Глава 18. Новая работа и усердный труд.

За первый час после открытия лавка стояла почти пустой. Фелиция аккуратно разложила пергаменты, выровняла стопки книг, протёрла стол и несколько раз пересчитала чернильницы, просто чтобы занять руки. Утро в Иерусалиме начиналось не с книг. Людям были нужнее хлеб, ткани, оружие. Она уже почти смирилась с тишиной, когда колокольчик над дверью впервые звякнул. Вошёл мужчина лет сорока, в дорожном плаще. Остановился у порога. Посмотрел на неё слишком внимательно. — Где прежний хозяин? — спросил он. — Он отсутствует. Теперь я здесь работаю, — спокойно ответила Фелиция. Мужчина ещё раз оглядел её медленно, оценивающе. — Понятно. И вышел. Она нахмурилась, но ничего не сказала. Через несколько минут дверь снова открылась. Тот же человек, но уже с другим. Он едва заметно кивнул в её сторону, будто показывая диковину. Они даже не подошли к полкам. — Так это правда, — пробормотал второй. — Могу я вам что-то предложить? — голос Фелиции стал прохладнее. — Нет-нет. Они ушли. После этого поток начался. Заходили по одному. Потом по двое. Иногда по трое. Кто-то делал вид, что рассматривает переплёты. Кто-то задавал глупые вопросы. Кто-то просто стоял у двери. Фелиция почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. Когда очередной мужчина задержался слишком долго, не касаясь ни одной книги, она наконец произнесла громко и отчётливо: — Господа, если вы входите в лавку, вы входите как покупатели. Здесь не площадь для праздного созерцания. В лавке повисла тишина. — Если желаете посмотреть, выбирайте товар. Пергамент, чернила, книги. Но просто стоять не позволю. Один из мужчин усмехнулся: — А если нам ничего не нужно? Она выдержала его взгляд. — Тогда дверь позади вас. Кто-то фыркнул. Кто-то покраснел. Но через минуту тот же самый мужчина купил три листа пергамента, за девять денариев. Другой взял флакон чернил. Третий, дешёвые обрезки за полденария. Им пришлось что-то купить. Слух разошёлся быстро. Даже продавец тканей из соседней лавки заглянул «по делу», и, смутившись под её холодным взглядом, приобрёл гусиное перо. *** К полудню лавка гудела. Она ловко принимала денарии, различала обол по весу, не путалась в сдаче. Её голос стал уверенным. В какой-то момент она поймала себя на том, что уже не чувствует смущения. Только сосредоточенность. Конечно, первые посетители приходили не только за книгами. Но уходили с покупками. А ближе к вечеру любопытство притупилось. Люди перестали шептаться. Кто-то действительно начал спрашивать о текстах. Один юноша долго выбирал псалтырь. Пожилой священник уточнял качество чернил. Лавка снова стала лавкой. И Фелиция, стоя за прилавком, вдруг поняла, она справляется. Колокольчик над дверью снова звякнул, но в этот раз звук был почти задушен гулом голосов. Фелиция не сразу заметила его. Он стоял у входа, чуть приподняв брови, пытаясь протиснуться между покупателями с рулонами пергамента в руках. — Это что же, мадам, народ внезапно воспылал любовью к наукам? Или я пропустил начало нового крестового похода… за книгами? — произнёс он негромко. Она подняла голову, и только тогда увидела его. На её губах мелькнула усталая улыбка. — Non, monsieur. Это не к книгам, — так же тихо ответила она. — Это к моему новому платью. Видимо, оно ценнее пергамента. Он хмыкнул. — *Ah, alors c’est dangereux. В таком случае мне следует поднять цены. *Ах, так это опасно (франц.) — Попробуйте, — сухо отозвалась она. — Тогда они снова будут приходить просто смотреть. Он рассмеялся негромко, чтобы не привлекать внимания. Пока она принимала очередные три денария за пергамент, он наклонился ближе: — Вы с утра на ногах. Перекусить успели? — Некогда было, — коротко ответила она, не отрываясь от монет. — Я привыкла. — К чему именно? — спокойно уточнил он. — К тому, чтобы не есть. Его взгляд стал серьёзнее. — Сегодня у вас только половина дня. Вы это помните? Она наконец посмотрела на него прямо. — Помню. Но вы видите, что происходит. Если вы уйдёте, лавку разнесут на сувениры. Он оглянулся, очередь действительно тянулась до двери. — Très bien. Значит, остаюсь. И остался. *** Они работали вдвоём быстро, почти без слов. Он принимал крупные покупки, она считала мелочь и ловко отсчитывала сдачу. Иногда их руки сталкивались над столом, и каждый раз он едва заметно кивал, как будто признавая её выдержку. К вечеру поток начал редеть. Последний покупатель вышел, прижимая к груди дешёвый псалтырь, купленный за один безант. Старик закрыл дверь, повернул ключ и медленно выдохнул. — Ну что ж… — сказал он уже спокойно. — Для первого дня впечатляюще. Он прошёл к столу, открыл ящик и аккуратно пересчитал выручку. — Платить буду раз в неделю. Это удобнее для учёта. Но если понадобится что-то срочно, скажете. Получите заранее. Она кивнула. Пока что платить было нечем, день только закончился, а её работа лишь началась. Он погасил одну из ламп. Когда они вместе вышли на улицу и он закрыл ставни, лавка уже выглядела спокойно, будто дневного ажиотажа и не было. — До завтра, мадемуазель, — произнёс он. — До завтра. И поскольку оплаты ещё не было, Фелиция просто направилась вниз по улице, в сгущающиеся сумерки Иерусалима, с ощущением усталости… и странного удовлетворения. *** Фелиция решила, что раз уж теперь она живёт под этой крышей, пусть даже всего лишь снимая комнату, женская рука всё равно должна быть приложена. Дом дышал старостью, но не бедностью. Ему не хватало не денег, а заботы. На рынке она ходила долго. Выбирала овощи, плотные баклажаны, пучки зелени, лук, чеснок. Взяла гранаты и инжир, немного фиников. Специи выбирала осторожно, нюхала тмин, кориандр, щепотку корицы. Купила мягкий сыр, немного оливок. И свежие булки на завтрак. Деньги у неё ещё оставались свои накопления. Она тратила их спокойно. Когда она подошла к дому, солнце ещё держалось низко, заливая улицу тёплым светом. И вдруг, из-за угла с визгливым кудахтаньем вылетела курица. Фелиция едва не споткнулась. — АЙ —! Птица ударилась ей в юбку, метнулась в сторону. Из дома выбежал старик. — Ах ты поганка! — крикнул он, хватаясь за край забора. — Опять сбежала! Он почти бегом погнался за курицей, ругаясь вполголоса. Фелиция стояла, прижимая к груди корзину, и смотрела на это с изумлением. Когда курицу наконец загнали обратно за ограду, она осторожно спросила: — Я и не знала, что вы держите животных. Он посмотрел на неё так, будто это было само собой разумеющимся. — Я тебе задний двор ещё не показывал. Она быстро занесла покупки на кухню. Он заметил свёртки, корзины, специи, ничего не сказал, но едва заметно кивнул. Потом жестом позвал её за собой. За домом открывался небольшой, но ухоженный двор. Там стояла коза, жевала сено. Несколько кур копошились в пыли. Чуть дальше, под навесом стояла лошадь. Фелиция замерла. — И вы всем этим занимаетесь? — удивлённо спросила она. — А что ещё делать на старость лет? — спокойно ответил он. — Молоко можно продать. Яйца. Иногда сыр. Она подошла ближе к лошади. — Вы ездите? — Если нужно куда-то поехать, запрягаю. Она спокойная. Лошадь тихо фыркнула. И тут Фелиция заметила, что рядом стоит жеребёнок, ещё тонконогий, неловкий. — Ох… Она не удержалась. Присела, осторожно погладила его по шее. Потом козу. Потом снова жеребёнка. Даже курица, та самая беглянка, получила снисходительный взгляд. — Можно я буду помогать? — спросила она неожиданно. — Если вы не против. Мне нравятся животные. — Кроме куриц? — сухо уточнил он. Она усмехнулась. — Кроме них. — Та убежала, потому что умнее остальных, — пробормотал он. — Но помогать можешь. *** Вечером она сама приготовила ужин. Из овощей, тушёное рагу с пряностями. Нарезала сыр, хлеб. Разложила фрукты. Он молча наблюдал, как она уверенно распоряжается на кухне. Когда они сели за стол, в доме стало по-настоящему уютно. Тихо потрескивала свеча. С улицы доносились редкие шаги. Он некоторое время молчал, потом спросил: — А ты не боишься жить здесь? — Почему должна? — спокойно ответила она. Он усмехнулся. — Не каждый доверится старому солдату. Она подняла взгляд. — Вы были военным? Он кивнул. — Почти всю жизнь. — Я служил ещё при Амори. Ходил в походы. Видел Египет. Видел, как умирают друзья. Видел, как выигрывают битвы и как их теряют. Фелиция слушала молча. — Этот дом… — он оглядел стены. — На него я заработал мечом. И слава Богу. Он провёл пальцами по столу. — Потом я получил ранение. Тяжёлое. Некоторое время я ещё служил в совете, в стратегических делах. Но в строй уже не вернулся. А потом меня окончательно отправили в отставку. Она посмотрела на него внимательнее. — По вам и не скажешь. Он чуть приподнял бровь. — Что именно? — Что вы воин. Вы… не злой. Не агрессивный. Вы спокойный. Даже добрый. Он тихо усмехнулся. — Значит, я прожил достаточно долго, чтобы научиться не носить войну с собой. Повисла мягкая пауза. — А ты? — спросил он вдруг. — Откуда в тебе такая уверенность? Она отвела взгляд, чуть улыбнулась. — Просто привыкла рассчитывать на себя. Он не стал спрашивать дальше. Они сидели ещё долго. Делили хлеб. Он рассказывал короткие истории. Дом будто наполнялся жизнью. *** Следующие дни потекли иначе. Утром лавка. Запах пергамента, чернил, пыли и старых переплётов. Люди больше уже не приходили глазеть, теперь приходили покупать. Иногда спорили о цене, иногда торговались за денарии, иногда благодарили за аккуратную работу. Фелиция уставала к полудню так, что спина ныла, а пальцы были в чёрных разводах от чернил. Когда она возвращалась вечером, калитка почти всегда тихо скрипела, и из дома выходил он. Иногда встречал её во дворе, вытирая руки о старую ткань. Иногда просто кивал с порога: — Вернулась. Если она приходила пораньше, они готовили вместе. Он резал хлеб, она мешала рагу. Он ворчал, что она слишком щедро сыплет специи, она отвечала, что жизнь и так достаточно пресная. Если она задерживалась, ужин уже ждал на столе. И в такие вечера она особенно остро чувствовала: её здесь ждут. *** В свободные дни он не давал ей бездельничать. — Раз уж живёшь здесь, — говорил он, — должна знать, как всё работает. Он учил её доить козу. Показывал, как проверять копыта у лошади, как чистить стойло. Объяснял, чем кормить животных зимой и чем летом. Она слушала внимательно. Спрашивала. Пробовала сама. Он учил её считать выручку за яйца и молоко, чтобы не обманули. Показывал, как чинить мелкие вещи, петли, замки, простые деревянные конструкции. Как правильно держать нож. Как экономить воду. Иногда они просто сидели во дворе. Он рассказывал о дороге. О том, как они шли через пыльные земли к Египту. О жаре, от которой трескалась кожа. О ночных караулах. О том, как приходилось воевать. Она слушала, сидя на ступеньке, подбородок на коленях. Иногда он замолкал надолго. — А вы жалеете? — спросила она как-то. Он подумал. — Нет. Но я рад, что теперь слышу кур вместо боевых рогов. Она улыбнулась. *** Дни были тяжёлыми. Она засыпала быстро, иногда даже не успевая закончить мысль. Пальцы болели. Платье пахло лавкой. Волосы дымом от кухни. Но каждое утро она вставала с пониманием: её труд имеет вес. *** Фелиция всё-таки несколько раз пыталась найти того человека с рынка, того самого, кто когда-то обмолвился о возможной информации о её родителях. Она расспрашивала, но не напрямую. Просто между делом. — Не видели ли вы высокого мужчину с тёмным плащом? — Он иногда работает на заказ… — Говорил, что знает старые семьи… Ответы были одинаковыми: «Сегодня не приходил». «Наверное, уехал». «Такие люди не сидят на месте». В Иерусалиме люди появлялись и исчезали так же внезапно, как песчаная буря. Возможно, он был на заказе. Возможно, скрывался. Возможно, и вовсе сказал больше, чем следовало, и предпочёл раствориться. Дело с родителями приостановилось. *** В лавке жизнь текла волнами. Были тихие дни, когда в дверь заходили лишь двое-трое, и можно было спокойно разложить новые поступления, переписать список долгов или просто привести всё в порядок. А были дни, когда казалось, будто весь квартал решил внезапно научиться читать. Особенно перед праздниками. Тогда они с хозяином придумывали маленькие хитрости. — Если берёте псалтырь, перо в подарок. — Две бутылочки чернил, третья дешевле. — Детям, маленькие обрезки пергамента бесплатно. Фелиция предлагала идеи. Он сначала ворчал «слишком щедро», но потом признавал, что людей это привлекает. — Ты думаешь, как торговец, — однажды сказал он. — Я думаю, как человек, который хочет, чтобы сюда возвращались, — ответила она. *** О Хильде она не вспоминала. Маршрут был прост: дом — лавка — рынок, иногда короткая прогулка, обратно домой. Им негде было пересечься. Да и мыслей о ней почти не возникало. Жан… Он тоже исчез. С того дня, как привёл её к старику, ни слуха, ни тени. Иногда, проходя мимо той самой полянки, где они встречались, она невольно замедляла шаг. Не специально. Просто если уж путь лежал рядом, почему бы не посмотреть? Но поляна была пустой. И каждый раз она напоминала себе: в таком городе невозможно найти человека, если он сам не хочет быть найденным. Здесь каждый второй может назвать вымышленное имя. Каждый третий, исчезнуть к утру. И всё же… Где-то глубоко внутри оставалась мысль: если судьба захочет, он появится снова. Так же внезапно. А пока у неё была работа. Дом. Старик. Жеребёнок, который уже перестал бояться её рук. И ощущение, что её жизнь медленно, но уверенно складывается в нечто устойчивое. *** Вечером они сидели во дворе. День был тёплый, воздух тяжёлый, почти неподвижный. Фелиция перебирала фасоль в миске, когда вдруг сказала: — На рынке сегодня странные разговоры. Старик не поднял головы. — Рынок всегда полон разговоров. — Нет… другие. Говорят, будто собирают людей. Проверяют запасы. Кто-то видел, как рыцари обсуждали что-то у ворот. И ещё, говорили о юге. Он замер. Медленно отложил нож. — О юге? — Да. Будто снова готовятся к походу. Некоторое время он молчал. Потом тихо произнёс: — Саладин. Имя повисло в воздухе. Речь шла о Саладине, султане Египта и Сирии, который уже не первый год испытывал границы Иерусалимского королевства. — Говорят, он собирает силы, — продолжила она осторожно. — Я слышала это от купца из Аскалона. Старик тяжело вздохнул. — Если он двинется, он двинется быстро. Она посмотрела на него. — Вы что-нибудь знаете? Он покачал головой. — Меня больше не посвящают. Я в отставке. Но затем добавил, уже тише: — Однако слухи редко возникают из пустоты. В последние месяцы слишком много напряжения. Египет укрепляется. Караваны идут под охраной. Это не случайно. Фелиция вспомнила, как несколько дней назад через город проходил отряд, больше обычного. Тогда она не придала значения. — Королю всего шестнадцать, — произнесла она. Речь шла о Балдуине IV Иерусалимском. Старик усмехнулся, без насмешки. — Не смотри на возраст. Я видел его в седле. Болезнь не отняла у него храбрости. Он задумался. — Если Саладин действительно выступит… — он провёл рукой по бороде, — это будет серьёзно. У нас меньше людей. Фелиция почувствовала странное напряжение в груди. — Значит, будет битва? Он посмотрел на тёмнеющее небо. — Скорее всего. Слишком тихо перед бурей. Потом, уже мягче: — Но это не завтра. И не сегодня. Пока, мы живём, как жили. Она кивнула. Но в ту ночь, лёжа в своей комнате, она долго не могла уснуть. Город дышал спокойно. А где-то далеко, возможно, уже собиралось войско. *** Рынок в тот день шумел иначе. В воздухе стояло напряжение, не праздничное, не деловое, а тяжёлое, тревожное. Люди стекались к западной стороне площади, туда, где обычно объявляли приговоры и приводили их в исполнение. Фелиция сначала не придала этому значения, но, заметив, как сгущается толпа, как лавочники вытягивают шеи, а дети, наоборот, прячутся за матерями, поняла: происходит нечто серьёзное. Она замедлила шаг. В прошлый раз зрелище казни надолго выбило её из равновесия, тело запомнило холод, звук верёвки, странную тишину после. Разум подсказывал пройти мимо. Но ноги всё равно понесли её вперёд. Сначала она увидела лишь деревянный настил и стражу. Затем, фигуру женщины. Странность резанула: женщин казнили реже, особенно публично. Фигура показалась знакомой, в посадке головы, в том, как прямо она держала спину. Сердце сжалось ещё до того, как разум успел соединить черты. Это была Хильда. Фелиция инстинктивно подтянула платок выше, прикрывая лицо. Не потому, что её могли узнать, скорее, потому что в этот момент она сама не хотела быть узнаваемой. Глашатай громко и чётко зачитывал обвинение: содержание развратного дома, вовлечение несовершеннолетних девиц, нажива на блуде, сокрытие преступлений, гибель людей в её заведении. Толпа реагировала по-разному, кто-то выкрикивал проклятия, кто-то одобрительно кивал, кто-то просто жадно наблюдал. Хильда стояла бледная, но удивительно спокойная. Ни истерики, ни мольбы. Когда её спросили, признаёт ли она вину, она ответила коротко и ровно — да. Без оправданий, без попытки переложить вину на других. Фелиция почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу. Воспоминания вспыхнули слишком живо: запах её духов, насмешливый взгляд, разговоры, в которых сквозила сила и расчёт. И вот теперь, конец. Всё, что казалось устойчивым, рассыпалось в одно утро. Приговор привели в исполнение быстро. Толпа ахнула, кто-то отвернулся, кто-то, напротив, подался вперёд. Фелиция не стала дожидаться завершения. Её мутило не столько от самого зрелища, сколько от мысли о том, насколько хрупка здесь человеческая судьба. В Иерусалиме закон был суров и публичен; он не оставлял места для долгих разбирательств, если вина признавалась. Уже в стороне от площади она остановилась, прислонившись к прохладной каменной стене. Мысль пришла отчётливо и безжалостно: если бы её собственная жизнь повернула чуть иначе, она могла бы стоять на том же месте. Разница между ними оказалась не в морали и не в силе, а в обстоятельствах. *** Шум рынка ещё долго преследовал её, гул голосов, скрип дерева, резкий выкрик глашатая. Но чем дальше она отходила, тем тише становилось снаружи и тем громче внутри. Дом встретил её раньше обычного часа. Старик как раз чинил что-то у крыльца и удивлённо поднял голову. — Уже вернулась? Она кивнула. Сняла платок, аккуратно повесила его, но движения были чуть резче обычного. Он заметил. — Что случилось? Фелиция какое-то время молчала, словно подбирала слова. — Сегодня вешали одну женщину. Он выпрямился. — За что? — Содержание публичного дома. Говорили о вовлечении девочек, о наживе… много всего. Он нахмурился, но без излишних эмоций, как человек, который видел подобное не раз. — Признала? — Да. Старик кивнул. — Такое не оставляют безнаказанным. Она опустилась на скамью у стены, глядя в пол. — Не знаю… — тихо произнесла она. — Просто странно. Обычно больше мужчин казнят. А тут… женщина. Он сел напротив, опёршись локтями на колени. — Закон не делим по полу, — спокойно сказал он. — Виновен, отвечай. Мужчина или женщина, разницы нет. — Да, но… — она замялась. — Всё равно ощущение другое. Он внимательно посмотрел на неё. — Тебе её жалко? Фелиция покачала головой неуверенно. — Не знаю. Наверное, не жалко. Просто… это всё выглядит слишком окончательно. Словно человека стирают. Он вздохнул. — Так и есть. Приговор это конец. Потому его и боятся. Она подняла взгляд. — Вы уже привыкли к такому? Он усмехнулся без веселья. — К смерти привыкают. К ощущению справедливости, нет. Иногда приговор заслужен. Иногда нет. Но порядок держится на том, что закон один для всех. Если начнут делать исключения, начнётся хаос. Фелиция слушала, но внутри у неё оставался холодный след, не столько от самой казни, сколько от близости этого к её собственной памяти. Она не сказала ему, что знала эту женщину. Это знание осталось при ней. — Просто день не из лёгких, — наконец сказала она. Он кивнул. — Тогда поешь. Пустой желудок усиливает мрачные мысли. И в этой простой фразе было больше заботы, чем в длинных утешениях. Вечер прошёл тихо. Они говорили о хозяйстве, о рынке, о том, что у козы снова капризное настроение. Но внутри Фелиции что-то незаметно сдвинулось. Она вдруг яснее ощутила, насколько тонкой может быть грань между уважением и осуждением, между обычной жизнью и эшафотом.