или того раньше. Оля уже встала, когда он проснулся, заказала в доставке для него завтрак, невзирая на бессонную ночь была свежа, разговорчива и подкупающе искренне смеялась над каждой его, даже самой топорной шуткой. Если бы не страх напугать ее, уже тогда, в первое их совместное утро он готов был ошеломить и себя, и Олю признанием в любви. Вглядывался в зеленые, лучащиеся непритворной радостью глаза и ловил себя на мысли, что здесь и с ней он хотел бы провести следующие десятилетия отведенной ему проведением жизни. Серега, мечтавший стать выдающимся музыкантом, едва научился ходить и удерживать в пухлых ручонках отцовскую гитару, более не грезил деньгами, поклонницами и славой. Всё, чего он желал, было рядом, вкусно пахло свежесваренным кофе, улыбалось и раскрывало объятия, стоило ему захотеть. Его ошеломительно ласковая, дорогая Олечка, без которой уже тогда Серега не мыслил своего будущего.              Покачнувшись, всё так же сжимая вонючую тряпку, он смотрит на Ольгу Анваровну, тщетно пытаясь поймать ее ускользающий взгляд. Силится узнать в ней прежнюю свою Олечку. Вспоминает ощущение ее губ на своей коже, вес и жар ее тела, сладостный вкус поцелуев, нежное «Сереженька», как будто пропетое ему на ухо. Он смотрит и не может поверить, что счастье его могло закончиться вот так – ничем, внезапно и бесповоротно. Хочет прокричать ее имя, упасть перед ней, обнять колени и не отпускать, сколько бы людей ни пытались оторвать его от отказывающейся от него любви всей его жизни.              – Определение экзотизмов и варваризмов, пожалуйста, – не глядя в его сторону, просит Ольга у потерянно замолчавшей студентки. Заправляет за ухо непослушный белокурый локон. Обхватывает губами кончик карандаша. Отбивает по столу ритм ноготками без вульгарного цветного лака. Сереге не хватает воздуха, он задыхается, глядя на нее – еще утром доступную и родную, а сейчас кажущуюся абсолютно недосягаемой.              – Варваризмами называют иноязычные слова и выражения, используемые в речи для описания реалий, обычаев других народов. Варваризмы могут быть и не вполне освоены языком. Семантически, морфологически, синтаксически. Этими словами передают местный колорит в обозначении собственных имен, например «Жан», «Луи», денежных единиц, должностей типа «мэр», титулов, деталей быта и так далее. А также для достижения комического эффекта. Примером варваризма может служить французское выражение «тет-а-тет», то есть наедине, в переводе с французского «голова к голове». Экзотизмами называют слова, которые обозначают предметы или явления чужого быта, не имеют аналогов в русской культуре и редко попадают в поле зрения рядовых, не самых культурных граждан, – вместо сидящей перед Ольгой девчонки говорит Серега и не обращает внимания на прикованные к нему взгляды удивленных одногруппников. Он ждет внимания от одного человека и, когда он замолкает, она наконец поднимает на него глаза.              – Читали рекомендованные мной книги? – ровным голосом уточняет Ольга, не выказывает ни удовольствия, ни удивления, но и не проявляет по отношению к нему раздражения или агрессии. – Я рада, что вы подготовились, Сергей, но сейчас вам явно требуется отдохнуть. Зайдите ко мне вечером и не забудьте зачетную книжку. Анастасия, продолжайте, или мы встретимся с вами в следующем году на пересдаче. Берите пример с нашего многострадального Сергея.              Не дожидаясь, когда хлюпающая носом девочка начнет отвечать или будет отправлена на пересдачу непреклонной Олиной рукой, Серега вдохновленно прижимает к груди грязную тряпку и почти бегом устремляется вверх по лестнице. На душе у него становится светло, легко и покойно. На последней ступеньке он оборачивается, ловит Олечкин взгляд и лишь чудом сдерживает готовый сорваться с губ победный клич. Она будет ждать его вечером – вот всё, что ему нужно было знать, чтобы жить дальше. Преисполненный надеждой он выкидывает по пути чертову тряпку и, запахнув пальто, вываливается на морозный воздух, но не успевает сделать шаг в сторону остановки маршрутки, как его окликает мужской голос.              – Вы кто? – спрашивает Серега у невзрачного старика с хитрым неприятным прищуром.              – Гораздо важнее, кто ты, – откликается мужичок, который отчего-то не кажется Сереге незнакомым. «Это тот дед, – наконец вспоминает он, а вверх по позвоночнику отчего-то бегут целые полчища мурашек, – тот, что вылетел на меня через лобовуху».              – Я человек, – уже не стараясь скрыть раздражение, отвечает Серега, а дед расплывается в исполненной сожаления, пугающей улыбке и, склонив голову на бок, сочувственно пожимает плечами.              – Уже нет, – говорит не знающий жалости старик, а Серега хочет, но не чувствует в себе сил убежать.