Глава 28. Луч солнца

Дафна, Трейси и Милисента взялись за Эшли с методичной, почти пугающей настойчивостью. Они буквально вытаскивали ее из спальни Слизерина под самыми нелепыми предлогами: то Трейси внезапно требовалась помощь с эссе по зельеварению, которое она обычно писала на коленке за десять минут; то Дафна настаивала, что обязана оценить новый аромат ее масла для волос, иначе «день будет безнадежно испорчен». Милисента и вовсе действовала просто – она молча брала Эшли под локоть и вела в Большой зал, пресекая любые попытки к бегству своим внушительным взглядом. Они пытались разговорить ее, засыпали мелкими сплетнями, лишь бы не дать тишине внутри Эшли окончательно застыть. На другом конце этого безумия были Гарри, Рон и Гермиона. От них Эшли, возможно, ждала понимания больше всего – ведь Гарри видел смерть в лицо, а остальные были на ее грани. Но «золотое трио» было занято очередным витком своей бесконечной ссоры из-за злосчастной «Молнии». Гарри и Рон, ослепленные обидой и блеском новой метлы, едва ли замечали что-то дальше собственного носа, метая в сторону Гермионы гневные взгляды. А та, в свою очередь, замкнулась в коконе из учебников и собственной правоты, слишком гордая, чтобы сделать шаг навстречу. Глядя на них, Эшли чувствовала лишь глухое раздражение: они ругались из-за куска дерева с прутьями, в то время как она не знала, как собрать себя по кусочкам после похорон матери. В замке, охваченном подростковыми обидами, она чувствовала себя глубоким стариком среди детей. Нелли вела себя практически так же, как и прежде. Своим видом она совершенно не показывала, что, как и Эшли, потеряла мать. Первокурсница видела состояние Эшли, но не пыталась поддержать ее, лишь иногда говорила с ней на обычные темы. Эшли понимала, что Нелли сама еще не смирилась с потерей и была не готова к душевным разговорам. Седрика Эшли успешно игнорировала. Несколько раз он пытался заговорить с ней в коридорах, но Эшли либо отмахивалась от него, либо придумывала неотложное дело, которым ей нужно было заняться прямо сейчас. Пенси и Драко, к удивлению Эшли, не отпустили в ее сторону ни одного язвительного комментария. Она думала, что их дружелюбие закончится на следующий же день после того, как они его проявили, но ошиблась. Эшли даже поймала себя на том, что немного скучает по перепалкам с ними, но все же предпочитала слизеринцев такими, какими они были сейчас. За это время у Эшли, Энди и Оливии прошла еще одна тренировка с Вивиан. Хаффлпаффка и ревейнкловец с гордостью рассказывали, что смогли «почувствовать» свои стихии, но Эшли не продвинулась ни на шаг. Как бы она ни старалась, она не могла вернуться к тому состоянию, когда она почти стала единым целым вместе с водой. Слизеринка закрывала глаза, считала от одного до семи, слушала ритм воды. Каждый раз она сидела на корточках больше часа, но не чувствовала ничего, только пустоту. Эшли расстраивали ее неудачи, но она объясняла их тем, что сейчас ей просто было не до изучения магии воды. А еще была Джинни. Рыжая бестия с дерзким взглядом, в котором больше не осталось и следа от липкой, удушающей тьмы Тома Риддла. Эшли смотрела на нее и не узнавала ту девчонку, которая плакала после того, как побывала в Тайной комнате. Джинни, единственная из Уизли, не ввязалась в этот бессмысленный конфликт из-за метлы. Она словно видела Эшли насквозь – видела ту самую пустоту, которую не могли заполнить ни настойчивые сплетни, ни молчаливое присутствие Милисенты. Джинни не произносила пустых слов утешения – она знала их цену. Она не пыталась ее «развеселить». Она просто садилась рядом с ней в библиотеке или на берегу озера, и от ее присутствия по коже разливалось странное тепло. Эшли понимала: это не просто преданность. Это возращение долга. Джинни, которая когда-то сама была на грани исчезновения, теперь крепко держала Эшли за руку, не давая ей провалится в ту же бездну горя, из которой когда-то выкарабкалась сама с ее помощью. Она была живым доказательством того, что после самого страшного мрака можно не просто выжить, а стать пожаром, который согреет другого. В один из таких вечеров, когда Эшли казалось, что она вот-вот задохнется от несправедливости мира, Джинни просто положила руку ей на плечо. – Они не поймут, Эшли, – тихо сказала она, кивнув в сторону спорящих братьев. – Те, кто не умирал в том подземелье, всегда будут спорить о пустяках. Но я здесь. Я знаю, каково это – терять себя. И я не дам тебе исчезнуть. В этом жесте и в этих словах было больше силы, чем во всех попытках слизеринок вытащить ее на прогулку. Джинни Уизли больше не была напуганной девочкой; она была выжившей, которая теперь учила выживать Эшли. И Эшли была безумно рада, что проведет время с Джинни еще и летом. – Но я не знаю, что значит потерять близкого человека, – продолжила гриффиндорка. – Если ты захочешь поговорить с кем-то о матери, тебе понадобится другой человек. А ты ведь сама говорила мне, что о своих переживаниях нужно говорить с кем-то, кто понимает тебя. Эшли молча смотрела на Джинни, пораженная этой внезапной честностью. Гриффиндорка не пыталась строить из себя ту, кем не являлась, и это признание – «я не знаю, что значит потерять близкого человека» – прозвучало искреннее любых заученных соболезнований. – И где мне найти такого человека? Подойти к Гарри? Он сам не свой из-за этой «Молнии» и Сириуса Блэка. – Гарри слишком занят спасением мира, чтобы спасать кого-то конкретного, – отрезала Джинни. – Ищи того, кто умеет молчать о боли так же громко, как ты. Того, кто уже потерял все и научился с этим ходить. Эшли задумалась, и в ее сознании начали всплывать образы. Не сверстники, не вечно спорящее «трио». Кто-то старше. Кто-то, чья душа покрыта такими же шрамами, как и ее собственная. – Ты думаешь, такой человек захочет со мной говорить? – тихо спросила она. – Тебе не нужно, чтобы он говорил, – Джинни направилась к выходу из библиотеки. – Тебе нужно, чтобы он просто был рядом и не просил тебя «поправиться». Ищи, Эшли. Хогвартс полон призраков, и я не про тех, что летают по коридорам. Эшли осталась сидеть в тишине, глядя на то место, где только что стояла Джинни. «Того, кто уже потерял все…» – эта мысль забилась в ее голове раненой птицей. Возможно, этот человек был гораздо ближе, чем она думала. *** Эшли сидела на диване в гостиной особняка. Девушка методично перелистывала страницы, вчитываясь в текст, но смысл предложений ускользал от нее. В комнате было тихо, и эта тишина давила на нее так сильно, как никогда прежде. Она глубоко вдохнула, стараясь сосредоточиться. Что-то определенно было не так. Воздух за короткое мгновение стал тяжелее и гуще, как перед грозой, а свечи в комнате погасли. Эшли оторвала взгляд от книги и вскрикнула. Перед ней стоял Том Риддл, коварно усмехаясь, а около его ног лежала Элизабет. Она истекала собственной кровью и захлебывалась ею. Эшли подбежала к матери и села рядом с ней, чувствуя, как в глазах скапливаются слезы. – Мама, пожалуйста, держись… – ее голос дрожал. – Я обязательно что-нибудь придумаю, я помогу тебе, только, пожалуйста, не умирай… Волдеморт резко развернул Эшли и схватил ее за горло так, чтобы она не смогла отвести взгляд от его лица. – Ты ничем не сможешь помочь ей, Эшли, – произнес он, растягивая слова. – Ты ведь сама виновата в том, что случилось с твоей матерью. Если бы ты присоединилась ко мне добровольно, она бы осталась жива. Но теперь мне придется убивать твоих родных, друзей, однокурсников, всех твоих знакомых, пока ты не сдашься и не примкнешь ко мне. – Отпусти, – прохрипела Эшли. – Не ты ли в прошлом году говорила, что мне лучше сразу убить тебя, ведь ты никогда не примкнешь ко мне? И что я вижу теперь: ты стоишь на коленях и даже не можешь вздохнуть. Риддл разомкнул пальцы, и она упала на пол. Эшли оглушительно закашлялась и начала резко и прерывисто дышать. Спустя несколько секунд она смогла встать на четвереньки и подползти обратно к матери. – Останови ее мучения, – жалобно произнесла Эшли, захлебываясь слезами. – Пожалуйста, я сделаю все, что ты хочешь. – О, разумеется, ты сделаешь все, о чем я попрошу. Но в качестве наказания ты будешь сидеть здесь, и смотреть, как умирает твоя мать. – Нет… – закричала девушка. Эшли рывком проснулась. Воздух резко ворвался в лёгкие, а пульс бешено бился в висках. Она уставилась в потолок. Несколько секунд просто смотрела, пока ком в горле медленно рассасывался. Кошмар. Это был только кошмар. Но она не была уверена, что разница действительно существует. Каждый раз, когда она закрывала глаза и проваливалась в сон, она видела, как умирает ее мать. Во всех снах ее смерть была мучительной и медленной, а ее причиной была Эшли. Подушка слизеринки насквозь промокла от слез, и она решила, что с нее хватит, и что сегодня она больше не будет ложиться спать. Эшли встала с кровати, и, стараясь не разбудить соседок, направилась в гостиную. Она спустилась на пару ступенек, прислонившись спиной к перилам. Головная боль растекалась в черепной коробке, сердце билось быстрее, чем должно. Пожалуй, она могла бы просидеть так до утра… Но вдруг Эшли уловила приглушённые звуки из гостиной. Девушка напряглась. Волдеморт? Нет, она ведь уже проснулась. Верно? Это просто сонное воображение. Наверное… Всё же пальцы неосознанно сжались в кулаки, в голове судорожно начал возникать примерный план действий. Если это действительно Волдеморт, она не сможет победить его обычным заклинанием Ступефай. А может позвать кого-нибудь на помощь? Но кого? Она уже собиралась пятиться обратно в спальню (да, как трусиха, зато к утру будет жива), когда услышала покашливание. Эшли замерла. Волдеморт бы не стал кашлять и привлекать к себе внимание. На цыпочках, стараясь не издавать лишних звуков, она спустилась с лестницы и, притаившись перед аркой, ведущей в гостиную, аккуратно выглянула. В камине тлели последние угольки. Факелы едва горели, выхватывая из полумрака мужскую фигуру. Теодор Нотт. Он сидел у камина, расслабленно раскинувшись на диване и явно погружённый в свои мысли. Одна рука покоилась на подлокотнике, другая небрежно сжимала бокал, в котором уже не осталось ничего, кроме ледяных осколков. На секунду Эшли даже подумала, что ей показалось – но нет. Она неуверенно подошла ближе. – Ты чего не спишь? Тео даже не пошевелился. Только медленно повернул голову, его глаза вспыхнули коричневым цветом в полумраке. – А ты? – Кошмары, – честно ответила она. Врать, тем более другу, сейчас попросту не имело смысла. Он не выразил удивления, только едва заметно качнул головой, а потом вновь уставился на затухающий огонь. Эшли села рядом с парнем и тоже перевела взгляд на догорающие поленья. Какое-то время они сидели молча, а затем Теодор неожиданно произнес: – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Эшли горько усмехнулась. – Неужели? – Моя мать умерла, когда мне было десять, – тихо сказал он. Эшли перевала взгляд на парня, который все еще смотрел на огонь. – Извини, я не знала этого… – пробормотала Эшли, сцепив руки в замок. Теодор кивнул. – Я никому об этом не рассказывал. – И почему я… особенная? – девушка попыталась придать голосу привычное звучание. Он повернул голову и посмотрел ей в глаза своим проницательным взглядом. – Ты не такая, как другие слизеринцы. Ты словно долгожданный луч солнца в этих холодных и мрачных подземельях, ты изменила многих из нас в лучшую сторону. И ты не должна сломаться из-за смерти твоей матери. Ты этого не заслуживаешь. С этими словами Тео встал с дивана и пошел обратно в мужские спальни. Эшли ошарашенно смотрела ему вслед и пыталась переварить его слова. «И ты не должна сломаться из-за смерти своей матери». Значит, вот, что она делала. Ломалась… Эшли несколько раз моргнула и ущипнула себя, чтобы удостовериться, что разговор с Теодором ей не приснился. Но он был абсолютно реален. И это значило, что она нашла человека, о котором говорила Джинни. *** Шум завтрака в Большом зале сегодня казался Эшли оглушительным. Она высматривала в толпе только одну фигуру. Теодор сидел на краю скамьи, отстраненно наблюдая за тем, как совы приносят почту. В утреннем свете он выглядел еще бледнее, чем обычно. Эшли села рядом, намеренно задев его плечом, чтобы вывести из оцепенения. – Ты не поверишь, но солнце сегодня взошло даже в подземельях, – сказала она так тихо, чтобы слышал только он. Тео замер, а затем медленно повернул к ней голову. Его взгляд был виноватым. – Я уж думал, ты решишь переехать к гриффиндорцам после того, что я наговорил ночью. Слишком много… откровений для одного вечера. – Брось, Тео, – Эшли бесцеремонно стащила яблоко с его тарелки и звонко откусила. – Считай, что ты просто прошел тест на «нормального человека». И, кажется, прошел успешно. Нотт удивленно приподнял бровь, глядя на ее невозмутимость. Напряжение, сковывавшее его плечи, наконец, исчезло. – Тест? Значит, теперь мне положена награда? – Награда – это я, – Эшли улыбнулась самой искренней улыбкой. – Теперь я буду сидеть здесь каждое утро и контролировать, чтобы ты не превращался в угрюмого призрака. – Какая суровая участь, – Теодор тихо рассмеялся. – Знаешь, я никогда не думал, что иметь «лучшего друга» – это значит постоянно лишаться своего завтрака. – Привыкай, Тео. Это только начало нашей долгой и очень шумной дружбы. – Я не против, Эшли, – он тоже улыбнулся. – Кажется, мне это было нужно. В этот момент на скамью рядом с ними с изяществом истинной аристократки опустилась Дафна. Она одобрительно обвела взглядом улыбающихся Теодора и Эшли. – Эшли все-таки вытащила тебя из панциря, Тео? А я-то гадала, почему утро сегодня такое подозрительно доброе. – Похоже, у нее дар убеждения, – заметил слизеринец. – Теперь она планирует контролировать мой уровень угрюмости. – О, это она умеет, – рассмеялась Дафна, заговорщицки подмигнув подруге. – Смирись, Тео. Раз уж Эшли официально записала тебя в наши ряды, сопротивление бесполезно. Будем брать тебя с собой везде: на прогулки у озера, в библиотеку и даже на походы в Хогсмид. Мы всегда горой друг за друга, делимся секретами и вместе влипаем в неприятности. Ты готов подписаться на это добровольно? – Готов. Но яблоки, чур, больше не воровать. *** На обед Эшли пришла в сопровождении Теодора. Они задержались на древних рунах, и Дафна, вовремя ушедшая с ухода за магическими существами, заняла им место. Некоторые слизеринцы бросали на них косые взгляды, но девушке было все равно, что они подумают. Она имела полное право идти со своим лучшим другом. Когда Эшли и Тео практически дошли до конца стола Слизерина, где сидела Дафна, Майлз Блетчли поднялся со своего места. Держа в руках стакан тыквенного сока, он намеренно толкнул Эшли и вылил на ее мантию содержимое стакана. – Смотри куда идешь, сука, – усмехнулся он. Эшли сжала кулаки и стиснула зубы, но заставила себя не отвечать и идти дальше под смех слизеринцев. Кофта, которую можно отстирать, не стоила того, чтобы ввязываться в спор, на который у нее не было ни сил, ни желания. Но Теодор остановился и повернулся в сторону четверокурсника. – Извинись перед ней, – холодно приказал он. Блетчли остановился и повернулся к третьекурснику. На его лице все еще играла ухмылка, и, похоже, слова Тео еще больше раззадорили его. Он посмотрел прямо в глаза Эшли, которая тоже стояла на месте и, растягивая слова, произнес: – Что, Эверт, мамочка больше не сможет постоять за тебя, и ты нашла себе нового защитника? Эшли не сразу поняла, что случилось, лишь услышала звук удара. Она растерянно огляделась, пытаясь понять, откуда шел звук. Увидев, что происходило, она раскрыла рот и вытаращила глаза так широко, что, казалось, они сейчас выкатятся из глазниц. Блетчли растянулся на полу, а перед ним, тяжело дыша, стоял Теодор, кулак которого был запачкан кровью. Несколько однокурсников Майлза, стоящие неподалеку, разбежались, когда Тео схватил его за воротник рубашки и начал бить снова и снова. После каждого удара раздавались вздохи, а Эшли стояла, как вкопанная, не в силах пошевелиться, как и многие другие. Взгляды всех учеников были направлены на этих двоих слизеринцев, а двое старост убежали, чтобы позвать профессоров. Когда у Блетчли был сломан нос, рассечена губа и повреждена челюсть, Теодор перестал его бить, но не отпустил. В его глазах плескалась такая ярость, какую Эшли не видела у него никогда прежде. – Если ты или еще кто-нибудь посмеет сказать о ней подобное или оскорбить ее, я позабочусь о том, чтобы он вышел не со сломанным носом, а сломанной ногой или рукой. Или со всем сразу. Ты меня понял? Голос Теодора, разносившийся по всему залу, звучал холодно и опасно, а Блетчли в его руках дрожал. – Д-да, понял, – едва слышно пробормотал он, будучи на грани потери сознания. – А теперь извинись перед ней. Майлз перевел взгляд на Эшли. – И-извини… – дрожащим голосом произнес он. Теодор отпустил воротник его рубашки, и Блетчли упал на пол. – А теперь вали, пока я не передумал, и не сломал тебе что-нибудь еще, – выплюнул он, не удостоив его взглядом. Блетчи попытался подняться на ноги, но не смог. Теодор, тем временем, повернулся к Эшли и усмехнулся. Правой рукой он вытер кровь Блетчли под своим носом. – Не нужно было его бить… – покачала головой Эшли, глядя на лучшего друга. – Это было очень жестоко. – Дафна ведь сказала, когда вы приняли меня в свою компанию: «мы горой друг за друга». Теперь, когда все видели, что я могу сделать, никто не посмеет насмехаться над тобой. Ответить Эшли не успела, потому что в этот момент в Большой зал влетела профессор МакГонагалл. – Мистер Нотт, боже милостивый! – вскрикнула она, хватаясь рукой за сердце. – В кабинет директора, все трое, немедленно! Теодор, тяжело вздохнув, пошел за преподавательницей. Эшли, бросив взгляд на шокированную Дафну и прикусив губу, присоединилась к ним. Блетчли, который с трудом смог подняться, замыкал их группу, придерживаясь за стену, чтобы не упасть. Дверь кабинета профессора Дамблдора захлопнулась с тяжелым стуком, отрезав звуки затихающего коридора. Внутри пахло сушеными травами и магией. МакГонагалл, чьи губы были сжаты в тонкую линию, указала на три кресла перед столом. – Садитесь. Живо, – голос профессора дрожал от едва сдерживаемого гнева. Тео опустился на край стула, сохраняя ледяное спокойствие, хотя его костяшки, испачканные в крови Блетчи, едва заметно дрожали. Эшли села рядом, чувствуя, как внутри все сжимается от страха и стыда. Блетчи же, пошатываясь, едва не рухнул в кресло, прижимая к лицу окровавленный платок. – Мистер Нотт, – Дамблдор, до этого молча стоявший у окна, медленно повернулся. Его глаза за очками-половинками не сверкали привычным теплом. – Слизерин – факультет амбиций, а не варварства. Избиение однокурсника в Большом зале на глазах у всей школы… этому нет оправдания. – Он оскорбил Эшли, – коротко бросил Тео, не поднимая глаз. – И ее мать. – Это не дает вам права распускать кулаки, – отрезала МакГонагалл. – Десять баллов с каждого за драку? Нет, мистер Нотт. Это исключение на неделю и месяц отработок по возвращению. – Профессор, пожалуйста! – Эшли поддалась вперед. – Это я виновата, я не должна была позволять ему… – Мисс Эверт, – мягко, но твердо перебил Дамблдор. – Защита друга – благородное качество, но методы мистера Нотта вышли за рамки дозволенного. Однако, – он перевел взгляд на Майлза, который уже начал победно усмехаться сквозь платок, – мистер Блетчли тоже не останется без наказания за свои провокационные речи. Теодор взглянул на Эшли. В его глазах не было раскаяния – только холодная решимость. Он знал, что сделал бы это снова. Эшли же понимала: теперь их жизнь на факультете изменилась навсегда. Дафна была права – они «горой друг за друга», но цена этой верности оказалась выше, чем она могла себе представить.