27

Тишина в гостиной Гриффиндора была оглушительной. Она висела в воздухе, густая и тяжёлая, как свинец, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и сдавленными всхлипываниями Мирабеллы. Она сидела на ковре, сжимая в одной руке медальон с улыбающимся лицом матери, а в другой — хрустящий лист пергамента с её последними словами. Фред сидел рядом, его плечо было твёрдой опорой, о которую она могла опереться. Гермиона утирала слёзы платком, а Гарри бледный и хмурый, смотрел в огонь, его кулаки были сжаты так, что белели костяшки. Письмо Элиз Блек лежало между ними, как разорвавшаяся бомба. Оно не просто оправдывало Сириуса — оно переворачивало с ног на голову всё, что они знали о той ночи. Оно обвиняло. Оно называло имя предателя. Питер Петтигрю. Не Сириус. Никогда Сириус. «Всё это время… — голос Гермионы дрогнул. — Все эти годы… он был невиновен.» «А мы… мы думали…» — Гарри не закончил, но все поняли. Они, как и весь магический мир, поверили в удобную ложь. Мирабелла подняла заплаканное лицо. Боль от прочитанного смешивалась с яростью — яростной, всепоглощающей. «Они знали, — прошептала она, и её голос звучал хрипло. — Малфой… другие Пожиратели… они знали или догадывались. Поэтому он искал дневники. Чтобы уничтожить последние доказательства.» «И Министерство, — добавил Фред, его лицо было мрачным. — Они не хотели разбираться. Им был нужен козёл отпущения. Знаменитый Сириус Блек, гриффиндорец-отступник — идеальная мишень.» Они сидели в ошеломлённом молчании, переваривая груз этой правды. Это была не просто семейная тайна. Это была политическая бомба. Доказательство чудовищной судебной ошибки, замешанной на коррупции и страхе. «Что нам делать?» — наконец спросила Гермиона, глядя на ящик с дневниками, как на змею, готовую ужалить. «Мы не можем просто отнести это Дамблдору, — сказал Гарри. — После того, что случилось с Тисовой улицей… кто знает, кому можно доверять в Министерстве?» «И мы не можем никому рассказать о Сириусе, — тихо добавила Мирабелла. — Он всё ещё беглец. Если его поймают с этими доказательствами… они просто уничтожат и их, и его.» Они оказались в парадоксальной ситуации. У них было оружие, способное очистить имя невинного человека, но любая попытка его использовать могла привести к катастрофе. Фред, до этого молчавший, медленно поднял голову. В его глазах горел знакомый огонь, но на этот раз это был не огонь озорства, а холодное пламя стратега. «Значит, мы не можем использовать это открыто, — сказал он. — Но мы можем использовать это как угрозу. Как козырь.» «Что ты имеешь в виду?» — спросил Гарри. «Петтигрю всё ещё здесь. В замке. В образе крысы. Он думает, что в безопасности. Что его секрет в могиле, — Фред ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было веселья. — А что, если он узнает, что доказательства его предательства… здесь? Что они не в пыльном доме, а всего в нескольких метрах от него?» Мирабелла смотрела на него, и постепенно до неё доходил смысл его слов. «Мы заставим его совершить ошибку, — прошептала она. — Мы выманим его.» «Именно, — кивнул Фред. — Мы не будем никому ничего доказывать. Мы заставим предателя доказать всё самому себе. Создадим ситуацию, в которой он либо выдаст себя, либо попытается украсть дневники и сбежать.» План был рискованным, почти безумным. Но он был единственным, что у них было. Следующие несколько дней прошли в напряжённой подготовке. Они не могли рисковать оригиналами дневников. Гермиона, с её филигранным почерком и знанием истории, взялась создать копию нескольких ключевых страниц — тех, где Элиз прямо высказывала свои подозрения о Питере Петтигрю. Они не упоминали о смене Хранителя, чтобы не спугнуть его раньше времени, но обвинения были достаточно ясными. Фред и Джордж, тем временем, работали над «безопасностью». Они превратили сундук Мирабеллы в ловушку. Любая попытка открыть его без её голосовой команды приводила к тому, что «украденный» предмет прилипал к рукам вора и начинал громко выкрикивать строчку из какой-нибудь дурацкой песни о вероломстве. «Просто чтобы задержать и привлечь внимание», — как сказал Фред. Их цель была проста: дать Рону понять — не напрямую, а через «случайно» обронённые фразы — что Мирабелла увлечённо изучает какие-то «старые семейные бумаги» своей матери, найденные «в одном заброшенном доме», и что в них есть «невероятные откровения о прошлом». Они рассчитывали, что Рон, сам того не желая, поделится этим с Коростой, а та, в свою очередь, запаникует. Их план начал давать плоды быстрее, чем они ожидали. Через пару дней Рон, за обедом, с набитым ртом, пробормотал Мирабелле: — Слушай, если ты изучаешь старые бумаги… ты уверена, что там ничего опасного нет? Короста… моя крыса, она в последнее время какая-то нервная. Всё время дрожит и прячется. Может, от старых чернил запах какой? Мирабелла встретилась взглядом с Фредом через стол. В его глазах вспыхнуло торжество. Это работало. Крыса чувствовала опасность. Кульминация наступила поздно вечером. По их плану, Мирабелла должна была «случайно» оставить на тумбочке в спальне пачку скопированных страниц, выйдя в уборную. Пенелопа, посвящённая в общие черты их замысла, должна была притвориться спящей. Мирабелла, выйдя из спальни, присоединилась к Фреду и Гермионе в пустом классе заклинаний неподалёку. Они ждали, затаив дыхание, с «Картой Мародёров», разложенной перед ними. Они видели точку с именем «Пенелопа Клегг» в спальне и точку «Рон Уизли» в мальчишеском дортуаре. И вдруг они увидели это. Маленькая точка с именем «Питер Петтигрю», которая всё это время находилась прямо поверх точки «Рон Уизли», отделилась от неё и поползла. Медленно, осторожно, через гриффиндорскую гостиную, к лестнице, ведущей в женские спальни. Он шёл. Предатель шёл на приманку. Сердце Мирабеллы бешено заколотилось. Фред схватил её за руку. — Спокойно, — прошептал он. — Всё идёт по плану. Они видели, как точка «Питер Петтигрю» добралась до их спальни и замерла у двери. Затем дверь на карте чуть приоткрылась — Пенелопа сделала свою часть работы. Минуты тянулись, как часы. И вдруг из башни донёсся оглушительный, пронзительный, полный чистого ужаса визг. Это был не человеческий крик. Это был визг загнанной в угол крысы, но в нём слышались такие отчаяние и страх, что по коже побежали мурашки. Одновременно на Карте Мародёров они увидели, как точка «Питер Петтигрю» рванулась обратно, к мальчишескому дортуару, двигаясь с невероятной для грызуна скоростью. Фред, Мирабелла и Гермиона переглянулись и бросились бежать. Когда они ворвались в гриффиндорскую гостиную, их встретила невероятная картина. Рон стоял посреди комнаты, бледный и растерянный, сжимая в руках коробку от «Каскадных бомбошек», которая громко и пронзительно выкрикивала: «ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕДАТЕЛЬ! ВЕРНОСТЬЮ НЕ ВЫШЕЛ РОД!» Из коробки торчал и дёргался крысиный хвост. Короста попыталась украсть «доказательства» и попала в ловушку Уизли. Пенелопа, спустившись из спальни, с побелевшим лицом показывала на коробку. — Она… она превратилась в человека! На секунду! Маленький, жалкий человечек с глазами-бусинками! Он схватил бумаги и хотел сбежать, а потом снова стал крысой и попал в эту штуку! В гостиной повисло ошеломлённое молчание. Студенты, разбуженные шумом, смотрели на коробку, орущую о предательстве, и на несчастную крысу в ней. План сработал. Они не поймали Петтигрю — он был ещё в образе крысы, и доказать что-либо было бы невозможно. Но они посеяли семя. Семя сомнения. Теперь Рон, Пенелопа и ещё с десяток гриффиндорцев видели нечто необъяснимое. Они слышали обвинение. Фред подошёл к коробке и наклонился над ней. — Ну что, Короста? — тихо сказал он так, чтобы слышала только крыса и стоящая рядом Мирабелла. — Чувствуешь, как правда подбирается всё ближе? Крыса в коробке забилась в истерике, издавая жалобные, почти человеческие всхлипы. Мирабелла смотрела на это, чувствуя странное спокойствие. Они не выиграли войну. Они даже не выиграли битву. Но они дали первый бой. Они заставили тень прошлого дрогнуть. И теперь они знали — правда, хрупкая и опасная, была на их стороне. А вместе с правдой и яростью, горевшей в её груди, у неё был рыжий стратег, готовый взорвать любую крепость лжи.