Глава 1. Элизабет

      Небольшой, но дорого выглядящий салон машины заполняют тихие, приглушённые звуки колес по асфальту и людской жизни вне транспорта. Сидя на заднем пассажирском сиденье дорогого внедорожника, я практически вжимаюсь в дверь автомобиля, смотря с напряжённым видом в окно, в то время как мой новоиспечённый муж сидит на другой стороне сидений, рассматривая на какие-то бумаги. За все тридцать минут поездки он ни разу не оторвал от них глаз ― находя в них больший интерес.       Я боялась, что не справилась. Стоя у алтаря перед этим мужчиной и зачитывая клятвы о вечной любви и верности, я думала только о том, чтобы не свалиться в обморок от того, насколько я нервничала и тряслась. Мой взгляд падает на мою правую руку, где на обручальном пальце теперь красуется небольшое золотое кольцо. Присмотревшись внимательнее, я замечаю, что на нём находится маленькая гравировка с какой-то надписью. Латинский? Судя по тому, как выглядят слова, да. Я кидаю косой взгляд на Тизиано, затем перевожу обратно на окно.       Лёгкое любопытство съедает меня, но я решаю рассмотреть кольцо позже, когда останусь одна. Если у меня вообще теперь будет такая возможность. Хотя, с момента, как мы сели в машину, мужчина ни разу не взглянул в мою сторону. Хочется надеяться, что это означает его равнодушие ко мне.       С каждым километром я понимаю, что мы выезжаем за черту города. Городской пейзаж с высокими зданиями медленно сменяется на более зелёные просторы со зданиями в несколько этажей. На долю секунды меня одолевает страх, но я заставляю себя успокоиться, потому что я как-то слышала разговор отца по телефону, что семья Нери живёт в поместье недалеко от Нью-Йорка. Помню, как после этого я пыталась аккуратно спрашивать у подчинённых отца о том, как устроено поместье, и кто живет с Доном, чтобы хотя бы частично представлять, что меня может ждать. Однако кроме информации о том, что дом большой, в ней много охраны, и что в нём живут только члены семьи Нери, я больше ничего не смогла узнать. Меня будто намеренно пытались держать в неведении несколько лет, чтобы я не испугалась и не пыталась сбежать, не знаю.       ― Мы почти на месте, ― слова Тизиано вырывают меня из потока мыслей.       Я слегка поворачиваю голову, чтобы посмотреть на мужчину. Он сидит уже без бумаг в руках, разглядывая меня с таким же ничего не выражающим лицом, как и большую часть бракосочетания. Его глаза скользят по моему лицу, опускаясь на платье. Они останавливаются на моих руках, которые крепко сжимают ткань свадебного платья, затем мужчина смотрит мне в глаза.       ― Ты помнёшь платье, если продолжишь так сжимать ткань.       Очень мило. Я уверена, что он прекрасно видит, что мне некомфортно, и вместо того, чтобы попытаться хоть как-то разрядить обстановку, он говорит это?       Я отвожу глаза на подголовник водительского сиденья, чтобы не смотреть на своего мужа. Меня напрягает то, с какой интенсивностью он смотрит на меня. Будто он трогает меня глазами. Странное ощущение. Я слышу тяжёлый вздох со стороны Тизиано и скрип кожи пассажирского сиденья от его движений.       ― Постарайся расслабить лицо, хотя бы когда мы приедем домой. Люди будут думать, что тебя выдали замуж насильно.       Уголок моих губ слегка дёргается в желании скривиться, но я сдерживаюсь.       ― Простите.       За что я вообще сейчас извиняюсь? За то, что мне страшно? Что не хотела вообще за него выходить замуж? За то, что не могу изображать счастье и радость? Глупость. Мне должны сказать спасибо уже за то, что я не истерю и не падаю в обморок при виде него и не пытаюсь убежать. Но вслух я этого не скажу.       Я слышу тихий смешок, отчего поворачиваю голову и смотрю на Тизиано, который всё ещё рассматривает меня, слегка выгнув бровь. Кажется, вся эта ситуация его очень веселит.       ― "Простите"? Элизабет, мы не в средневековье. Не нужно ко мне обращаться на «вы», ― мужчина тихо хмыкает, откинувшись в более расслабленную позу на сиденье, ― но это забавно.       ― Что именно? ― Мои брови слегка хмурятся.       ― Твоё выражение лица. И то, как ты ведёшь себя в целом сейчас.       Нери слегка наклоняет торс в мою сторону, и мне приходится физически сдерживаться, чтобы не отстраниться от него подальше. Вот только я и так прижимаюсь к двери машины, мне некуда деваться.       ― Интересно, какие мысли копошатся в твоей маленькой головушке, м? ― его глаза внимательно рассматривают моё лицо, на губах появляется лёгкая ухмылка, лишённая какого-либо тепла. ― Ты же не обдумываешь попытку сбежать, да?       На моём лице настолько хорошо написаны мои мысли, да? Я не знаю, что ответить на это, поэтому отвожу взгляд, слегка сжав губы. Я не смогу ему соврать, но и сказать правду не могу. Мало ли, как он может отреагировать.       Мои глаза снова передвигаются на его лицо, и я вижу, что его тёмные с интересом рассматривают моё лицо. Почему он так смотрит на меня? Лучше бы он вообще делал вид, что меня здесь нет. Мне было бы легче пережить весь этот фарс...       Его взгляд опускается на мои губы, на которые он задумчиво смотрит несколько секунд. Я ненароком делаю тоже самое, опустив взгляд на его губы. Я всё ещё чувствую фантомное ощущение его настойчивого поцелуя на своих губах: как его язык бесцеремонно пролез в мой рот. От этого воспоминания на моих щеках и шее появляется лёгкий жар, и я быстро поднимаю глаза на его. Тизиано снова ухмыляется, но уже по-другому, будто ему действительно весело из-за моих попыток держать всё в себе.       Мужчина располагается обратно на своём сиденье.       ― Можешь даже не думать о попытке сбежать, ― его голос становится чуть ниже и жестче, ― в поместье много охраны и ещё больше камер. Ты даже шагу ступить за порог не успеешь. И поверь, я пойму, если ты попытаешься сбежать. У тебя это будет написано на лице.       На этой напряжённой ноте он отворачивает голову, смотря в боковое окно машины, показывая, что разговор окончен. Я выдыхаю, как можно тише, пытаясь успокоить свои нервы. Я не думала об этом настолько серьёзно, чтобы действительно сделать это. Потому что выбирая между спасением и долгом перед семьей, я уже выбрала семью. Отец на протяжении двух лет буквально вбивал мне в голову мысль о том, что этот брак будет выгоден нам и что я сделаю очень хорошее дело. Что ж, теперь у меня есть гордость моего отца, но нет ощущения гордости за себя. Но какой выбор у меня был? В шестнадцать лет, будучи девушкой в нашем мире, я мало, что могла решить за себя. Так что просто придётся свыкнуться с этой реальностью и надеяться, что всё окажется не так плохо.       В чём я очень сомневаюсь.       За весь этот разговор я даже не заметила, как машина подъехала к высокому забору с большой входной калиткой. Я выглядываю в окно и вижу, как у входа стоит как минимум трое мужчин крепкого телосложения, двое из которых стоят с автоматом наперевес, а у третьего, кажется, висит пистолет в кобуре, когда он подходит к нашему транспорту. Похоже, Тизиано говорил всерьёз про охрану.       Подошедший мужчина наклоняется к нашему окну, и мой муж опускает стекло, чтобы сказать что-то на итальянском. Не то, чтобы я хотела пялиться, но мой взгляд сам ненароком скользит по охраннику. Тактические чёрные штаны, компрессионная кофта того же цвета, а на поясе штанов действительно находится кобура. Другие два охранника одеты примерно также, только с различием в виде чёрных курток. В целом, мало различий с тем местом, где мы жили с семьёй, но моя охрана давала мне чувство спокойствия, а вот охрана Тизиано…почему-то напрягает.       Мы едем дальше по небольшой дороге, и я с плохо скрываемым интересом рассматриваю территорию. Столько свободного места, на котором практически ничего нет. Всё выглядит таким безжизненным, будто землю просто выкупили и оставили вот так. Зачем иметь так много земли, если ты ничего на ней не строишь? Я посещала места, где живут богачи и важные сливки общества Нью-Йорка, и там всегда что-то было: сады, конюшни, стрельбища…не знаю, несколько построек для прислуги или охраны. А тут всё выглядит так, будто место купили недавно, и ещё не начали ничего обустраивать. Что точно неправда, судя по тому, что я слышала.       Дом ― это душа человека. Чаще всего люди пытаются обустроить его так, чтобы в нём чувствовалась жизнь. А на территории вообще ничего нет всё то время, что едет машина. Может, в самом жилом здании будет хоть что-то?       Ты просто пытаешься внушить себе, что у него есть душа, шепчет мне подсознание. Возможно. Я не хочу терять веру в то, что всё может быть лучше, чем выглядит сейчас.       К моему небольшому спокойствию, я начинаю замечать впереди толпу людей, которые стоят у небольших шатров с длинными столами из темного дерева и стульями. Судя по знакомым лицам, которые я вижу в скоплении людей, все они приехали сюда из церкви Святого Патрика. Теперь понятно, почему Тизиано говорил про моё лицо. Я не думала, что будет что-то ещё после церкви, меня никто не предупредил. Хотя, это вполне логично. Любая свадьба сопровождается празднованием. Вот только я не думала, что Нери это сильно важно.       Наверно, он делает это только с точки зрения традиций, не более того.       Машина, наконец, останавливается, и Тизиано сразу вылезает со своей стороны, ничего мне не говоря. Я даю себе пару секунд, чтобы собраться с духом и натянуть на себя улыбку, и уже берусь за ручку, как дверь с моей стороны резко открывается. Я поднимаю взгляд наверх и вижу Тизиано, который рассматривает меня пару секунд, затем протягивает руку.       ― Выходи.       Я сглатываю ком и кладу свою руку на его. Он крепко сжимает её и почти что вытягивает меня из машины, затем закрывает дверь. Я даже не успеваю сделать шаг в сторону, как чувствую, как его большая ладонь ложится на мой бок, прижимая к себе.       ― Ты идёшь рядом со мной, ― даже не поднимая головы я чувствую, как он буравит меня взглядом. ― И не забывай улыбаться. Убеди хотя бы гостей, что ты немного рада. В балете ты же отыгрываешь эмоции своих героинь. Вот здесь сделай точно также.       Мужчина наклоняет ко мне голову.       ― Убеди всех и меня в том, что ты действительно стоишь всех тех денег, что были потрачены на тебя.       С этими словами Тизиано ведёт нас к шатрам с гостями, и единственное, о чём я могу думать, так это о его словах.       Отец продал меня. И я ничего не могу с этим поделать, только думать о том, как меня заставят отрабатывать загадочный ценник.