26

Ожидание стало их новой, изматывающей реальностью. Каждый день в Хогвартсе Мирабелла просыпалась с одним вопросом на уме: «Есть вести?» Каждый пролёт совы мимо окон класса заставлял её сердце замирать. Она ловила на себе взгляд профессора Люпина — всегда внимательный, всегда немного печальный, но он лишь почти незаметно качал головой. Ничего. Фред, видя её напряжение, изобрёл новый способ отвлечь её. Он назвал это «Тактическими манёврами по повышению боевого духа». На практике это выражалось в ещё более изощрённых и рискованных проделках, которые они вытворяли втроём с Джорджем. Они не были просто шалостями; каждая из них была маленьким актом неповиновения, напоминанием, что они всё ещё могут управлять своим маленьким миром, даже когда большой мир рушился. Однажды они устроили «великое нашествие фестралов» в Большой зал во время ужина. Используя сложную иллюзию и несколько мешков с костями из Запретного леса (добытых с разрешения Хагрида), они создали потрясающе реалистичные образы крылатых коней, которые пронеслись над столами, сея благоговейный ужас и восхищение. Снейп, сидевший за преподавательским столом, побледнел как полотно, а Дамблдор, напротив, смотрел на это с лёгкой, одобрительной улыбкой, поправляя очки. Но даже в самые весёлые моменты тень не отпускала её. Она видела её в глазах Фреда, когда он думал, что она не смотрит. Он стал более замкнутым, более наблюдательным. Его привычная буйная энергия сменилась сфокусированной, почти хищной концентрацией. Он изучал старые карты, расспрашивал — осторожно, намёками — отца о чарах, используемых Министерством для охраны мест преступлений. Прошло три недели. Начиналась оттепель, с крыш замка капало, а на grounds лежали грязные, ноздреватые островки снега. Мирабелла почти потеряла надежду. И вот, поздно вечером, когда она сидела в библиотеке с Гермионой, делая вид, что учит заклинания для С.О.В., к ним подошёл профессор Люпин. «Мисс Блек, мисс Грейнджер, — сказал он своим мягким голосом. — Не могли бы вы помочь мне перенести несколько книг в мой кабинет? Некоторые фолианты слишком тяжёлы.» В кабинете Люпина пахло, как всегда, чаем и старыми книгами. Он закрыл дверь и произнёс несколько тихих заклинаний — звуконепроницаемость, защита от взора. Затем он повернулся к ним. Его лицо было напряжённым. «Сигнал поступил, — тихо сказал он. — Сегодня ночью.» Мирабелла почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Гермиона схватила её за локоть. «Он… он нашёл?» — выдохнула Мирабелла. «Он жив. И у него есть то, что он искал. Но он не может прийти сюда. Риск слишком велик. Вы должны встретиться с ним. Один раз. Чтобы забрать… посылку.» «Где?» — спросила Гермиона, её голос был деловитым, но глаза выдавали волнение. «В Хогсмиде. В «Кабаньей голове». Это место… не из приятных, но там умеют хранить секреты. Хозяин, Аберфорт, брат Альбуса, предоставил ему комнату на ночь.» Люпин посмотрел на них строго. «Вы должны быть осторожны как никогда. Филч как раз усилил проверки на выходе. Вам понадобится Плащ-невидимка, Гарри. И… мистер Уизли, я полагаю, тоже будет настаивать.» План был до безумия рискованным. Использовать Плащ-невидимка Гарри, чтобы вчетвером — Мирабелла, Фред, Гермиона и Гарри — пробраться ночью в Хогсмид. Джордж и Рон оставались в замке, чтобы создать алиби и отвлечь внимание в случае чего. Ночь была холодной и ветреной. Под плащом было тесно, они двигались, как единый, многоголовый организм, затаив дыхание. Каждый скрип половицы под ногами казался им громом. Они миновали фигуру миссис Норрис, свернувшуюся калачиком на лестнице, и, замирая от страха, прошли мимо кабинета Филча, откуда доносилось ворчание. Выбравшись на свободу, они почти бежали по тёмной дороге в Хогсмид. «Кабанья голова» встретила их густым запахом старого пива, козла и чего-то несвежего. В таверне было почти пусто. За стойкой стоял угрюмый старик с густыми бровями и пронзительным голубым взглядом — Аберфорт Дамблдор. Он молча кивнул на узкую лестницу в углу. Комната наверху была крошечной и убогой, с одной кроватью и пыльным окном. И там, на краю кровати, сидел Сириус Блек. Он вскочил, увидев их. Он выглядел уставшим до смерти. Его одежда была в пыли и пятнах, а на руке краснела свежая царапина. Но в его глазах горел триумф. «Мирабелла,» — прошептал он. Она не могла говорить. Она смотрела на небольшой, потрёпанный кожаный ящик, который он держал на коленях. «Я нашёл, — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Проклятое место… заколдовано так, что любое проникновение должно было вызвать сигнал тревоги в Министерстве. Мне пришлось… обойти защиту старыми заклинаниями, которым научился ещё от моего дяди. Почти попался.» Он указал на царапину. «Защитная руна. Пустяки.» Он протянул ей ящик. Он был тяжёлым для своих размеров. «Это… это всё?» — спросила она, беря его дрожащими руками. «Дневники Элиз. С её школьных лет и до… до самого конца. И… кое-что ещё.» Он посмотрел на ящик с такой болью, что Мирабелле стало не по себе. «Она писала для тебя. Зная, что может не успеть… сказать всё сама.» Слёзы покатились по её щекам. Она прижала ящик к груди, чувствуя его холодную кожу через ткань мантии. «Тебе нужно уходить, Сириус, — тихо сказал Гарри. — Если Министерство получило сигнал…» Сириус кивнул, его лицо снова стало напряжённым. «Да. Мне нужно исчезнуть.» Он посмотрел на Мирабеллу. «Будь осторожна с этим. То, что внутри… это не просто воспоминания. Это правда. И правда всегда опасна.» Он обнял её — быстро, сильно — и отстранился. Его взгляд скользнул по Фреду, который молча стоял рядом, сжав кулаки. «Береги её, Уизли.» «Всегда, сэр.» И снова, как и в прошлый раз, он превратился в пса и бесшумно скользнул в темноту лестницы. Обратный путь в Хогвартс был самым долгим в их жизни. Ящик жёг руки Мирабеллы. Под плащом царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и завыванием ветра. Им чудом удалось вернуться незамеченными. В гостиной Гриффиндора, в их уголке, за толстыми стенами и звуконепроницаемыми заклинаниями, которые наложили Гермиона и Фред, они наконец осмелились открыть ящик. Внутри, аккуратно перевязанные лентой, лежали несколько толстых тетрадей в потёртых кожаных обложках. Рядом с ними — небольшой, плоский футляр и сложенный в несколько раз лист пергамента. Мирабелла с благоговением взяла верхний дневник. На обложке изящным почерком было выведено: «Элиз Блек. 1972-1975». Она открыла его. Страницы были исписаны тем же почерком — живым, энергичным, полным юношеского задора и уже проступающей мудрости. Она читала о её первых впечатлениях от Хогвартса, о дружбе с Лили, о первых ссорах с семьёй из-за её «неподобающих» связей. Она отложила дневник и взяла футляр. Внутри, на бархате, лежал изящный медальон. Не золотой и вычурный, как у многих Блэков, а серебряный, простой, с гравировкой в виде лилии. Она открыла его. С одной стороны была крошечная фотография её матери и отца — они смеялись, обнявшись, такие молодые и счастливые. С другой стороны — миниатюрная фотография её самой, младенца. Последней она взяла в руки сложенный пергамент. Развернув его, она увидела письмо. Обращение было простым и от того ещё более пронзительным. «Моей дорогой дочери, Мирабелле. Если ты читаешь это, значит, я не смогла рассказать тебе всё сама. Значит, времена стали ещё темнее, и правда спрятана ещё глубже. Я пишу это, глядя на тебя, спящую в своей колыбели. Ты так прекрасна. В тебе — всё лучшее, что было в твоём отце, и, я надеюсь, ничего от гордыни и жестокости нашей семьи. Сириус… он обещал защитить тебя, если со мной и Джеймсом что-то случится. Я верю ему. Я должна рассказать тебе правду. Я видела… намёки. Обрывки будущего. Я не Прорицательница в полном смысле слова, но дар крови Блэков иногда даёт о себе знать. Я видела предательство. Не Сириуса. Никогда Сириуса. Я видела, как тот, кого мы считали другом, отшатывается в страхе, и в его глазах — отблеск Тёмной Метки. Я видела, как Петер Петтигрю предаёт нас. Я говорила об этом Дамблдору. Он выслушал, но сказал, что доказательств нет. Я говорила Джеймсу. Он отказывался верить. «Пит? Ни за что!» Сириус… Сириус верил мне. Он всегда верил мне. Мы сменили Хранителя Тайны в последний момент. Это была моя идея. Я умоляла Джеймса. Я чувствовала, что времени нет. Мы доверили её… Сириусу. Все подумали, что это он. Это должно было отвести подозрения от настоящего Хранителя. Но я боюсь, что мы опоздали. Я чувствую тень, надвигающуюся на нас. Я спрятала эти дневники. Сириус знает, где. Он единственный, кому я могу доверять. Мирабелла, моя девочка. Я не знаю, каким миром ты будешь жить. Но что бы ни случилось, помни: твой отец — храбрый и хороший человек. Он любит тебя больше жизни. А я… я люблю тебя вечно. Никогда не позволяй никому сказать тебе, что ты должна стыдиться своего имени или своей крови. Ты — дитя любви, а не ненависти. И это — самая сильная магия из всех существующих. Всегда твоя мама, Элиз.» Когда Мирабелла подняла глаза, комната плавала в слезах. Фред смотрел на неё, его собственные глаза были блестящими. Гермиона тихо плакала, прикрыв лицо руками. Гарри сидел, бледный, сжав кулаки, — это письмо было кусочком истории его собственных родителей. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Ящик с дневниками лежал между ними как самая ценная и самая опасная реликвия. Правда, которую так долго скрывали, теперь была в их руках. Правда, которая могла оправдать невинного человека и обличить предателя. Но это была и правда, которая делала их мишенью для тех, кто ради её сокрытия был готов на убийство. Мирабелла смотрела на медальон, на улыбающееся лицо матери. Боль утраты была острой, как нож. Но вместе с ней пришло и странное успокоение. Она наконец услышала её голос. Узнала её любовь. И теперь у неё было оружие. Не палочка и не заклинание, а хрупкие, исписанные страницы и серебряный медальон. И это было сильнее всего, что она знала.