Нервы и скоропостижность

Дни шли уныло. Елена скучала. Всему виной было стечение обстоятельств, или, правильнее выразиться, их отсутствие. После памятного вечера на приеме графа Матвиенко светских событий, на которых Елене в ее незавидном положении было бы уместно показать нос, было шаром покати. Пропустить пришлось все: какой-то там камерный бал в резеденции какого-то очередного Антонова знакомого (Елене плясать было противопоказано морально-социальным конструктом, так что Антон откутил за двоих), прогремевшая на всю столицу премьера то ли «Синей птицы», то ли «Золотого петушка» (Арсений Сергеевич, изволивший заехать после мероприятия в гости, сокрушался, что суть «этой божьей твари» противоречит любым законам природы), а также благотворительный базар (Антон уговаривал подозрительно упорно, но Елена знала, что не сможет себе позволить не участвовать в развлечениях, если согласится). Впрочем, ее одиночество разбавлялось. Четырнадцать раз за неделю Елену навестил Дмитрий Темурович. Была ненулевая вероятность, что он подкупил ее горничную, чтобы та сообщала, когда Елена выглядит недостаточно несчастной. На пятнадцатый свой визит Дмитрий Темурович хлебнул чайку, откинулся на спинку стула и осведомился: – До тебя слухи дошли? – Да откуда, – кисло хмыкнула Елена. В благородном окружении она не появлялась, а Антон, как уважающий себя дворянин, уши для сплетен не развешивал (поутру он обычно помнил канунный вечер очень выборочно). – Ну и ладно, – внезапно смилостивился Дмитрий Темурович. Теперь Елене еще больше захотелось узнать о слухах. – Благотворительный базар помнишь? Ну так вот: Антон умудрился проиграть в лотерею фамильные запонки. Это явно не те слухи. Об утрате фамильных запонок знали все, причем от самого Антона. – Меньшего я не ожидала. – Н-да. Кстати, о фамильном, – Дмитрий Темурович много что делал искусно. В частности, он искусно строил логические мосты от мысли к мысли. – Чует моя душа… А чуйка меня не обманывает, ты знаешь. Последний раз так чуяло перед тем, как твоя мать влюбилась в цыгана. Бог отвел, – это Дмитрий Темурович, видимо, о себе. – Так вот: чует моя душа, надо бы Воронежское имение проведать. – А вы разве не… – Собирался, да, – отбрил он. – Но, Елен – а когда? Дела-дела. А вот теперь я чувствую – пора. Елена верила, что дядя собирался, но не верила, что не нашел свободного момента за время ее отсутствия. Ну и по итогу, вот такие нехитрые рассуждения («Сердце не на месте, Елен») и привели их на подъездную дорогу к Воронежскому имению. Дмитрий Темурович бухтел о бренности бытия и Столыпинских реформах (и проводил параллели), Антон, проигравший дядюшке в карты на последней станции, сидел насупленный. На самом деле, супился Антон еще и от самого факта путешествия в Воронежское имение, это наводило на мысли о том, что богохранимая чуйка Дмитрия Темуровича сработала точно женевский механизм. Хотя Антон в принципе не любил бывать в имении без крайней необходимости (а если не интересоваться, то и необходимость не обнаружится). Воронежское имение было тем самым камнем преткновения на пути принятия Антоном его титула с распростертыми объятиями. То, что он сам себя кликал «главой рода» – так, к слову просто приходилось. Как только Антон (по его же рассказам) пересекал границу воронежских земель, на его несчастную голову сваливалось двадцать семь дел, от срочного ремонта амбара до разбора тяжбы между кузнецом и его козлом. Собиралась депутация из управляющего с кипами отчетов, священника с жалобой на протекающую крышу и «еще каких-то людей» – и медленно Антона убивала. Кроме того, Антон, любитель петербургского шика и столичного разнообразия, откровенно на земле обетованной загибался. Соседей тут было раз два и обчелся: полуслепой отставной майор, вечно путавший Наполеона с местным конюхом, и немецкие колонисты (вроде лютеране; или католики, Бог их разберет), которые, по правде сказать, соседями были номинальными, ведь Елена, то есть Антон, сдавала им небольшую часть угодий в аренду. Все что Елена знала о немецких колонистах – они были немцами и верили в Бога. Но был и еще один сосед, не такой уж давний, но довольно-таки насущный. Доктор Бейнарович был зажиточным мещанином, а зажиточные мещане, как только осознают свою зажиточность, тут же покупают себе усадьбы. Вот и доктор Бейнарович купил – года три назад и в непосредственной близости, буквально на границе с Воронежским имением. По слухам, до этого Василий Александрович побывал за рубежом и изучил вдоль и поперек всяческие нервные болезни. Не по слухам, а по Елениному объективному мнению, доктор обладал манерами, от которых передергивало. Ничего предосудительного доктор Бейнарович не делал. Он был учтив, начитан и даже выращивал прекрасные розы. Но его привычка взглянуть на собеседника оценивающе, как на интересный клинический случай, его вечные расспросы о «впечатлениях и душевных состояниях» и его манера вставлять в разговор латинские термины – все это вызывало у Елены непреодолимое желание швырнуть в него томом «Госпожи Бовари». Желательно в голову. Однако само по себе имение Елена любила. Здесь ей никто не мешал. Из занятий тут и правда мало чего можно было выдумать, но уж повздыхать над французским романом, погулять в вечернем саду, испить чая из самовара на шишках перед сном и поглядеть на звезды, представляя, будто это глаза Арсения Сергеевича – это пожалуйста. Правда, последние годы такое умиротворение чаще прерывалось – то Бейнарович проедет мимо в своей аккуратной коляске, то дым из труб его усадьбы слишком ровно стелется, то еще какая-нибудь мелочь Елену взбесит. – А где вино? – Вино? – Вино, Арсений, я просил взять вино. Забыл, что ли? – Прекрасно помню. Однако же я виделся с Дмитрием Темуровичем в министерстве, и он заверил, что… – Арсения Сергеевича озарило. Он прикрыл глаза. – Ах, ну да. Вот вам и да, Арсений Сергеевич. Елена покосилась на Дмитрия Темуровича – тот был доволен как слон. Зная дорогого дядюшку очень хорошо, Елена почти не питала сомнений: тот преследовал сразу несколько целей, вероломно дезинформируя несчастного графа о наличии спиртного в имении. Во-первых, Дмитрий Темурович был сторонником здорового отдыха, поскольку по молодости лет увлекался медициной в самых разных ее проявлениях и в конечном итоге вынес из своих изысканий твердое убеждение, что вредно для здоровья примерно все – алкоголь, табак, соль, сахар, а также шумные разговоры, прогулки при ярком солнце и дуэли. Впрочем, хотя Дмитрий Темурович все эти знания с чувством, с толком, с расстановкой передавал ближним, сам он не манкировал ни шампанским, ни папиросой, ни блюдами со специями покрепче перца. Стреляться пару раз ему тоже довелось (то ли в воздух, то ли насмерть). Отсюда, хоть и опосредованно, вытекало «во-вторых»: во-вторых, как подозревала Елена, бесславная утрата фамильных запонок Антоном, да еще и в азартной игре, Дмитрия Темуровича задела до глубины души, да так сильно, что теперь Антону предстояло страдать на природе без капли горячительного – в назидание и для укрепления характера. – Нечего-нечего, – парой слов подтвердил Еленины догадки Дмитрий Темурович. – Свежий воздух способствует чистоте мысли. Вам обоим, – обведя родственников взглядом, он почему-то остановился на Арсении Сергеевиче, прищурившись, – это полезно. Антон уныло уставился в пустой дорожный погребок. Арсений Сергеевич вздохнул, коротко сжал Антонов локоть в знак поддержки и развернулся лицом к усадьбе, расправив плечи и растекшись в безупречно учтивой улыбке. Сопровождение Арсением Сергеевичем их компании в Воронежское имение не было неожиданным, но застало Елену врасплох. Если призадуматься, Арсений Сергеевич очень часто мог застать Елену врасплох, не прикладывая к тому ни капли усилий. Но это лирика. На деле же Антон, не уступавший Дмитрию Темуровичу в сказочной чуйке, решил прихватить с собою доброго друга, ведь Елена, как казалось Антону и как он не преминул сообщить ей в лицо, «всячески подхалимствует Дмитрию Темуровичу и разыгрывает партию против родного брата», а потому Антону было необходимо «уравнять силы». Елена была не согласна – подхалимство ей не присуще. Да что уж там – Елена и сама была искренне огорчена отсутствием вина среди вещей. И наконец – под уговорами, хоть и настоятельными, Елена прогнулась только за тем, чтобы Дмитрий Темурович не возобновил свои расспросы о скоропостижно скончавшемся Алексее Александровиче. Да, Дмитрий Темурович все свои четырнадцать визитов пытался окольными путями выведать подробности недуга, что так быстро свел в могилу князя Сапрыкина. Елена уворачивалась – и перенаправляла темы в смежные сферы. Так, она виртуозно уводила разговор от симптомов к погоде, а оттуда – к философии стоиков, после чего Дмитрий Темурович порой уезжал, унося в голове твердое убеждение в надвигающемся циклоне и полную путаницу насчет того, болел ли Алексей Александрович чахоткой или просто отличался меланхоличным нравом. Поэтому, когда Антон заявил, что возьмет с собой Арсения Сергеевича («еще и для умственного баланса, дорогая сестра, а то мы тут с дядей совсем одичаем без светской беседы»), Елена лишь вздохнула. В конце концов, присутствие Арсения отвлекало внимание Дмитрия Темуровича куда лучше, чем любые ее ухищрения. Правда, возникал побочный эффект. Не прошло и получаса с момента прибытия в Воронежское имение, как Елена сама начала вести себя непривычно: движения ее стали резче, язык – острее, смех – громче. Дмитрий Темурович радостно списал все это на «нервическое расстройство от потери супруга». Что, впрочем, тоже было удобно. Елена любила Воронежское имение за тишину и штиль, которые оно приносило душе. Так что несложно представить ее разочарование, когда Дмитрий Темурович с учетной книгой в одной руке и с Антоном в другой руке развел бурную деятельность по ревизии состояния поместья. Поставил на уши всех, от управляющего до кухарки, принялся шастать из комнаты в комнату, подергивая шторы, пошаркивая по коврам и поглаживая чуть запылившиеся лампы с многозначительным «м-да». Будучи женщиной мудрой, Елена решила на глаза попадаться пореже и заняла практически статическую позу на софе в большой гостиной (той, что с главным камином, который тоже непременно будет проверен на прочность, но не сию минуту). Но и тут ее попытались привлечь к общественно полезному делу – а именно, предложили (потребовали) высказать мнение о том, не пора ли перебить дверные ручки в восточном флигеле. Пришлось сбежать в сад – место, где исторически Елена наполнялась жизненными силами и скрывалась от проблем. Сад встретил и знакомыми тропинками, настойчиво зараставшими подорожником, и кустами сирени, раскинувшими свою зелень против всяких приличий, и подзапущенными клумбами, и запахом – знакомым, давним, не позабытым за долгую разлуку с домом, но притупившимся от времени и оттого особенно ярким сейчас. От этого запаха мгновенно защемило сердце, поджались губы, повлажнели глаза – как же Елена скучала, ах, как же скучала! По всему скучала, право! По всему и всем. По саду этому, по Воронежским землям и по усадьбе, в которой провела львиную долю своего неуемного детства; скучала по Дмитрию Темуровичу и его треволнениям по поводу и без; по его чудесной семье, к которой Елена обязательно наведается сразу после прибытия в Петербург, она уже решила; по брызжущему жизнью Антону; и по Арсению Сергеевичу тоже. Как и было заведено, от размышлений пространных Елена перешла к размышлениям конкретным, то есть об Арсении Сергеевиче. Граф, думала Елена, сосредоточенно следя за дрейфующей к противоположному берегу пруда кувшинкой, очень загадочен. Граф сам и есть тайна – а ведь всякая тайна притягательна, любопытна и волнующа. Так может, в этом дело? Не столько суть в самом графе, сколько в его загадочном образе, частом молчании, узнаваемой трости и внезапных появлениях из ниоткуда? В Арсении ли дело? По нему ли плачет Еленино сердце? Кувшинка пришвартовалась к суше, Елена посмотрела в собственное отражение, искаженное на водной ряби – отражение скривилось. Ну все, полукавили и будет? Конечно, дело только в графе и именно в нем. Ведь и по Алексею, да будет его, так сказать, память светла, Елена тоже скучала. Но по-другому. Совсем, совсем по-другому – в Париже, как кончалась любая разлука, так и тоска уходила, уступая место привычному, почти братскому комфорту. А тут… Вроде ближе некуда (большее было бы моветоном) – а тоскует Елена по Арсению Сергеевичу пуще прежнего. Будто он не рядом, не в одной комнате, не на соседнем стуле во время трапезы, а всегда где-то за поворотом, и этот поворот никак не дается. – Вы чем-то опечалены? – Елена вздрогнула, мысленно выругалась и резко распрямилась. – Вас расстроило запустение сада? На этот раз Арсений Сергеевич возник из кустов. – Если вы имели намерение застать меня врасплох, вам это не удалось, – заявила Елена и медленным шагом продолжила свой путь по садовой дорожке. – Я вас заметила заранее. – А я вас нет, – просиял Арсений Сергеевич и в два шага нагнал Еленин темп. – Вы слились с местностью. – Боюсь уточнить, это комплимент? – Несомненно. Зеленый подходит вашим глазам. Какой же это зеленый, подумала Елена, когда это темно-темно-темно изумрудный. Очень-очень темно-темно. Траур же. Тропка была слишком узка для двоих – Арсений Сергеевич, как Елена мгновенно решила, чрезмерно благородно топтал траву, пока сама она чинно следовала изгибам дорожки. Трость, естественно, была при нем – покачивалась за спиной в такт шагам. И шаги были в ногу – размеренные, не заглушающие ни тишины, ни беспокойных мыслей. Елена путалась в противоречиях: ей нравилось молчать, ей от молчания было удивительно спокойно, но в то же время душа трепетала беспокойной синицей – ведь когда же еще им доведется побыть наедине? Как редко такое случалось – а Елена и допускать себе не позволяла помыслов о более частых встречах тет-а-тет. И что же – молчать им, когда можно было бы… Когда бы… А собственно, что можно-то? Елена чуть не фыркнула. Нет-нет, очень было удобно, на самом деле, Арсений Сергеевич молчал. Молчал, можно сказать, ни к чему не обязывающе. Хорошо, что он молчал. Помолчать иногда очень полезно. Елена кашлянула. Арсений Сергеевич уловил сигнал безупречно: – Резеда хороша, – отметил он непринужденно. – В этом сезоне – особенно. – Глашка сказала, тем летом благоухала ярче, – охотно поделилась Елена. И вздохнула: – А я пропустила. Хотела ведь наведаться, а как-то… не успелось. На это Арсений Сергеевич промолчал вновь, Елене показалось, что в паузе было много смысла. – Что же еще я пропустила? – хмыкнула она риторически. – Мне, представляете, никто ничего толком не рассказывает. Берегут, понимаете ли, нервы. – Вам это действительно полезно, – ухмыльнулся Арсений Сергеевич, но, прежде чем Елена оскорбленно распахнула рот, быстро добавил: – Выходит, я обязан рассказать вам все интересное, что случилось в ваше отсутствие. Возмущение Елены сменилось удовлетворением. – Не все. Только достойное пересказа. Париж приучает к избирательности. – Ах, то-очно, – протянул он, и Елене показалось, что трость за его спиной качнулась с большей амплитудой. – Впрочем, боюсь, выбор будет небогат. Петербург жил тише обычного, – граф вздохнул с сожалением. – Разве что я едва не женился и один раз стрелялся. Елена остановилась как вкопанная. – Я не… ослышалась? Поскольку Елена, помимо прочего, была очень умной женщиной, логические цепочки принялись плести вполне явный узор: загадочный Арсений Сергеевич загадочно отказывается от приглашения Антона продолжить вечер после приема графа Матвиенко, загадочно ссылается на загадочные дела и исчезает тем загадочным вечером восвояси, ни разу не вернувшись после в разговоре к причине своей загадочной занятости. Правда, развитие мысли уперлось в пресловутое «едва», но Елена, будучи под сильным впечатлением, этим «едва» пренебрегла. Арсений Сергеевич тем временем ловко усадил парализованную шоком Елену на удачно подвернувшуюся скамейку. Елена заметила это лишь постфактум, процесс от внимания ускользнул. – Я снова огорчил вас? – Вы женились?! – Едва не, – поправил Арсений Сергеевич. – И один раз стрелялся. Именно в таком порядке, причем второе было прямым следствием первого, хотя первого, строго говоря, не было вовсе. Елена Андревна… – он вгляделся в ее лицо с тенью беспокойства. – Вернемся в дом? – Ну уж нет, – встрепенулась она. – Будьте любезны рассказать подробности. Надо же! «Едва не»! Вы всерьез? – Более чем. История, впрочем, пошлая до невозможности. Матушка одной юной особы решила, что я – удачная партия. К сожалению, решила она это раньше, чем я успел составить собственное мнение. – О, – только и выдавила Елена. Еленино «о» вместило в себя многое. – Меня совершенно случайно оставили наедине с юной особой в оранжерее, – самозабвенно продолжал Арсений Сергеевич, приняв, впрочем, позу, достаточно удобную для того, чтобы в крайнем случае подхватить Еленин обморок. Елена хотела на этот счет возмутиться, но решила оставить на потом. – Совершенно случайно по дому поползли разговоры. И столь же случайно в нужный момент появился племянник-драгун. Ну вы же знакомы с этими… – поморщился Арсений Сергеевич. – …драгунами. С пылающим… взором, шаткой походкой и, надо отметить, крайне расплывчатым представлением о чести. Елене с драгунами сталкиваться не доводилось. А если и доводилось, то она не запомнила, а вот Арсению Сергеевичу доверяла всецело. В текущий момент она больше была сосредоточена на том, чтобы отогнать предательскую краску от лица. Но уточнить не преминула: – А вы в этот момент?.. – О, я как раз был в самой середине процесса вручения юной особе стакана лимонной воды, – честно признался Арсений Сергеевич. – После чего мне было предложено либо немедленно объясниться, либо немедленно стреляться. – Боже мой, – покачала головой Елена. – И вы, конечно же, стрелялись. Какой же он благородный – вновь промелькнуло в голове. – Формально – да, – широко улыбнулся Арсений Сергеевич, почти ребячески. – Фактически – он промахнулся. Он был вдребезги, Елена Андревна, я учел это с самого начала. – А вы? – А я был трезв. Но позволил себе промахнуться тоже. – Вы могли погибнуть! – Мог, – согласился Арсений Сергеевич. – Но не погиб. Елена уставила глаза в садовую зелень – бесцельно. Доселе за Арсением Сергеевичем не водилось пылкого нрава и склонности к импульсивным действиям. Тот Арсений Сергеевич, которого Елена помнила и любила, выкроил бы возможность расставить все точки над «i», нашел бы общий язык хоть с разбалансированным драгуном, хоть с подающей надежды матушкой юной особы. Арсений Сергеевич – честный, благородный человек. Но не заядлый дуэлянт, нет. Не было такого. – Почему мне об этом не писали? – наконец спросила Елена, совсем тихо. – Ни Антон, ни дядя, ни… Да не смотрите так, Арсений Сергеевич, он всегда в курсе всего. Ни вы. – Петербург умеет хранить секреты, – загадочно (в своем духе) пожал плечами он. – А этот пустяк вас только бы расстроил. К чему вас расстраивать по пустякам, а? Знали бы вы, Арсений Сергеевич. Если б вы только знали. Если б вы только знали, как много секретов может хранить Петербург. – И что же, – устало повела плечом Елена – все-таки нервы ее и правда истончились. – Это все новости, которые мне стоит знать? Отчего-то мгновенного ответа не последовало, а Елена, честное слово, очень утомилась удивляться. И пугаться. Поэтому она недовольно покосилась влево – Арсений Сергеевич любовался сосной точно Венерой Милосской. И пускай графская персона по-прежнему была воплощением тайны, но все же Елена знала Арсения Сергеевича достаточно хорошо, чтобы понять – он что-то недоговаривал. – Граф? – М-м? – Что еще мне нужно знать? Арсений Сергеевич вздохнул со всем прискорбием. Поджал губы. Покачал головой. – Элен, он все-таки мой друг. Та-ак, подумала Елена, начинается. Арсений Сергеевич замкнул внимание на сосне, трость поверчивал резче обычного, осанка, и так всегда безупречная, вытянулась в струну. Арсений Сергеевич Елену опасался очевиднейшим образом, Елене это одновременно очень льстило и очень, очень – очень, – не нравилось. – Мы сейчас говорим об Антоне Андреевиче? – надавила она. – Я бы предпочел не обсуждать… вашего брата, – сказал он осторожно. – Во всяком случае, не первым. Какой же благородный человек – вновь настойчиво стукнуло в голове. Как же хороша благословенная чуйка Дмитрия Темуровича – это пронеслось в мыслях тише, но не менее заметно. – Но придется, – хмыкнула Елена. – Боюсь, да. Теперь они сидели лицом к лицу, и лицо Арсения Сергеевича выражало такое сочувствие, какого не выражало даже при известии о скоропостижной кончине князя Сапрыкина. Голубые глаза в тени крон деревьев светились неестественно чистым и насыщенным цветом. И, да, сочувствовали – крепости оттенку придавали жалобно выгнувшиеся брови. – Антон, – начал Арсений Сергеевич, подбирая слова с редкой для себя медлительностью, – человек практичный. По-своему. И решительный – особенно когда уверен, что поступает разумно. И… зачастую не склонный к сентиментам. По горлу, как по трубе, поднималась ярость. – Так, – процедила Елена. – Да… Но вы должны знать, что я не позволю себе давать оценочные суждения, поскольку… – Что он вытворил? – а Елена была уверена, что Антон что-то вытворил, потому что Антон этим занимался всю свою сознательную жизнь. Можно ли при этом называть Антонову жизнь сознательной – вопрос философского характера. – Он сдал в аренду часть земель, – выпалил Арсений Сергеевич и даже как-то опасливо отодвинулся. Елена это почувствовала и прикрыла глаза, чтобы немного успокоиться – вряд ли Арсений Сергеевич отодвинулся от нечего делать. – Конкретнее – лес. – Тот… лес? – шепнула Елена. – За оврагом? Охотничий? Тот самый лес, Еленин любимый лес, лес, в котором она подстрелила своего первого зайца в пятнадцать лет – разрыдалась, конечно, ведь зайца было очень жаль, но отец тогда гордился неистово. И матушка – тоже. Это, пробегая в памяти прошедшее, возможно, был самый яркий и теплый день. Антон тогда, кстати, слег с хандрой. Арсений Сергеевич терпеливо ждал, хотя Елене показалось, что расстояние между ними стало еще на пару сантиметров больше. – Кому? – просипела Елена. – Бейнаровичу, Елена Андревна. Это тот ваш сосед, который… – Мещанину?! А вот это обстоятельство било по Елениной гордости хлеще чего-либо прочего. Княжеский лес – гадкому мещанину-нервоправу! Гадкий Антон! Гадкому мещанину! Елена воззрилась на Арсения Сергеевича. Арсений Сергеевич вздернул подбородок. – Формально – все в рамках. Аренда на десять лет. С условием, что досрочное расторжение обойдется в сумму, сопоставимую со стоимостью самого имения… Но, Елена Андревна! Элен… Земля лесистая, дохода не приносит, охота Антону не близка… – А память?! Память ему тоже не близка?! – прошипела Елена – почему-то хотелось откусить Арсению Сергеевичу голову, хотя Арсений Сергеевич, по логике вещей, совсем не был повинен в слабоумии главы, чтоб его, Елениного рода. Она зарыла лицо в ладони. – Господи, какой же цирк… А Дмитрий Темурович? – Узнал, – все так же осторожно отвечал Арсений Сергеевич. – Не в восторге. Он сейчас разбирает договор и очень бурно переживает процесс. Елена ощутила, как теперь уже по спине расползалась холодная волна гнева. Ее же не было всего лишь несчастные полтора года с, возможно, месяцем – и что же?! Арсений Сергеевич – стрелялся и женился (едва не), Антон – развалил семейное наследие, Дмитрий Темурович… ни капли не изменился, но то ли еще будет – отчего-то Елена была уверена, что еще не одна новость доведет ее до белого каления. – Прекрасно! – рявкнула Елена, подскочив на ноги совсем не соответствующе недавней слабости. – Просто превосходно! И, позабыв о вожделении покоя и просветления, а также о приличиях, ринулась в заросли. Замешкалась, оглянулась по сторонам и решила все же добираться по тропинке, а не прямиком сквозь садовую благодать. – Елена Андреевна, – окликнул Арсений Сергеевич, пока Елена еще не успела скрыться за поворотом. – Я не хотел… – Да вы никогда не хотите! – крикнула она в ответ. Но все-таки остановилась. Крутанулась на каблуках, пробуравив в сыроватой земле кратеры, подлетела обратно к скамейке – Арсений Сергеевич, к собственному несчастью, не успел среагировать вовремя, а потому предпочел вытянуть шею и слегка отклониться спиной назад. – В следующий раз, когда вы будете стреляться, – тряхнула указательным пальцем Елена перед его красивым точеным носом, – потрудитесь хотя бы поставить меня в известность. И, развернувшись, устремилась обратно к дому, уже не разбирая дорожки.

***

На веранде царил тот вид благочинного уюта, который бывает только перед бурей. Стол, уставленный булкой, вареньем и фарфоровым сервизом, который передавался из поколения в поколение (как, кстати, и охотничий лес, но теперь уже в прошедшем времени), сиял под косыми лучами заката. Елена, Антон, Дмитрий Темурович и Арсений Сергеевич восседали за этим столом – молча. Елена высказала Антону многое и в самых различных формах, и при этом ей осталось еще столько же сказать в довесок. Поэтому Елена на Антона старалась не смотреть, чтобы не провоцировать новую волну обиженной злости. Дмитрий Темурович пространно помешивал чай серебряной ложечкой, был мрачнее тучи, тяжелым взглядом скользил по окружающей обстановке. Антон сопел. Арсений Сергеевич невозмутимо рассматривал утреннюю газету, с которой, по наблюдениям Елены, успел ознакомиться уже дважды – в экипаже и в усадьбе, благоразумно прикинувшись ветошью, пока Антон сносил заслуженную кару от дражайших родственников. Когда слуга доложил о прибытии Василия Александровича Бейнаровича, Елена чуть не рассмеялась – от отчаяния. Не хватало только соседа-мещанина с его латынью, участливыми взглядами и правами на фамильный лес. – Прошу, – сказала она сухо, кляня про себя суровую букву этикета, когда Бейнарович возник на пороге веранды с коробкой марципанов в руках и с исключительно добродушным выражением лица, от которого хотелось немедленно зарядить ружье. – Добрейший вечер, господа! – Бейнарович поклонился с особенной плавностью, такая плавность бывает у людей, привыкших успокаивать буйных пациентов. – Княгиня, ваша светлость, как я рад вас видеть в родных пенатах! До наших земель дошли новости – после утраты супруга так важно быть в кругу семьи... Поддерживающая среда, знаете ли, творит чудеса. – Чудеса творятся обычно в другом месте, – буркнул Дмитрий Темурович, намекая то ли на больницу, то ли на храм Божий. Бейнарович пропустил это мимо ушей с мастерством профессионального… нервоправа. – Я позволил себе принести чай, – продолжал он, водружая на стол аккуратно упакованный сверток. – Моя собственная композиция. Мелисса, зверобой, иван-чай и кое-что еще... По секрету скажу – отличное средство для укрепления нервной системы. Всем нам сейчас не помешает. – Позволю заметить, – вставила Елена сладко, – всем нам сейчас не помешало бы другое. Но, увы, кое-кто позаботился, чтобы вино осталось в Петербурге. Дмитрий Темурович крякнул, но промолчал – совесть у него была чиста, но не абсолютно. Антон нервно оживился: – Чай – это отлично! Василий Александрович, вы садитесь, садитесь. Мы как раз... э-э... обсуждали планы на неделю. Бейнарович сел. Арсений Сергеевич опустил газету ровно настолько, чтобы видеть всех присутствующих, но при этом не участвовать в разговоре. Его трость стояла у перил веранды, но сам он, казалось, был готов исчезнуть в любую секунду. Антон звякнул чашечкой и суетливо заозирался. – Сейчас Глашка подойдет, заварим, – заверил Антон. Елена находила это жалким – и перед кем расшаркивается? Перед мещанином! Который к тому же и лес у Елены, то есть Антона, умыкнул! – Василий Александрович, давайте-ка вашу... м-м... – Композицию, – мягко подсказал Бейнарович, протягивая сверток. – Но позвольте, я сам. Тут важна температура. Не кипяток, а ровно девяносто градусов, иначе эфирные масла... – Господи помилуй, – простонал Дмитрий Темурович. – Девяносто градусов, эфирные масла, куда Империя катится. Вот в мое время нервы лечили коньяком. И знаете, действовало без этих ваших выдумок. – Коньяк, Дмитрий Темурович, влияет на печень, – пуще прежнего загорелся Бейнарович. – А печень – орган крайне чувствительный. Если хотите, я могу прописать вам... – Не хочу, – отрезал дядюшка. – Я хочу, чтобы мне налили нормального, крепкого чаю. Хотя бы. Бейнарович слегка недовольно поерзал на стуле, однако нетвратимо принялся разворачивать сверток. Елена не отводила от Бейнаровича взора и искренне пыталась испепелить отвратительного мещанина силой одной только мысли. Мещанин не испепелялся. – Ну что вы, что вы, – суетился Бейнарович тем временем. – Вы только понюхайте! Мелисса – божественный аромат. А это – мята перечная. А это... – он заговорщически понизил голос, – моя маленькая тайна. Добавка, которая делает сбор уникальным. Редкое растение, знаете ли, почти магическое действие. – Магическое? – переспросил Арсений Сергеевич, и в его голосе прозвучала особенная нотка, Елене она всегда казалась подозрительной. – Ну, в переносном смысле, – хихикнул Бейнарович, но Елена заметила, как блеснули его глаза. Антон, от нервов и расстройства растерявший остаток манер, отогнал Глашку от самовара, самолично водрузил его на стол, засыпал заварку в фарфоровый чайник и залил водой с такой статью, будто проводил химический опыт. Все это время Антон посматривал на Бейнаровича с надеждой, что тот вдруг передумает и уйдет. Бейнарович не передумывал. И не уходил. Он только одобрительно кивал: – Великолепно, князь, великолепно. У вас талант! Именно девяносто градусов. Вы чувствуете этот аромат? Это же симфония! Дмитрий Темурович фыркнул, но чай принял. Елена тоже – потому что этикет, будь он неладен, требовал поддерживать видимость гостеприимства даже перед лицом врага. Арсений Сергеевич, поднеся чашку к губам, едва заметно помедлил, принюхался, нахмурился и поставил обратно. – Вам не пришлось по вкусу, граф? – осведомился Бейнарович с профессиональным интересом. – У меня на травы... непредсказуемая реакция, – уклончиво ответил Арсений Сергеевич. – Бывает, выпью ромашку – и потом неделю заикаюсь. Лучше простой воды. – Как жаль, как жаль, – покачал головой Бейнарович, но настаивать не стал. Посидели молча в ожидании готовности воспеваемого чая от всех недугов. Елена сверлила взглядом Антона. Антон косился на Дмитрия Темуровича. Дмитрий Темурович косился на Бейнаровича. Бейнарович косился на всех по очереди. Арсений Сергеевич, который отважно попытался умыкнуть чашку с «композицией» у Елены из-под носа («Элен, и вам тоже не стоило бы…») и мгновенно получил зверский взгляд, изучал узоры на перилах, не выказывая задетого достоинства. Глашка – девушка, тонко чувствующая настроения господ, – маячила на террасе и поглядывала на чайную церемонию опасливо, заламывая руки и нервно пожевывая губы. Елена же чувствовала полную беспомощность перед превратностями судьбы, а также раздражение от компании Бейнаровича, которое отдавалось в кончиках ногтей. Раздражение было сильнее обыкновенного, может быть, еще немного и дотянуло бы до чистейшей ненависти, что, бесспорно, отражалось на Еленином лице – она сильных чувств в этот раз не скрывала. Время от времени она посматривала на Арсения Сергеевича и неизменно сталкивалась с ответным взором – в нем была сочувствующая поддержка, которую Елена с жаром окрестила бы благородной в любых других условиях. Сейчас же участие Арсения Сергеевича ни капли не радовало душу – только напоминало о том, что Елена, у которой в родстве Государь, сидела за одним столом со скользким мещанином, что совсем не производил впечатление порядочного человека. Не после того, как исхитрился присвоить себе фамильный лес аж на декаду. Антон – слабоумный, да, но без должного подхода ему бы не пришло в голову расстаться с большим участком земли, еще и таким памятным. Бейнарович, как считала Елена, вложил идею в Антонов неокрепший мозг с умыслом – иначе почему сама Елена ни разу не слыхала от него и намека на такое предложение? Вестимо, дождался, когда она утеряет бдительность (отправится прочь из страны) и воспользовался положением дел. Интересно, куда при этом глядел дядя, который всегда глядел в оба. – Погода сегодня просто чудо! – не выдержал Антон. Глава, чтоб его, рода теперь выглядел не лучше измучившейся за подглядыванием Глашки. – Погода, мой князь, – с готовностью подхватил Бейнарович, помешивая ложечкой, – это лишь внешнее явление. Гораздо интереснее погода внутренняя. Я, например, наблюдаю в вашем лесу редкий вид дятла. Его стук, если вам интересно, имеет настоящий терапевтический ритм. Дмитрий Темурович, до сих пор хранивший молчание статуи на надгробии, хмыкнул: – Может, он вам намекает, что нечего в чужих дуплах шарить? – Дядя! – взмолился Антон, но Елена, воодушевленная поддержкой дорогого родственника и порешившая, что совсем уж бездействовать – недостойно самой Елены, памяти отца и родства с Государем, остановила его едва заметным движением брови: – Послушайте, Василий Александрович, – она даже умудрилась выдавить улыбку. Впрочем, по лицам окружающих выходило, что получилось скверно. – Договор, конечно, вещь священная. Но полюбовное соглашение всегда элегантнее судебных склок, уж поверьте моему опыту, – опыта, естественно, у Елены не было. Мещанин об этом, естественно, не знал. – Финансовая компенсация, например, способна творить чудеса. Нервам к тому же полезно. Она смотрела на Бейнаровича в упор, надеясь увидеть в его глазах холодный блеск расчета. В конце концов, каким-то образом Бейнарович был мещанином зажиточным, а зажиточность требует цепкой хватки на выгодных сделках. Хотя тратить семейное состояние на этого прохиндея очень не хотелось. Но Бейнарович лишь отхлебнул чаю, задумчиво причмокивая. – Деньги – это хорошо, ваша светлость. Но наука – дело страсти. Ваш лес уникальный полигон для изучения влияния флоры на психику. Отказаться от такой возможности – предать идеалы. Впрочем, боюсь, вам не понять. – Не забывайтесь. Елена недоуменно обернулась на Арсения Сергеевича, потому что сие прозвучало из его уст. И прозвучало так, что даже чай в чашках дрогнул. – Прошу прощения? – удивился Бейнарович. – Вы говорите о фамильном наследии княжеского рода. Прошу вас сохранять уважение. В конце концов, – Арсений Сергеевич совершенно незаинтересованно (что никак не вязалось с низкими предупреждающими нотами в его голосе) всмотрелся в садовую зелень, – угодья в аренде, а не в собственности. Не стоит забывать. Арсения Сергеевича выпад все еще не приносил никакой пользы ситуации, однако на душе у Елены потеплело. Сил бороться с гадким мещанином в одиночку (Дмитрий Темурович с его едкими, но бесцельными комментариями не в счет) у Елены не было. Вслушиваться в лебезящее «Ах, конечно-конечно, граф, прошу простить!» от того же мещанина – тоже. Впрочем, силы покинули окончательно очень скоро. И не только Елену. Первые симптомы появились минут через двадцать. Елена заметила, что Антон вдруг перестал нервно теребить салфетку и размяк всем телом, откинувшись на спинку стула. Дмитрий Темурович, до этого буравивший Бейнаровича недобрыми глазами, уставился в одну точку с мечтательным выражением лица. Сама Елена поймала себя на том, что мысли текут медленно и плавно, как затерявшийся в глубине сада ручей, и это течение почему-то не хотелось прерывать. – И все же, Елена Андревна, – это, как оказалось, было обращено к Елене, а она и не сразу поняла. Виноградная лоза, опутывающая перила крыльца, казалась куда любопытнее. – Как врач я обязан, если позволите, обозначить: ежели заметите тревогу, бессонницу или приступы, Боже упаси, агрессии – моя дверь всегда открыта. Нервная система – поверьте, тонкий инструмент. – Моя нервная система, Василий Александрович… – поспешила ответить Елена, хотя мысли путались, а язык размяк, точно промокашка. Она прочистила горло и закончила: – …куда крепче, чем кажется. – Конечно-конечно, – закивал Бейнарович, а затем вдруг подался вперед и едва не коснулся Елениной руки, в последний момент вспомнив об этикете. Елена же вспомнила (но с трудом), что Бейнарович – поганый мещанин. Тот добавил в свой голос приторной сладости: – Скажите на милость, как вы, ваша светлость, перенесли утрату? В одиночестве, на чужой земле, я сам не понаслышке знаю, как сложно бывает вдали от дома… Елена хотела ответить колкостью как минимум, а как максимум – укорить в бестактности. Вместо этого у нее вышло: – Нормально перенесла. – Ах вот как! Бейнарович заинтересовался совершенно нездорóво. Так казалось Елене. Впрочем, окинув взглядом окружающих в поисках поддержки, она наткнулась на покачивающегося в разные стороны Антона и дорогого дядюшку, с жалобными глазами ему что-то втолковывавшего. А еще Елена напоролась на Арсения Сергеевича, который, как оказалось, сверлил Елену своими светлыми, чистейшими, как вода в горном ручье по весне… в общем, Арсений Сергеевич Елену сверлил глазами. – И что же, – не унимался гадкий мещанин, он же Бейнарович, – ни единой слезинки? Елена хотела солгать, что ревела в три ручья, но язык – или голова, разобрать сложно, – не послушался: – Ни капли, – соглашалась Елена, но, поверьте, с большой тревогой. Она напрягла остатки выдержки и воспитания (хваталась за что могла) и добавила: – Никак не выходит… горевать. – Феноменально! Это похоже на подавленную эмоцию, вытесненную в подсознание! А как вы себя чувствовали в первые дни после известия? Как-как… Вот сейчас Елена чувствовала себя замечательно. Изумительно, можно было бы сказать. Впервые за долгое время она расслабилась, по всем конечностям растеклась ленивая нега, дышать стало совсем легко, а мир вокруг будто бы обрел краски. Точнее, обрел больше красок. Точнее, обрел какие-то совершенно новые и доселе неизведанные краски. Дивный, дивный мир вокруг!.. Антон, что-то доказывая Дмитрию Темуровичу, стукнул кулаком по столу. Все звякнуло, Елена встрепенулась и вспомнила о вопросе. В ней отчего-то проснулась необыкновенная словоохотливость. – В первые дни? – призадумалась Елена. – Что ж, я была в Париже. Там все такое... легкое. Булочные, запах круассанов, Сена... Я гуляла, гуляла, гуляла… Думала, думала, думала… О доме, о родне, о Зимнем дворце… Об Арсении Сергеевиче, думала, да… Повисла пауза. Арсений Сергеевич, до этого момента казавшийся декорацией, выгнул бровь. Больше ничего примечательного – кроме, конечно, голубых, чистейших, как горный ручей по весне, глаз, – Елена в Арсения Сергеевиче персоне не нашла. Поэтому вновь воззрилась на Бейнаровича, который теперь казался наиприятнейшим, наилюбезнейшим человеком. А также талантливейшим лекарем, самородком и локомотивом медицины… Или хотя бы области, касающейся нервных болезней. Или хотя бы… – О… графе? – переспросил Бейнарович, делая пометки во взявшемся из ниоткуда блокноте. – Оч-чень любопытно. Значит, образ его сиятельства заместил фигуру утраченного супруга. Типичный механизм... – Ничего не типичный, – вдруг взбрыкнул Антон, и голос его звучал необычно серьезно. – Я вот тоже... много о ком думаю. Точнее, кое о ком. Что вы смотрите? Хотите знать, да? А я скажу! О графине Кузнецовой я думаю, вот о ком! Каждый день. И ночью, – и с каждой фразой Антон сникал и сникал, все больше сутулясь и теряя запал. – Представляете, каково это? Она такая... – ну и в итоге мечтательно уставился в небо. – А я такой... Я дурак дураком! Лес отдал. Запонки проиграл. Ну кому же нужен такой болван… Ей – нужен, думаете? Вряд ли… Я же даже не стрелялся! – Дуэли вредны для сердца, – покачал головой Дмитрий Тимурович. – Даже Арсений стрелялся! Элен, ты знала? – Антон повернулся к сестре с круглыми то ли от шока, то ли от восхищения глазами. Она-то знала, но от повторного впечатления ее это не спасло: – Да вы же стрелялись, Боже правый! – и Елена едва не застонала от отчаяния неизвестного происхождения. – Элен… – вклинился Арсений Сергеевич, который как раз и стрелялся. – Ах, оставьте! – воскликнула Елена. – Антон! – внезапно рявкнул Дмитрий Темурович, заглушив все и вся, затем похлопал глазами и добавил нежнее, даже голос дрогнул: – Антоша… Да ты не дурак. Ты просто... ну, несобранный. Я вот тоже в твои годы... А матушка ваша меня терпела. И любила. А теперь... – его голос перешел в шепот. – Теперь я один-одинешенек. И вы, птенцы мои, единственная отрада! Антоша!.. Эленочка!.. Дмитрий Темурович уткнулся лицом в салфетку и всхлипнул. Антон потянулся через стол и осторожно похлопал его по плечу. – Дядя, ну что вы... Мы вас тоже... очень... Елена, чувствуя, как стены сознания становятся ватными, уже не пыталась уцепиться, что называется, за себя саму. Да и Бейнарович под руку приговаривал «Продолжайте, не сдерживайтесь. Подавленные эмоции – главный источник невроза…» Она ощущала, как по щекам текут слезы, и не могла понять – от чего именно. От жалости к дяде? От щемящего чувства единения с родными? Оттого, что Арсений Сергеевич сидит напротив и смотрит на нее своими невыносимыми глазами (как чистейший горный ручей по весне)? Елена глядела в ответ, и хоть очертания окружения расплывались нещадно, нутро рвалось на волю, и все те трогательные измышления близ пруда часами ранее просились быть озвученными. Елена и озвучила: – Я скучала, я так скучала! В этом Париже – все чужое, не то все, даже русская речь звучит притворно! Так тихо там было, м-м… Душе! Душе моей было так тихо! И я думала и думала – об Антоше, о вас, дядя, и о вас, граф… – Елена постаралась вложить все свои сердечные муки во взгляд, но результат был неисповедим – Арсений Сергеевич по-прежнему был тверже камня, а Еленино зрение заволокла влажная пелена. – Я так счастлива, что наконец-то освободилась… Она не договорила, потому что слезы хлынули с новой силой. Бейнарович звучал на периферии сознания – кажется, с пущим жаром и лихорадочной скоростью делал свои пометки в блокноте, бормоча: «Потрясающе... вытесненный аффект... замещение объекта...». – Так, – как гром средь ясного неба раздался голос Арсения Сергеевича. Елена, увлекшаяся душевными терзаниями, не сразу его узнала – так долго граф молчал. Он поднялся, отодвинув стул. – Это зашло слишком далеко. Елена Андревна, пойдемте. – Куда? – всхлипнула она. – Куда угодно. Подальше от от этого... – Елене показалось, что Арсений Сергеевич выразительно и, может быть, слегка брезгливо указал подбородком на Бейнаровича, – ...экспериментатора. – Как же я уйду, – удивилась Елена и даже немножко успокоилась. – В прошлый раз когда я вот так ушла, глава моего рода профукал семейный лес, а достопочтенный дядюшка и глазом не моргнул… – тут она ненадолго задумалась и решила добавить: – Прошу прощения за выражение, вылетело совершенно случайно. – Я вынужден настаивать. – Я тоже вынуждена настаивать! И вообще! – тут Елена вполне могла взвизгнуть, но анналы памяти достоверно не подскажут. – Вы, граф, очень нелестно отзываетесь о моем… о нашем… о госте этого дома! Василий Александрович – он же… светило, как же вы не чувствуете! Глашка-а, неси еще чаю! И на радостях от собственной затеи Елена подскочила на ноги. Так казалось Елене, а вернее было бы сказать, что она попыталась подняться, но мир накренился. Ноги стали ватными, а пол внезапно поплыл навстречу. Она услышала, как опрокинулся стул, и в следующее мгновение оказалась в невесомости. При ближайшем рассмотрении, Елена оказалась в Арсения Сергеевича руках. Он подхватил ее легко, почти без усилий, но лицо его было напряжено до предела. Весь интерес к чаю Елена растеряла. – Прошу прощения, – и вновь его голос – звучал, звучал, звучал… Звучал, кстати, довольно резко и четко, грубым контрастом с общей аурой веселья. – Княгине нужен покой. Надо бы напомнить, что никакой княгине никакой покой не нужен, но у Арсения Сергеевича были теплые и крепкие ладони, они надежно держали стан, так ловко ложились на каждое Еленино ребрышко и под колени (слава Господу, укрытые юбкой). В такой занимательной конфигурации они двинулись в дом. И вот лишь пару часов назад Елена размышляла, что расстояние между ними совершенно не преодолимо даже в непосредственной близости друг к другу, как вдруг судьба подносит в руки такое чудесное стечение обстоятельств. Хотя пока что в руках была Елена, при этом – в мужских и чужих, даже не Антоновых, и проблеск здравомыслия заставил ее широко раскрыть глаза и невразумительно дернуться. – Елена Андревна, я вас так не донесу, – мгновенно среагировал Арсений Сергеевич, и каждое его слово передалось Елениному телу вибрацией. Но Елена уже здравомыслие нащупала, а также смутно припомнила о чести и достоинстве. – Я вполне способна передвигаться самостоятельно, ваше сиятельство, – взбрыкнула она снова, хотя без особого энтузиазма. – Желаете, чтобы я вас опустил на пол? Откровенно говоря, Елена не желала. Но куда уж отступать. – Желаю, – буркнула она. – Извольте, – пол под ее ногами шатался куда в меньшей степени, то ли морок сходил, то ли Арсений Сергеевич своей участливой поддержкой сохранял Еленин баланс. – Будьте осторожны, тут ступеньки. – Вижу я, что тут ступеньки, – проворчала Елена. – Мой дом, мои ступеньки. Или вы считаете, граф, что я совсем позабыла малую родину? А вот ни в коем разе!.. Елена споткнулась на первой же ступеньке. Арсений Сергеевич с олимпийским спокойствием вернул Еленино положение в невесомость. Елена больше не протестовала. Запах одеколона, сукна и чего-то неуловимого, похожего на дымок самовара на шишках, ударил в ноздри, и стало понятно: не-ет, никуда морок не ушел, только сильнее окутал, залез в сознание дурманом, путал, путал, путал… И пусть! – Мой лес, – горько вздохнула Елена, когда Арсений Сергеевич ступил на второй этаж. – Мой любимый лес. Мои бедные, бедные зайцы… – Вы же их стреляете одного за другим, – подметил граф. – Не всех же, – совсем расстроилась Елена. – А там же еще орешник… И грибное место, знаете, в десяти минутах ходьбы по самой… по самой кромке. Он все это отдал! – Мещанину, – подсказал Арсений Сергеевич и, изловчившись, толкнул дверь в комнату. – Да-да, гадкому мещанину! – Он больше не видится вам светилом? – Ну, – Елена малоосознанно оглянулась по сторонам – интерьер был знаком, комната – Еленина. Посторонний… господин в Елениной комнате, стыд и срам, стыд и срам… – В некотором роде он может и светило. Мне, знаете, после его… вмешательства так легко дышать… Я дышу, Арсений Сергеевич, дышу свободно!.. Впрочем, какой же Арсений Сергеевич посторонний? Только очень знакомый Елене Арсений Сергеевич мог так осторожно уложить ее ватное тельце на кровать и тут же отступить на пару шагов, будто внезапно вспомнив о допустимой дистанции. Жаль, подумала Елена, ужасно благородный человек. – Я распоряжусь, чтобы вам принесли воды. – Нет-нет, – взмолилась она, неуклюже переворачиваясь на бок и опираясь локтем на одеяло. Сощурилась – силуэты расплывались. – Не надо воды. Посидите. Я боюсь, что если вы уйдете, мне приснится что-нибудь ужасное. Бейнарович. С его блокнотом. Или Антон, читающий стихи. – Боюсь, это далеко за рамками приличий, – заметил Арсений Сергеевич. И подвинул к кровати стул, оставшись, впрочем, ровно настолько далеко, чтобы хоть немного соблюсти упомянутые приличия, и ровно настолько близко, чтобы Елена могла разглядеть его лицо даже в полутьме. Луна, дура, светила ему прямо в профиль. Художники бы удавились. Елена с досадой закатила глаза и едва не канула в дрему. Пришлось с усилием моргнуть и повести плечами. – А то, что вы тащили меня на руках через весь дом, прилично? – вяло отбилась она. – То было спасение утопающей. – Я не тонула. – Это с какой стороны взглянуть. Кстати, – он вытащил из кармана смятый пакетик и покрутил в пальцах, – я прихватил образец этого чудесного сбора. На всякий случай. – На какой такой случай? – Например, чтобы знать, от чего именно вы завтра будете мучиться головной болью. – А я, кажется, уже. Ну зачем же я эту дрянь пила! – простонала Елена и горестно уткнулась носом в ладонь. – Затем, что вам свойственно упрямство, – спокойно ответил Арсений. – Вы же не могли позволить Бейнаровичу подумать, что брезгуете его гостеприимством. – О, я им брезгую. Я им очень брезгую. Я брезгую им настолько, что готова была вылить этот чай в герань. – Почему же не вылили? – Герань жалко, – вздохнула Елена, и Арсений Сергеевич вдруг улыбнулся – той самой настоящей улыбкой, которую Елена видела так редко и которая всегда заставляла ее сердце пропускать удар. Даже сейчас, в полубредовом состоянии, она это заметила и, воодушевившись, попыталась сесть ровнее, но тело слушалось плохо. Получилось скорее полулежачее положение с жалобной опорой на подушку. – Расскажите что-нибудь, – попросила Елена. Голос звучал капризно, она и сама это слышала, но ничего не могла поделать. – Ну, чтобы я уснула. Вы же замечательный рассказчик. – О чем же вам рассказать? – вздохнул Арсений Сергеевич со всем смирением. – О чем пожелаете. О дуэли, например. О той… даме. О том, почему же не женились… – Я же объяснял: недоразумение. – И часто вы попадаете в такие недоразумения? Арсений Сергеевич помолчал, глядя в окно. Луна подсвечивала его скулу, нос, край губ. Елена смотрела и думала: снится. Ей точно все это снится. – Редко, – сказал он наконец. – Но когда попадаю, то основательно. Елена тем временем смирилась со своим незавидным положением и устроилась поудобнее: подложила ладонь под щеку и поджала колени. Стало уютно, совсем как в детстве – точно так же, в этой же самой кровати Елена после бани перед сном складывалась в комочек, утыкалась лицом в ладошку, вдыхала запах собственной горячей, надушенной полынью кожи и смотрела в окно, на темные деревья, редкие черные рогатки птиц и на синее, иногда усыпанное звездами небо. Сейчас окно заслонял Арсений Сергеевич. Елена прикрыла глаза. – А за меня бы вы стрелялись? – Если бы кто-то посмел посягнуть на вашу честь – разумеется. – Взаправду? – А что же вы так удивляетесь? У меня бы не осталось выбора, – хихикнул Арсений Сергеевич. – Антон не умеет держать в руках пистолет. – Отвратительный пацифизм, – пробормотала Елена. – Очень удачно, что я благочестивая вдова. Никаких вам… угроз для репутации. На этот раз ответа не последовало, и она с трудом разлепила глаза. А вдруг он исчез? Веки были тяжелыми-тяжелыми, нос уже привык дышать размеренно, ровно как перед тем, когда вот-вот провалишься в сон. Арсений Сергеевич в полутемной комнате в свете этой чертовой луны, закинувший ногу на ногу и уложивший пальцы на колено, казался плодом воображения. Тем более, он был без трости. А это нонсенс. И пусть. Пусть, пусть Елена думает, что Арсений Сергеевич сидел рядом и словно бы стерег ее покой. Так хотелось в это верить! Может же Елена хоть раз... Хоть один раз... Хоть разочек!.. Хоть на этот вечер представить... В уплывающее сознание, точно внемля Елениным мыслям, вновь пробился его голос: – Вы удивительно держитесь. – Простите? – промямлила Елена, потому что благородная особа обязана поддержать светскую беседу в любых жизненных обстоятельствах. – Я поражен тем, как стойко вы переносите утрату. – М-м, – она постаралась подобрать наиболее безопасный ответ. – Благодарю. – И не горюете, – констатировал с непонятной интонацией Арсений Сергеевич, и будь Елена в добром здравии и трезвой памяти, обязательно бы возмутилась. Но в сию минуту она лишь поворочалась и пробормотала: – Горюю, очень горюю. Я в трауре. Ленточки, затворничество… Ах, мой лес, мой бедный, бедный лес... Арсений Сергеевич, кажется, сказал что-то в ответ, но Елена не расслышала. Кровать стала мягче облаков. Сон навалился тяжелой волной, но последнее, что она запомнила перед тем, как погрязнуть в темноте – это его глаза. И его голос. И мягко надвинутое на плечи одеяло. Внизу, на веранде, пока перепуганная Глашка убирала со стола и едва слышно позвякивала посудой, Дмитрий Темурович, уснув, храпел, укрытый газетой «Новое время», Антон, сидя на полу, убедительно объяснял ему все различия графини Кузнецовой и древнегреческой богини (отличий, по мнению Антона, не было), а Бейнарович с горящими глазами исписывал страницы блокнота, бормоча об аффективной цепной реакции и необходимости проб чая. Арсений Сергеевич мещанина выпроводил без длительных церемоний. А затем устроился на веранде и закурил.

***

Утро встретило Воронежское имение серым, неприятным светом. Голова была тяжелой, мысли путались, а в висках стучало так, будто там бесновался помянутый давеча раздраженный дятел, причем не с терапевтическим ритмом, а с явно агрессивными намерениями. Елена приподнялась на локте, оглядела комнату – все было на своих местах, кроме, пожалуй, собственной ясности сознания. Вспоминались лишь обрывки канунного вечера: Бейнарович с его «композицией», Дмитрий Темурович, утирающий слезы, Антон, декламирующий что-то про графиню Кузнецову... И Арсений Сергеевич. Его лицо в лунном свете и слова, которых Елена не могла разобрать. – Черт бы побрал этого мещанина с его травками, – посетовала она, опуская ноги с кровати. В гостиной ее уже ждали. Картина открылась душераздирающая: Дмитрий Темурович сидел в кресле с мокрым полотенцем на лбу, являя и позой, и лицом человека, пережившего личное Ватерлоо. Антон полулежал на диване, уставившись в потолок невидящими глазами. Арсений Сергеевич, единственный из всех, выглядел бодро и даже успел побриться – восседал с газетой и чашкой кофе. И слава Господу, от мыслей о чае Елену передернуло. – Явилась, – простонал Дмитрий Темурович, не открывая глаз. – Ты хоть помнишь, что вчера несла? – Доброе утро, – насторожилась Елена. – А что я несла? – Ты… – Дмитрий Темурович приподнял полотенце, чтобы бросить на нее уничтожающий взгляд. Что-то прикинул и вяло махнул рукой: – Бред несла, в общем. Аж вспоминать тошно. Видела бы тебя твоя мать. – Да, видела бы тебя наша мать, – подал жалобный голос Антон, и Елена даже ему посочувствовала. – По хорошему счету мне стоит вступиться за твою честь, но давай повременим. Не обессудь. – А что с моей честью? – полюбопытствовала Елена, присев в кресло. Мышцы заныли, в голове что-то неприветливо стукнуло, пришлось приложить ладонь ко лбу. Воспоминание будто бы скользнуло мимо, но Елена поленилась хватать его за хвост. – Я, право, глядел, как Арсений тебя куда-то понес, но, увы, ничего не смог сделать. Впрочем, – Антон пошевелился, видимо, на пробу, но поморщился и оставил попытки. – Арсений и так нам почти родня. Правда, дядя? – Через мой труп, – откликнулся тот, из чего Елена сделала вывод, что настроение у дядюшки настолько же скверно, насколько и самочувствие. – Не преувеличивайте, – спокойно вмешался Арсений Сергеевич, откладывая газету. – Елена Андревна была не в состоянии самостоятельно передвигаться. Вы, господа, кстати говоря, тоже. Потому я взял на себя смелость проводить ее светлость до комнаты. И вернулся обратно. – И только? – зачем-то уточнила Елена. – Именно так, – кивнул Арсений Сергеевич с абсолютно непроницаемым лицом. – Поначалу вы были веселы, затем – грустны, а после быстро уснули. Остаток вечера я провел внизу, пока Дмитрий Темурович не пробудился и не зарыдал мне в жилетку. Ничего примечательного. Дмитрий Темурович кашлянул и всхлипнул одновременно. – Не нарывайтесь, граф, – тем не менее просипел он с некоторой долей (очень вялой) угрозы. – Я излагал мысли в той форме, в какой... Возможно, эмоционировал. Не больше. Елена закрыла глаза. Голова болела еще сильнее. – То есть вчера был полный... – она запнулась, подбирая слово так, чтобы не приносить извинения за очередное «вылетевшее случайно», – ...цирк? – Хуже, – простонал Антон. – Я, кажется, сочинил стихотворение. – Ты часто сочинительствуешь, – напомнила Елена. – Но обычно я не читаю вслух. И не о любви. А вчера читал... И плакал. – Я тоже плакал, – добавил Дмитрий Темурович, но с каким же достоинством. – Но мои слезы были вызваны высокими чувствами. – Ваши слезы, дядя, были вызваны травяным сбором Бейнаровича, – отрезала Елена. – И мои тоже. И Антоновы, м-м… стихи. И, подозреваю, если бы Арсений Сергеевич не побрезговал этим чаем, он бы тоже сейчас валялся с мокрым полотенцем на лбу. – Я не пью сомнительные напитки от подозрительных личностей, – заметил Арсений. – Это правило я вынес еще из дипломатической службы. – Вы служили в дипломатии? – удивилась Елена. – Я много где служил, – уклонился он. – Но сейчас речь не обо мне, а о том, что наш уважаемый сосед, кажется, решил провести над нами эксперимент. И если господам не терпится стреляться – кандидат у нас прямо за забором. В этот момент в гостиную вошел лакей с серебряным подносом. На подносе лежало письмо – аккуратный конверт с печатью без герба, от которой у Елены задергался глаз. – От Василия Александровича Бейнаровича, – доложил лакей. – Просил передать с утра, как только изволите проснуться. – Я еще не изволила, – процедила Елена, но конверт взяла. Письмо было кратким, но выразительным: «Дражайшая княгиня Елена Андреевна, глубокоуважаемый князь Дмитрий Темурович, любезный князь Антон Андреевич и многоуважаемый граф Арсений Сергеевич! Вчерашний вечер, надеюсь, оставил у вас столь же приятные воспоминания, как и у меня. Наблюдение за вашей семьей в неформальной обстановке доставило мне истинное научное наслаждение. Позвольте пригласить вас на сегодняшнюю охоту в лесу, который, как вы знаете, находится в моем временном пользовании. Уверен, совместное времяпрепровождение на свежем воздухе пойдет нам всем на пользу после вчерашних откровений. Дичь обещает быть богатой. Беру на себя смелость утверждать, что лес знаю теперь не хуже вашего покойного батюшки, княгиня. С неизменным почтением, В.А. Бейнарович» Елена дочитала вслух. Повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Дмитрия Темуровича и скрипом дивана, на котором Антон отважно пытался сесть ровно. – Он издевается, – констатировала Елена. – Он нас опоил какой-то дрянью, а теперь приглашает на охоту. В мой лес! Который он арендует. И пишет, что знает его лучше моего отца. – Я его убью, – спокойно сказал Дмитрий Темурович, снимая полотенце с головы. Глаза его горели нехорошим огнем. – Я, конечно, уже не молод, но ружье, поверьте, держу крепко. – Дядя-я! – заныл Антон. – Вы не можете застрелить человека только за то, что он дурной сосед. – Могу, – отрезал Дмитрий Темурович. – Имею право. Как дворянин, – Елена в этом сомневалась. – Ох, Господи, голова раскалывается, – выдохнул он, поднимаясь на ноги и оправляя ворот рубашки. – Но это ничего не меняет. Едем на охоту. – Мы едем на охоту? – скорбно переспросил Антон. – Мы едем на охоту, – подтвердила Елена с непонятно откуда взявшейся решимостью. Арсений Сергеевич выгнул бровь, но ничего не сказал. Только перевел оценивающий взгляд с Елены на ружье, стоящее в углу, и обратно. Лес встретил их сыростью и запахом прелой листвы. Осень здесь вступила в свои права преждевременно, и хотя день выдался солнечным, под ногами хлюпало, а ветки цеплялись за одежду с настойчивостью бесстыжих корреспондентов после знаменитого Антонова визита в резиденцию графа Матвиенко на Рождество. Елена шла впереди, сжимая ружье почти до треска. Следом, тяжело дыша, тащился Дмитрий Темурович, то и дело проклиная Бейнаровича, травы, молодость, старость и российские дороги в произвольном порядке. Антон плелся сзади с мученической физиономией. Арсений Сергеевич замыкал шествие, безупречный даже в охотничьем костюме, с тростью, которую он, разумеется, прихватил и сюда – как говорится, мало ли что. Бейнарович поджидал их на опушке. Выглядел он вполне отдохнувшим – видимо, его травы на него самого не действовали, или он предусмотрительно пил простой чай. – Княгиня! – воскликнул он, завидев Елену. – Как ваше самочувствие? Признаюсь, я вчера несколько увлекся композицией... Надеюсь, она не доставила вам неудобств? – Ни малейших, – холодно ответила Елена. – Я прекрасно спала. И ничего не помню. – Ах, как жаль, – Бейнарович вздохнул с неподдельным сожалением. – А вы так интересно рассказывали о ваших парижских переживаниях. И о… – он кивнул в сторону Арсения Сергеевича. – Очень, очень ценный материал. Арсений Сергеевич сделал вид, что рассматривает крону дуба. Елена почувствовала, как вспыхнули щеки. – Я бы попросила вас, – начала она, но Бейнарович уже махнул рукой: – Профессиональная тайна, княгиня, профессиональная тайна. Ни одна запись не покинет моего кабинета. А теперь – прошу! Дичь ждет. Охота началась вязко и неудачно. Дичь, словно чувствуя всеобщее напряжение, попряталась. Кроме того, Дмитрий Темурович палил по кустам с таким ожесточением, что распугал всех окрестных зайцев. Антон промазал по утке, которая нагло пролетела прямо над его головой, и ужасно этому радовался. Арсений Сергеевич вообще не стрелял – просто шел рядом с Еленой, изредка поглядывая на нее с выражением, которое невозможно было расшифровать. – Вы сегодня молчаливы, граф, – заметила Елена, когда они немного отстали от остальных. – А я в принципе неразговорчив, Елена Андревна, – справедливо заметил Арсений Сергеевич. – Вчера вы были разговорчивее. – Вы думаете? И что же я говорил? Елена выругалась про себя – ничего она не помнила. Честно говоря, она пыталась графа подловить. Граф, как известно всем, кто в достаточной мере с ним знаком, не подлавливался, когда не желал быть подловленным. – Помнится смутно, – процедила Елена. – Последствия вчерашней чайной композиции, – это прозвучало вроде бы участливо. Может быть, с долей сочувствия. – Хотя надо отдать вам должное, вчера вы были весьма расположены к беседе, – ах нет, показалось – в тоне сквозила ирония. Кусты шевельнулись. Елена фыркнула в Арсения Сергеевича адрес, вскинула ружье, прицелилась и досадливо вздохнула – добыча ускакала. – Поверить не могу, что Бейнарович стал вхож в дом, – сказала Елена кустам. – Добрососедские отношения – важная вещь. – Вы можете хоть раз не говорить штампами? – Могу. Вчера как раз практиковал. – Экий вы шутник, Арсений Сергеевич. – Я рад вас радовать, Елена Андревна. Что до Бейнаровича – вхож в дом он стал с вашего молчаливого согласия, – тут Елена поморщилась, потому что Арсений Сергеевич был прав, а признавать это Елена не намеревалась. – Но то, что он себе позволил вчера... это выходит за все мыслимые рамки. – Выходит, – согласилась Елена. – И что вы предлагаете с этим делать? Арсений помолчал, глядя куда-то в сторону, где периодически ухало ружье Дмитрия Темуровича. Казалось, тот палил во все стороны без разбора. – Стреляться? – предположил он наконец меланхолично. – Да Бог с вами, – отмахнулась Елена. – Дворянин с мещанином? Век не отмоетесь. – А больше вариантов и нет, Элен. К сожалению. Лес арендован по всем правилам. Чай... Ну что чай? Скажете – опоил? А он скажет – лечил. У него, видите ли, научный интерес. Призвание. Чай, мол, успокоительный. И ведь многие поддержат. Я уж молчу о том, что этот мерзавец все конспектировал. Елена замедлилась, а потом и вовсе остановилась. Настроение было прескверное. Лесная благодать не то что не освежала, но только бередила нервы пуще прежнего – тем, например, что лес больше не Еленин. Как назло, еще и ни одного зайца под руку не подвернулось. Весь пыл Елена решила излить на ближнего: – Вы меня раздражаете, граф. – Искренне сожалею, – поклонился он. – Приношу свои извинения за то, что мое общество вызывает у вас столь бурные чувства. М-да. Если б вы, достопочтенный граф, только знали. – Чувства у меня сейчас вызывает отсутствие вина в имении, – отрезала Елена. – И вообще, где все? Они оглянулись. Дмитрий Темурович и Антон действительно куда-то запропастились, зато из-за деревьев показался ненаглядный Бейнарович. Он приближался, точно довольный кот, который только что позавтракал канарейкой. У Елены дернулся глаз. – Ах, наконец-то я вас разыскал! – воскликнул он. – Вы знаете, княгиня, этот лес просто великолепен. Я тут каждое дерево изучил. Каждую тропинку. Чувствую себя почти хозяином. – Тем не менее вы арендатор, – напомнила Елена и взвесила ружье в руке. – Формально – да. Но, когда пользуешься чем-то долго, начинаешь относиться к этому как к своему собственному. Психологический феномен, между прочим. – Замечательно, – оценила Елена. – А знаете, что еще мне кажется замечательным? То, что документ об аренде до сих пор существует. Бейнарович хмыкнул и похлопал себя по внутреннему карману охотничьей куртки. – О, этот документ всегда со мной. Ближе к телу, как говорится. Чтобы не потерять. И чтобы не выкрали, – он многозначительно посмотрел на Елену. – Мало ли какие мысли могут прийти в голову расстроенной женщине. Елена медленно улыбнулась. Арсений Сергеевич, наблюдавший за этой сценой, вдруг нахмурился и сделал шаг вперед. – Елена Андревна, – начал он, но Елена его остановила жестом. – Василий Александрович, – сказала она мягко, почти ласково. – А позвольте спросить, что вы будете делать, если я сейчас просто попрошу вас отдать этот лес обратно? Бейнарович рассмеялся смехом гадкого мещанина. – Княгиня, вы очаровательны. Но договор есть договор. Юридический документ. Вы же образованная женщина, должны понимать. – Понимаю, – кивнула Елена. И подняла ружье. Бейнарович очень сильно удивился. – Что это вы делаете? – спросил он, замерев на месте. Смех (хочется верить, теперь истерический) застрял у него в горле. – Целюсь, – терпеливо объяснила Елена. – В вас. – Вы не посмеете! – Не посмею? Арсений Сергеевич приблизился и даже поднял ладонь в предупреждающем жесте. Но под руку лезть не рисковал. Арсений Сергеевич в принципе был одним из самых разумных людей, каких Елена встречала на своем разнообразном жизненном пути. – Елена Андревна, – тихо сказал он. – Прежде чем… что-нибудь делать, подумайте. – О, могу заверить – я подумала, – ответила она, не опуская ружья. – И пришла к выводу, что лес мне дороже, чем добрые отношения с соседом. Лес-то, понимаете ли, один, а соседей у меня много. – Я требую!.. – начал было Бейнарович со слабоумным запалом, но осекся под ее взглядом. В этот момент из кустов вывалились Дмитрий Темурович и Антон. Оба хмурые и без единой добычи. Увидев открывшуюся картину, они замерли в невразумительных боевых стойках. – Элен! – воскликнул Антон. – Ты что вытворяешь?! Елена, всецело занятая мещанином на мушке ружья, не ответила. И была очень благодарна Дмитрию Темуровичу, который, как ни удивительно, не бросился ее останавливать. Он внимательно посмотрел на Бейнаровича, на Елену, на ружье и сказал: – А что, вполне. – Дядя! – возопил Антон. – Он нас опоил! – огрызнулся Дмитрий Темурович. – Он лес своровал! Ходит тут, улыбается! Я бы в него еще вчера пальнул, если бы не эта глупейшая слабость. Бейнарович переводил взгляд с одного на другого. Лицо его покрылось испариной. – Вы все с ума сошли, – пролепетал он. – Это же... Это же убийство! – Пока нет, – поправила Елена. – Что бы вы там себе ни напридумывали… княгиня, – последнее было буквальнейшим образом выплюнуто, на что Елена только склонила голову набок и прищурила один глаз (для меткости). – Ваш психотип не предполагает!.. Вы! Вы… Да вы не способны убить человека! – Считаете? – удивилась Елена. – Не способны! – уже увереннее повторил Бейнарович. – Я изучил вас вчера! Вы – истероидный тип с элементами меланхолии! Вы можете, я не знаю, биться в слезах, падать в обморок и иногда – кричать… Но убить! Исключено! Дмитрий Темурович и Антон переглянулись. Дядюшка почесал бровь: – Не хочу вносить дополнительную смуту, но Елена Андревна у нас женщина с характером. – Она в детстве в меня из рогатки стреляла, – подхватил Антон, хотя лицо его все равно полнилось паникой. – Метко, между прочим. Арсений Сергеевич молчал. А так как Арсений Сергеевич молчал, Елене приходилось следить за ним краем глаза. И вот что Еленин край глаза заприметил – граф глядел непонятнейшим образом, так, будто видел Елену впервые. С любопытством? С настороженностью? Ну не с подозрением же? Откуда могло взяться подозрение? Или все же… – Граф! – взмолился Бейнарович. – Вы же разумный человек! Скажите им! Арсений Сергеевич выдержал паузу, как он умел это делать в самых сложных ситуациях. Многозначительную и глубокую. А затем изрек: – Вы просите защитить вас от женщины с ружьем? – на утвердительный скулеж только развел руками: – К сожалению, я дипломат, а не охранное отделение. Елена между тем взвела курок. Щелчок прозвучал в тишине леса оглушительно. – Последний раз предлагаю, – сказала она. – Лес отдай. Бейнарович затравленно оглянулся. Дмитрий Темурович смотрел на него с мрачным удовлетворением. Антон – с сочувствием, но без намерения вмешиваться. Арсений Сергеевич, как всегда, тряс своей тростью и не менялся в лице. – Не выстрелите, – прошептал Бейнарович. – Не посмеете. Елена выстрелила. Грохот разорвал тишину. Бейнарович взвизгнул и присел, закрыв голову руками. Пуля прошла в сантиметре от его уха и врезалась в ствол дерева за его спиной. А заодно – срезала зайца, который, к его же несчастью, выглянул из-за куста именно в этот момент. Заяц дернулся и затих. Наступила мертвая тишина. Все смотрели на зайца. Заяц смотрел в вечность. – Промазала, – сказала Елена. Бейнарович медленно поднялся, ощупал себя, убедился, что цел, и уставился на нее с ужасом. – Вы... вы... – заикаясь, мямлил он. – Вы чуть не убили меня! – Ну, обошлось же, – на выдохе проговорила Елена, стараясь, чтобы голос ее звучал спокойнее морского штиля. На деле же ее потряхивало. Мещанин судорожно засипел, запустил руку во внутренний карман, вытащил смятый документ и, не глядя, сунул его Елене. – Забирайте, – прохрипел он. – Забирайте свой проклятый лес. И провались он пропадом! И вы все провалитесь! И ваши нервы! И ваша охота! – Он перевел дыхание и добавил с чувством: – Никогда. Ни за что. Больше не свяжусь с вашей семейкой. Вы все сумасшедшие. Клинический случай. Мне за вас даже браться страшно. Лечитесь сами. У кого угодно. Хоть у знахарей. Хоть у коновалов. Но не у меня. Никогда. Он развернулся и почти побежал прочь, ломая кусты и не разбирая дороги. Елена посмотрела на документ в своих руках. Потом на зайца. Потом на Арсения Сергеевича. А вот Арсений Сергеевич смотрел на Елену. В его взгляде было нечто, отчего у Елены перехватило дыхание. – Елена Андревна, – сказал он наконец, и голос его звучал непривычно глухо. А глаза – они блестели как те самые звезды, которые Елена любила рассматривать между прогулками по саду и чтением французских романов. – Я восхищен. – Чем? – она чувствовала, как краска залила щеки. – Всем. Дмитрий Темурович тем временем подошел, забрал у Елены документ, внимательно прочитал, хмыкнул и разорвал на четыре части. Сложно описать степень удовольствия, которая отразилась на Дмитрия Темуровича лице. – Так-то лучше, – сказал он. – А зайца надо забрать. Пропадет добро. – Я не буду есть этого зайца, – заявил Антон – он был печален и бледен, участь зайца тронула тонкие струны души. Как бы снова не слег с хандрой, подумала Елена. – Это негуманно. Он, качая головой, бережно подобрал зайца, уложил на руках и уныло побрел к выходу из леса. Дмитрий Темурович двинулся за ним куда бодрее, чем полчаса назад забирался в чащобу. Елена и Арсений остались вдвоем. – Вы правда могли в него выстрелить? – тихо спросил Арсений Сергеевич. И ни капли не смутился под Елениным долгим, задумчивым взглядом. – Я целилась в дерево, – не моргнув ответила Елена. – Но он же не знал. – Ну разумеется. В дерево, – он наметил вежливую улыбку одними губами, глаза же смотрели в упор без доли веселья. – Вернемся к завтраку? Утро было долгим. Он подал ей руку. Она ухватилась за его локоть. И они двинулись к выходу из леса, молча, но в ногу. Арсений Сергеевич помахивал тростью, Елена – ружьем.