Часть 3. Депрессия

Мы идём? – Тарани оттащила от двери мешок и расчистила им выход, – Вилл? Вилл стояла у пыльной стойки, опираясь на неё руками, и чувствовала, как невидимая гиря медленно, но неотвратно приковывает её к полу. Та самая пустота, что пульсировала в ней во время кошмара жутким, предательским голодом, теперь не желала ничего. Она просто была. Расползаясь по венам, как свинец, она заполняла собой каждую клетку, каждую извилину мозга. Вилл смотрела на своих подруг и не видела Стражниц Завесы, не видела сияющих нитей их связи. Она видела пять отдельных, испуганных девочек, и бремя ответственности за них давило на её плечи с такой силой, что звенело в ушах. «Скажи что-нибудь, — приказывал ей остаток воли. — Собери их. Дай план». Но слова, которые всегда приходили так легко, застревали где-то в горле, бесформенные и бессмысленные. Какое значение имели слова перед лицом… этого? Перед этим всепоглощающим Ничто, которое было тише любого монстра и страшнее любой атаки. — Нам… нужно… — её голос был чужим, надтреснутым шепотом, который затерялся в гнетущей тишине кафе. Ирма подняла на неё взгляд. В её зелено-голубых глазах не было ни надежды, ни ожидания — лишь отражение той же пустоты. Этот взгляд стал последней каплей. Ноги Вилл подкосились, и она медленно, как под водой, опустилась на грязный пол, прислонившись спиной к стойке. Кусок отслоившейся штукатурки упал ей на плечо, но она даже не пошевелилась, чтобы стряхнуть его. — Просто… ещё минуту, — выдохнула она, закрывая глаза. Ирма, видя падение своего лидера, ощутила резкий, короткий спазм тревоги. Инстинкт велел ей действовать, заполнить пустоту движением. Она вскочила с места с рывком, в котором было больше отчаяния, чем силы. — Ладно, — она протёрла ладонью лицо, оставляя грязные разводы. — Ладно, Тара права, нам надо отправляться... Кхм...в город. Но, давайте попополним запасы, а то кажется, никто из машины не взял с собой сумку. Тут наверняка есть… ну, вода. Или еда. Мы должны осмотреть место. – Вода или еда? Из этого места? – брезгливо воскликнула Корнелия, – Ну уж нет! Я в этом точно не участвую. Ирма закатила глаза и подошла к барной стойке. Она с раздражением дёрнула ручку запертого шкафчика. Та не поддалась. Ирма стиснула зубы и рванула сильнее, приложив весь вес. Дерево с треском поддалось, и дверца отлетела, ударив её по руке. Внутри лежали несколько пустых бутылок и смятая упаковка печенья, кишащая мелкими коричневыми жучками. Ирма замерла, глядя на это жалкое зрелище. Вся её напускная энергия вышла из неё одним долгим, сдавленным выдохом. Пустота. Пыль, паутина, тлен. — Бесполезно, — прошептала она, и в этом слове был привкус окончательности. Она не стала возвращаться на своё место. Она просто сползла по стене на пол, уставившись в ту же точку, что и Хай Лин. Её стихия — вода, источник жизни и движения — казалась теперь миражом. Здесь не было ничего, что могло бы утолить жажду. Хай Лин не плакала. Вся ее энергия иссякла. Она сидела, поджав ноги, и чувствовала, как воздух — её воздух! — становится густым и безжизненным, как вата. Дышать можно было, но в этом не было никакого смысла. Это было просто механическое движение грудной клетки, необходимое для поддержания существования, в котором не осталось ни капли радости. Она вспомнила, как парила в небе над Хитерфилдом, как ветер пел ей в уши. Теперь этот ветер умер, и на его месте была лишь могильная тишь. — Может… может, мы просто посидим тут? — её голос прозвучал глухо, как из соседней комнаты. — Пока… пока всё само не закончится. Никто не ответил. Никто не возразил. Мысль о том, чтобы снова выйти на эти улицы, полные шепота и скрипа, была не страшной. Она была неподъёмной. Абсурдной. Зачем куда-то идти, если везде одно и то же? Корнелия сидела, вытянув перед собой ноги в дорогих, а теперь безнадёжно испорченных джинсах. Она смотрела на разорванную ткань на колене, на въевшуюся грязь. Обычно вид испорченной брендовой вещи вызвал бы в ней бурю негодования, ярости, чего угодно. Сейчас — ничего. Пустота. Она подняла голову и поймала своё отражение в потрескавшемся стекле витрины. Там была бледная девушка с растрёпанными волосами и пустыми глазами. Ни ужаса, ни красоты. Просто… изображение. «Кто я здесь? — промелькнула ленивая, обрывчатая мысль. — Никто. Ничто. И это… почти спокойно». Тарани все еще сжимала в кулаке смятый листок. Ее внезапный порыв бежать, искать брата, исследовать город куда-то улетучился также быстро, как возник. Письмо Питера. «Оно меня находит». Раньше эти слова жгли её изнутри, заставляли сердце бешено колотиться, рождали в воображении самые страшные картины. Сейчас они были просто закорючками на бумаге. Абстракцией. Он где-то там, в этом бесконечном, безразличном Ничто. И она здесь. И между ними не было связи, не было тревоги, не было любви. Было лишь расстояние, измеряемое не метрами, а слоями апатии. «Мы оба — никто в этом.... Ничто», — констатировал её разум без всякой эмоциональной окраски. Это был факт. От которого не было спасения. Так они и сидели. Минуты растягивались, сливаясь в нечто аморфное и лишённое названия. Часы на стене кафе, давно остановившиеся, показывали без пятнадцати шесть. Вечность. Другую вечность. Время в Сайлент-Хилле потеряло свой ход. Оно не текло, оно стояло, как болотная вода, и они медленно погружались в его илистое дно. Вилл закрыла глаза. Раньше, когда она делала это, перед ней вспыхивали видения: сияющие порталы, огни Хитерфилда, лица подруг, слитые в единый поток силы Сердца Кондракара. Сейчас она видела только ровную, безразличную серость. Цвет депрессии. Цвет Сайлент-Хилла. Город не всегда атаковал когтями и клыками. Его самое изощрённое оружие было тоньше. Он предлагал сдаться. И это предложение, тихое, настойчивое, было самым соблазнительным из всех, что она слышала. Она не знала, сколько прошло времени, когда её сознание зацепилось за звук. Тихий, прерывистый всхлип. Это плакала Тарани. Но это были не слёзы паники или страха. Это были слёзы полного истощения. Беззвучные, безнадёжные. — Я не могу… — прошептала Тарани, не открывая глаз. — Я не могу даже испугаться за него. Во мне просто… ничего нет. Её слова повисли в воздухе, и Вилл почувствовала, как её собственная пустота в ответ пульсирует тяжёлым, негативным эхом. «Да, — согласилась её внутренняя тишина. — Так проще. Так правильно». Но затем Тарани пошевелилась. Она не вскочила, нет. Она медленно, с нечеловеческим усилием, будто её конечности были залиты бетоном, подняла голову. Её заплаканные глаза нашли Вилл. — Вилл, — её голос был хриплым от молчания и слёз. — Мы… мы так не найдём Питера. Он… один. Вилл открыла глаза. Взгляд Тары был таким же пустым, как и у всех, но на самом его дне, под слоем апатии, тлела единственная искра — не надежды, а отчаяния, которое всё ещё могло двигать вперёд, потому что отступать было уже некуда. — Я знаю, — тихо ответила Вилл. Слова давались невероятно тяжело, каждое приходилось вытаскивать из липкой трясины собственного безволия. — Но… я не могу. Просто не могу. — Она впервые произнесла это вслух. Признание собственного бессилия повисло в воздухе, и от этого стало ещё тяжелее, ещё безнадёжнее. И тут случилось нечто. Ирма, сидевшая рядом с Вилл, медленно, будто в замедленной съёмке, протянула руку. Её пальцы нашли холодную, безжизненную ладонь Вилл и накрыли её. Прикосновение было слабым, едва ощутимым, но в мире, где ничего не чувствовалось, оно было подобно удару грома. — Никто из нас не может, — прошептала Ирма, не глядя на неё. — Но, может быть… если мы будем делать вид, что можем… вместе… то сдвинемся с места? Это была не бодрая речь. Не призыв к оружию. Это была крошечная, жалкая, почти смешная попытка. Но в абсолютной тишине их общего отчаяния, даже этого оказалось достаточно. Вилл посмотрела на свою руку в руке Ирмы. Потом медленно, преодолевая мощное сопротивление, подняла взгляд на Тарани, на Хай Лин, на Корнелию. Они были такими же разбитыми. Такими же пустыми. Но они всё ещё были здесь. С ней. Они были зеркалами её собственной боли, и в этом отражении вдруг появилась не точка опоры, а лишь крошечная трещина. Трещина, в которую можно было вставить коготь упрямства. С тихим, почти болезненным стоном она упёрлась ладонями в липкий от грязи пол и заставила мышцы спины и ног напрячься. Каждая клетка тела кричала, протестуя, умоляя остаться в неподвижности. Но она поднялась. Не вскочила. Поднялась, как восьмидесятилетняя старуха, медленно и с хрустом в костях. — Ладно, — выдохнула она, не в силах сказать больше. В горле стоял ком. Один за другим, с тем же немым, героическим усилием, поднялись и остальные. Хай Лин, опираясь на стену. Корнелия, отряхивая руки с видом человека, выполняющего бессмысленную работу. Тарани, последней. Они не были готовы к бою. Они не были полны решимости. Их магия молчала, связь была разорвана. Они были просто группой испуганных, обессилевших девушек, которые, вопреки всему, что нашептывал им этот город, сделали ещё один шаг. Не к победе. Не к спасению. А просто вперёд. Просто чтобы не оставаться на месте. Вилл первая подошла к заваленной двери. Её тело было тяжёлым, как свинец. Но оно двигалось. Депрессия не отступила. Она витала в воздухе, оседала на плечах невидимым пеплом. Она просто на мгновение уступила тупому, животному упрямству. И в вывернутой наизнанку реальности Сайлент-Хилла даже это крошечное, жалкое движение было величайшим из возможных подвигов.