Глава пятая. Мать-волчица

      

Мать-волчица

             Время подходило к вечеру. Солнце уже начало закатываться за горизонт, раскрашивая небесное полотно своими яркими красками. На севере закаты самые красивые, сочные, яркие, словно какой-то невидимый художник малюет на своём холсте красными, розовыми и оранжевыми красками. Ветер слегка гулял в соснах, наполняя воздух приятным свежим запахом, а легкий холодок сумерек уже проскользнул по коже Моррвены, которая копошилась в своих посадках. Что-то подрезала, что-то срывала и складывала в корзину. Она быстро закончила, возвращаясь обратно в дом. Спустившись в кабинет, чародейка разложила на стол растения, принимаясь их разбирать. Шалфей отдельно, тимьян отдельно, омелу отдельно — все должно лежать строго на своих местах. Поместив в небольшие баночки каждое растение, она залила что-то кипятком, а что-то спиртом, плотно закрыла и разложила на пустующих полках стеллажа. Вернувшись за стол, она взяла пергамент и перо, принялась что-то писать, не отрывая головы. Геральт, немного отдохнувший, бодро зашел к ней в кабинет. Он снял доспех, оставив только штаны и льняную рубаху, которая не выглядела свежей.              — Отдохнул? — спросила чародейка, не поднимая взгляда.              — Да. А ты чем занималась?              — Работала. Столько дел накопилось, пока бегала с вами туда-сюда. Скоро осень, люди начнут болеть, нужно подготовиться к сезону простуд.              — Ты так заботишься о них, почему? Потому что живешь на земле Ингвара и обязана ему? — заинтересованно спросил ведьмак, обхаживая стеллажи Моррвены.              — Нет, просто иногда хочется быть полезной для кого-то. Это не тягость, не бремя, а просто чувство необходимости. Здесь живут хорошие люди, поверь, мне есть с чем сравнить, поэтому для меня забота о них мое искреннее желание. — Она отложила перо, — они, конечно, не все отзываются обо мне лестно — кто находит большую любовь к отродьям? — однако, для меня не это главное. Может быть, это такое самопожертвование, сидеть в глуши и помогать простывшим крестьянам, но я чувствую себя лучше, чем тогда, когда я была в авангарде политических игр со всеми остальными. Как это называется? Остепениться?              — Впервые вижу чародейку, которая хочет помогать простым смертным за просто так. Действительно, крайне необычно.              — Ничего не остается в статике долго, ибо если оно в статике, оно вынуждено умереть. Адаптивность вещь такая, иначе не получается.       — Ты изменилась, потому что пережила смерть Йеннифер? — спросил Геральт в лоб. Ему хотелось говорить об этом, он хотел знать чувства, которые испытывает Моррвена по сей день, ему этого хотелось, потому что теперь он знал — он не одинок в своей печали. И, наверное, ему было необходимо разделить это с кем-то, спустя столько времени.              — Да. Это оставило неизгладимый след, такой никогда незатягивающийся шрам, который кровит и гноится каждый раз, когда я остаюсь со своими мыслями наедине. Подразумеваю, что у тебя также. Но ты не изменился. Ты такой же, как я тебя помню при нашем последнем разговоре в Каэр Морхене до погрома. Давно это было, кажется, что в другой жизни.              — Не в моем положении меняться. — Сказал Геральт как-то грустно. — Вернемся к делу. Пора собираться на могилу.              — Соглашусь. — Моррвена встала, прошла мимо Геральта и заглянула ему в глаза. — Портала не будет, я их тоже не люблю больше.       

***

      Сумрачный лес встретил их глухой тишиной, казалось, что они вовсе находятся в каком-то неприятном тягучем вакууме, где не единого звука не было. Не слышно было ни щебета ночных птиц, ни шорохов животных, ничего. Только хруст сухих веток под ногами. Луна затянулась тяжелыми свинцовыми облаками, не освещая путникам дороги, а лишь беспомощно пряталась за густой пеленой. Геральт шел впереди, Моррвена шагала за ним, оглядываясь по сторонам в поисках теневых помощников Варгмор. Поляна, на которой была могила, встретила их порывом ветра, хлестнув их по лицам. Присев на корточки, Геральт осмотрел заросший мхом камень, служивший аналогом надгробия, и принялся раскапывать могилу. Моррвена стояла на стреме, ожидая что-то, что могло бы им помочь или помешать в худшем случае. Холодная земля падала на траву, раскоп ведьмака углублялся, пока не показались кости. Череп был маленький, женский, с трещинами на скулах, затылке, глазницах. Насильственная смерть, было очевидно, что догадки чародейки подтверждаются с каждым разом больше и больше.       — Если это Иннгун, то действительно, её убили. Весь череп с трещинами, как будто с лестницы скинули. М-да, не лучшая смерть, совсем не лучшая…       — Теперь что, мастер-ведьмак?       — Нужно сжечь.       — Так просто, без каких-то заклинаний и всего такого?       — А ты хочешь устроить ритуал? — Геральт вопросительно посмотрел на Моррвену, подняв одну бровь.       — Не знаю! Я что, на ведьмака сильно похожа? Просто интересуюсь.       Геральт закатил глаза. Не вовремя она решила поинтересоваться ремеслом. Отложив лопату, Геральт прошептал «игни», в руке появилось небольшое пламя, которое он собирался пустить на кости, но осёкся. Его пробрал душераздирающий крик где-то совсем близко. Моррвена дернула его за локоть, он резко обернулся, увидев собирающиеся тени. Они густым черным туманом появлялись из стволов деревьев, ручья, кустов, земли, а затем принимали человеческие очертания, несся за собой густой, как смола, туман. Подходили ближе, становились в широкий хоровод вокруг мужчины и женщины, что совсем недавно ковырялись в могиле. Геральт озирался по сторонам, откуда исходил крик, но ничего не наблюдал, ничего не мог увидеть. Он поднялся, отошел от могилы, вытаскивая серебряный меч из ножен и готовясь ко встрече с неизвестным духом.       — Спрячься! — скомандовал он чародейке, которая тут же отскочила от могилы, готовься помогать ведьмаку.       Снова воцарилась мертвенная тишина, будто сама жизнь затаилась в ожидании первородного ужаса. Прямо перед ним, из клубов стелющегося по земле липкого тумана, начала обретать форму фигура. Сначала это были лишь размытые очертания, но с каждой секундой они становились четче. Нечто поднялось с ямы в земле — старой, почти сгнившей могилы, отмеченной лишь кривым камнем, которую смели потревожить незваные гости.       Это была Варгмор.       Ее облик был кошмарным сплетением женщины и зверя, леденящим душу сочетанием насильственной смерти и животной ярости. Нижняя часть тела была человеческая, но невероятно отравительная. Бледная, почти полупрозрачная кожа была испещрена темными, багровыми следами жестокости — синяками, ссадинами и страшными, никогда не заживающими ранами, сочащимися призрачной сущностью. Ноги, изуродованные и неестественно вывернутые, будто парили в сантиметре над землей, оставляя за собой след из густого черного дыма. Но там, где должна была быть голова женщины, красовалась ужасная голова волчицы. Ее шерсть была спутана грязью и запекшейся кровью, морда искажена вечной, немой яростью. Глаза, черные, залитые страшнейшей нечеловеческой яростью, смотрели на Геральта с животной ненавистью. Из оскаленной пасти, обнажавшей длинные желтые клыки, доносился лишь смердячий, пронзающий душу рык, от которого стыла кровь.                     — Пришёл, охотник, — прошелестел голос, исходящий не из волчьей пасти, а будто из самого воздуха вокруг них. — Тебя тоже убью — стольких невинных ты загубил и хочешь загубить.       Геральт, немедля, выпустил в нее знак Аард. Мощная волна силы должна была отшвырнуть призрака, но она лишь рассекла его форму, как камень рассекает воду. Варгмор даже не дрогнула, видно, что на мгновение ее это лишь позабавило. Ее беззвучный рык прозвучал прямо в сознании ведьмака, ударив по мозгам, как молотом. Геральт отшатнулся, на мгновение потеряв ориентацию. Это крошечное замешательство позволило Варгмор действовать, она рывком бросилась в сторону Геральта. Её молниеносная атака была не просто наполнена яростью, она была убийственной, разрывающей на части черными ногтями воздух. Геральт едва успел подставить клинок. От удара по его телу прокатилась волна парализующего холода, не физического, а высасывающего саму жизненную силу. Серебро жгло ее, она жалобно завопила, отступя с противным шипением, но каждый ее удар, даже отраженный, опустошал ведьмака. Она не простой дух, она совокупность страданий и боли, страха и ненависти, которые кипят в ней и выплескиваются на Геральта, заставляя его терять бдительность.       Он попытался контратаковать, резко сделав молниеносный выпад, нацеливаясь для мощного удара по уязвимой точке, которую всегда вычисляло ведьмачье чутье. Но его меч прошел сквозь нее, словно сквозь густой дым, не встретив сопротивления. В следующий миг ее когти впились ему в плечо. Боли не было — лишь пронзительное чувство чужого отчаяния, чужой невысказанной боли, хлынувшее в его разум. Он увидел вспышки — обрывки чужих воспоминаний: лицо свекра, искаженное злобой, страх, беспомощность.              — Моррвена, кости!!! — закричал ведьмак, что есть мощи, надеясь, что она успеет.              Моррвена одним прыжком припала к раскопанной могиле, заливая ее ярким синим пламенем заклинания. Она испуганно смотрела на ведьмака, который был в полной власти гипотонической Варгмор. Геральт с силой оттолкнул ее, отступая назад, все еще держа меч наготове.              — Не ты меня убьешь, ведьмак, — прозвучал в его голове голос, состоящий из шепота и воя. — Ты не можешь убить то, что уже мертво. Ты не можешь исцелить боль, которая стала сутью.              Она не стала атаковать снова. Она просто парила перед ним, и в ее волчьих глазах он вдруг увидел не звериную ненависть, а бесконечную, вселенскую усталость. Усталость от вечной ярости, от нескончаемого возмездия, которое не приносило покоя.              — Никто... не услышал... — прошелестел голос, и он стал тише, словно удаляясь.              Фигура Варгмор начала терять очертания. Ее форма медленно расплывалась, как чернильное пятно в воде. Сначала исчез оскал волчицы, затем — изувеченное тело. Геральт не победил, а она не сдалась. Она лишь отпустила его, потому что устала. Горе, которое расплодилось в ней было сильнее желания постоянной мести и стало для нее самой страшной тюрьмой, из которого не было выхода — даже для мстительного духа, настрадавшегося при жизни.              На месте, где она только что парила, осталась лишь воронка холодного тумана, которая медленно рассеялась, а тени, бывшие наблюдателями битвы, улетучились вместе с Варгмор. На могильном камне не осталось и следа, а раскопанная могилка догорала пламенем чародейки.              Геральт опустил меч, чувствуя ледяную слабость в мышцах. Это не была победа над нечистью, чудовищем, нет. Геральт прекрасно осознавал, что дух просто дала ему возможность выжить и не более того. От этого и становилось совсем пугающе на душе. И в мертвецкой пустой тишине это не ощущалось очередным триумфом ведьмака из Школы Волка, а наоборот — поражением, в котором жгучее серебро не смогло исцелить глубокие раны, оставленные на Варгмор. И Геральт, погружаясь в глубокие раздумья, убрал меч в ножны.              Чародейка аккуратно подошла к Геральту, положила руку на плечо и слегка провела рукой, поглаживая. Она не до конца поняла, почему Варгмор исчезла, но и только этого факта ей было достаточно для чувства безопасности. Хотя бы мимолетного. Геральт молчал, лишь смотрел куда-то в сосновые заросли, ощущая неприятные покалывания в конечностях. Обернувшись, он кивнул чародейке и вернулся к могиле. Пламя догорело, показав остаточный прах от костей, но кое-что привлекло взгляд Геральта. Совсем слегка, среди грязи, пыли и праха что-то поблескивало. Ведьмак поднял камень, привлёкший его внимание и, отряхнув его, показал Моррвене.              — Лунный камень, — сказала она, рассматривая камень с голубоватыми переливами, — символ преданности и любви на Скеллиге. Какая ирония. Возможно, Ингвар подарил Иннгун в знак любви.              — Я предполагаю, что следующая жертва будет Ингвар.              — Что? — Моррвена удивилась. — Почему?       — Чуйка. Бери с собой, нужно торопиться.              — Геральт… — ведьмак повернулся к ней лицом, — мне.. мне так жаль её.              — Я никогда не видел более несчастного страдальца, чем Варгмор, Моррвена. Никогда.              Ветер с силой растрепал волосы женщины, окатив ее волной мурашек по спине. Место, где Геральт только что сражался с печалью в чистом виде, стало мертвецки тягостным и отталкивающим, что ей захотелось быстрее убраться отсюда. Моррвена сосредоточилась и принялась создавать порталы, которые она не любила. Они не любили. Открывшиеся бордовые ворота разных миров осветили тьму хвойного леса. Геральт, взяв чародейку за руку, зажмурился и вступил в портал.       

***

             В каменном зале гулял пронизывающий холод, казалось, что зима пришла на Скеллиге, принося с собой морозную стужу. Некогда живой зал был наполнен людьми, разговорами, иногда смехом, но сейчас это место напоминала умерщвленный организм, серый, мрачный и холодный. Не было ни стражи, ни служанок, ни самого Ингвара. Моррвена и Геральт обошли все комнаты, недоумевая, куда все подевались. Поднимаясь по каменной лестнице, Моррвена закачалась, подперла плечом стену и остановилась. Перед ее глазами всплыли воспоминания, такие же, которые показала Геральту Варгмор, доживая последние минуты своей жизни. Она расплывчато видела силуэты, как толпа мужиков толкает женщину с ребенком на руках, их гадкий заливистый гогот, удары тела о острые каменные ступени и безразличный взгляд сгорбившегося старика, ожидающего внизу. Из ступора чужих обрывков памяти чародейку выбил Геральт, тянувшая его наверх.              — Моррвена, быстрее!! — кричал она.               Они помчались наверх так быстро, как только могли, слыша звуки борьбы и крики наверху, в последней спальне замка. Деревянная дверь была заперта, Геральт пытался ее выбить, но его силы словно испарялись на глазах, он ощутил такое же чувство при первой встрече с Варгмор, понимая, что она уже здесь. Моррвена резким движением отодвинула ведьмака, сосредоточила в руках яркое свечение, которое все увеличивалось и увеличивалось. Все вокруг заискрилось яркими частичками света, ударявшими в дверь с бешеной силой, пока она не сорвалась с тяжелых железных петель и с шумом ударилась об каменный пол, привлекая внимания к неожиданным гостям. В ночной темноте спальни луна блекло кидала свет на большую дубовую кровать, где в полупрозрачном балдахине Геральт рассмотрел несчастную Варгмор. Она была повернута к нему спиной, постель была залита темно-бордовой кровью, а по комнате разносились квакающие звуки, когда человеку перекрывают дыхание с большой силой. Она вцепилась синюшными руками в массивную шею Ингвара, душа его со всей силой, что у нее была. Он дрыгался, елозил, пытался отбиваться руками, но слабел, закатывал глаза и пускал пену изо рта.              Геральт рванулся вперед, но воздух в комнате сгустился, как вязкий и облипающий. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто он бежал по дну смоляного озера, засасываясь в самую темную бездну. Серебряный меч в его руке почернел от внезапно выступившей на клинке росы — это не кровь, а сгустки чужой многолетней ненависти.              Варгмор медленно, с похрустывающим звуком, повернула к ним свою волчью голову. Ее пасть была испачкана темной, почти черной кровью, сочащейся из ее собственных десен, кровь густо капала вниз, делая морду Варгмор еще отвратительнее. Глаза Варгмор были как две зияющие дыры, в которых была всепоглощающая холодная мгла, сотканная из горя и обиды. Из ее горла вырвался протяжный рык, наполненный отчаянной болью и нарастающая ненавистью, такой душераздирающий и пугающий, что по спине Моррвены пронеслась стая колючих мурашек, заставивших ее дернуться.       Ингвар, почувствовав присутствие людей, из последних сил вытянул руку в их направлении, прося о помощи. Его пальцы судорожно сжали окровавленную простыню, оставляя на ткани багровые подтеки. Варгмор, не отпуская хватки, впилась когтями в кожу, заходя глубоко, но недостаточно, чтобы сделать фатальный шаг. Раздался громкий крик, наполненный пронизывающей болью. Тело Ингвара перестало шевелиться, барахтаться, только едва уловимое дыхание было ощутимо для ушей ведьмака. Еще жив!       — Довольно! — крикнула Моррвена, ее руки вырисовывали магические движения, уже готовься нанести новый удар.              Но Мать-волчица была быстрее, проворнее. Она не стала уворачиваться от вспышки удара, она неестественно развернулась, извиваясь и дергаясь, как раздавленная змея, быстрым движением рванула в сторону Моррвены, протягивая к ней костяную руку с болтавшейся на ней куском гнилой плоти, которая взмыла в воздухе, описав кровавую дугу. Из уродливых черных когтей выплескивалась самая настоящая тьма — черные туманные сгустки казались сжатой ненавистью, холодными, как прикосновение смерти, и острыми, как обжигающая сталь. Они рассекли воздух молниеносно. Первый сгусток, похожий на черную молнию, прошел по касательной, сорвав с плеча Моррвены клок платья и лоскут кожи. Вспыхнула алая черта, и в воздухе брызнули горячие капли крови, пахнущие медью и жженым мясом. Чародейка вскрикнула — не столько от боли, сколько от ярости. Но второй сгусток был точным. С дичайшим остервенением он пробуравил ей бок, ниже ребра, с отвратительно болезненным звуком, словно ломались мокрые прутья. Моррвена слышала, как рвутся мышцы и трескаются кости. Её пронзила резкая вспышка боли, невыносимая и ослепляющая. Моррвена не смогла закричать, спазм сковал ее горло, и она могла лишь издать стон, задыхаясь от накатившей волны неприятных ощущений. Она отчетливо ощущала колючее чувство в венах, казалось, кровь больше не пульсирует там, а только какой-то леденящий яд скользит и сводит всё тело. Это был не просто неприятный холодок, это самый настоящий трупный холод, вкус тлена и разложения, который выжигал жизнь и магию из чародейки. Ее белые пальцы, онемев, судорожно впились в рану, пытаясь остановить черную, маслянистую субстанцию, которая уже пульсировала в ней, как второе, чужеродное сердце. Ее колени подкосились, и спальня поплыл перед глазами, залитая багровыми пятнами.              Геральт, увидев, как женщина мучительно сгибается в агонии спазма, как по ее лицу, искаженному гримасой нечеловеческой боли, стекают слезы бессилия, забыл обо всем на свете. Его собственный рык ярости и злобы заполнил комнату, увязшей в магии мстительного духа. Он рывком упал на колени, подхватывая падающее тело Моррвены, и он почувствовал, как его пальцы стали влажными — из раны сочилась липкая и ледяная субстанция Варгмор. Геральт осторожно прижимал к себе тело Моррвены, что-то говорил ей, но она не слышала. Она постепенно теряла сознание. Ведьмак рывком поднял голову, выискивая Варгмор. Мерзкая фигуры волчицы отступала вглубь комнаты. Она смотрела на Геральта глазами, полными разочарования, обиды и печали, а он на нее — полными злостью и усталостью. Она растворилась, опять, оставляя за собой лишь запах железной крови, гнилого холода и горькой полыни. Комнату вновь накрыла тишина, нарушаемая лишь сбитым дыханием Ингвара, лежавшим на залитой постели кровью и едва уловимыми всхлипами Моррвены, вцепившаяся в руку ведьмака. Никакой победы, лишь подаренное спасение за цену боли.       

***

      Геральт продолжал держать чародейку в своих руках. Ее дыхание было слабым, еле уловимым, но она продолжала бороться за жизнь, хваталась за нее, как могла. Когда она закатывала глаза, ведьмак, не зная, что делать, подносил к ее носу бутылек с краснолюдским спиртом, и агрессивный запах ненадолго приводил ее в чувства. Она слегла ослабила хватку на руке беловолосого мужчины, но не отпускала, а второй свободной рукой прижимала рану. Её бледноватые губы шевелились, она пыталась говорить заклинание, выливая блеклое свечение из ладони. Она была слаба, но достаточно сильна, чтобы попытаться выжить сегодняшней ночью. Не так она придумала свою кончину, а отказываться от своих планов она не была намерена. Геральт, слегла отодвигая ее руку, приложил свой медальон, который тут же почернел, забирая в себя часть гнилостной скверны, которую оставила Варгмор напоследок. А была ли это их последняя встреча?       Спустя какое-то время кровь из раны остановилась, но чародейку не покидало чувство, что ее магическая сила смешалась с силой проклятого духа, потому и не имеет сильного действия. В голове чародейки роились разные мысли, но самая страшная — потерять свою силу из-за этого падения. Ингвар, переполненный страхом и шоком, не издал ни слова. Он лишь хватался за свою шею, которая выглядела как полотно художника, любившего только синие и фиолетовые оттенки. Геральт сидел в углу комнаты на табуретке, сложив руки на груди и постоянно дергая ногой. Он боялся, что Варгмор наведается снова и тогда это станет их действительно последней встречей. Её невероятная сила будто с каждым разом растет и растет, не давая ни единой возможности убить её. А вдруг её нельзя убить? Ни мечем, ни огнем, совсем никак не избавиться от нее? Геральт рассуждал в тишине, никому из присутствующих болтать не хотелось, пока Моррвена не подала голос.       — Она будет продолжать, пока мы не выполним её условия. — Геральт и Ингвар смотрели на нее с непониманием.       — Поясни. — сказал ведьмак.       — Она не убивает нас, потому что хочет оставить в живых ради какой-то цели. Её цель — отмщение. Она хочет, чтобы мы отомстили вместо нее, либо же выполнили какие-то другие условия, от которых она успокоится. Она тебя хотела задушить, — она обратилась к Ингвару, — но не сделала этого. Не потому, что не успела, поверь, она бы просто повернула твою голову до щелчка. Она видит в нас инструменты, но пока сама не знает, как ими воспользоваться. Понимаете?       Ингвар молчал, в его глазах была лишь пустота и отголоски шока. Моррвена рассказала ему, кто на него напал, показала лунный камень, найденный в могиле, и тогда Ингвар залился горькими слезами. Он захлебывался в соленых слезах, шипел из-за застрявшего в горе кома, выл и падал на колени. Его объяли страх и ненависть к себе за поступки, которые он совершил, тупое неоправданное бездействие и бессилие, трусость подзаборного пса, который сразу сбежал, не сделав ничего. И тогда он понял, что у Иннгун было оправданное право убить его, предать его самой страшной смерти и уйти. Теперь, когда в голове собрались все узоры этого разбитого витража, он понял, что мужское в нем умерло несколько раз: когда он бежал, когда он не стал разбираться в тех событиях и когда не поверил рассказу Моррвены. Он не знал, что ему делать, кроме как умереть самой позорной смертью, чтобы смыть с себя свой грех. Но сейчас некогда было умирать, потому как рассвет еще не близко и нужно закончить начатое — остановить Иннгун.       Обессиленные, изувеченные, но полные надежды, они прибыли на погост, где одиноко стояла детская неизвестная могилка. Могилка маленькой Туве, которую с силой и всхлипами рыл руками её отец — Ингвар. Крошечные косточки детского скелетика, маленький поломанный черепок и небольшой лунный камень раздавили Ингвара, как сгнившее яблоко. Об собрал в охапку косточки, прижал к себе, и истерически кричал. Он дрожал, как в лихорадке, слезы были градом, застилая белой пеленой его глаза, дышать становилось трудно, но он пытался, очень пытался сдержаться, но не мог. Никогда в жизни Ингвар Медвежья Лапа не чувствовал настолько раздирающей душевной боли как сейчас, когда он прижимал хрупкие маленькие косточки Туве. Моррвена, опираясь на Геральта, отвернулась, не желая показывать слезы, а Геральт сжимал кулаки до покалывания.       Поднялся сильный ветер, пронизывающий, смрадный, тогда всем троим стало понятно, что идет Варгмор. Она появилась из густого черного тумана прямиком из могилки Туве, но в этот раз облик был ее другим. В струящихся линиях тумана она престала в облике человека, но очень изуродованного. Она была худая, вся в ранах и побоях, с запекшейся кровью и высохшей сперме, лицо и шея — сплошная россыпь синяков, а глаза — бесцветные от пролитых слез. На костяных руках она держала сверток из овчиной ткани, из которого едва было заметно, что там был ребенок. Иннгун держала Туве, не показывая ее лица. Ингвар сидел у ее ног, смотря на нее снизу вверх. Он не верил, что перед ним Иннгун, не мог понять из-за больших увечий на её некогда прекрасном лике. Ингвар упал ей в ноги, плакал, что-то бормотал, а чародейка и ведьмак ошарашенно смотрели, не зная, что будет дальше. Иннгун присела на колени, свободной рукой поглаживала его по затылку, а затем пальцем ткнула в лоб. Тогда, когда призрачный палец прошел сквозь него, Ингвар увидел последнюю ночь жизни возлюбленной и дочери. Увидел всё, во что не мог и хотел верить: как заламывали руки, раздвигали ноги, оскорбляли, били. Он увидел всё, что было для него самым потрясающим кошмаром.       — Я.. я.. я убью себя, чтобы ты простила меня, Иннгун. — Ингвар, задыхаясь, сказал.       — Твоя смерть не изменит ничего. Этого недостаточно, чтобы я нашла покой. — Иннгун говорила тихо, но серьезно. — Это место смердит смертью, страданием и болью. А когда ты умрешь, этот смрад никуда не денется. Ты не защитник этого места, не владыка, ты слепой, как и твой отец, ты выберешь сбежать, а не решить проблему. Если ты попытаешься наложить на себя руки, я убью всех, кто здесь живет. А ты будешь наблюдать из канавы, где тебя похоронят отродья, которых ты считаешь благочестивыми людьми. Твое искупление за грехи всех, кто убивал, калечил и издевался, должно быть всеобъемлющим, иначе Мертвый Ручей зальется кровью и ни одна жизнь здесь больше не появится.       — Иннгун, любовь моя.. — он заикался, — прости меня.. прости, что я ничего не сделал! Прости, меня, прости! Умоляю!        — Нет. Я прощу тебя и уйду только тогда, когда ты искупишь свою вину. И только тогда, когда я посчитаю это достойным. Я дам тебе время, чтобы ты сделал это и прервал цепь страданий. Иначе — ты знаешь, что будет. И твои друзья — чародейка и ведьмак — не помогут, а пострадают еще больше. Учти это, если для тебя их жизни важны. Моя жизнь для тебя не была важна, может, хоть их будет.       Иннгун ушла в клубах дыма, оставляя стелящийся по земле черный сгусток. Они долго стояли на могиле, переваривая все случившееся. Слова призрака Иннгун были уверенные и точные, она поставила условия, как и думала Моррвена. Ингвар, потрясенный и ошарашенный, долго не мог прийти в себя, казалось, что он до бесконечности прокручивал в голове воспоминания и страдания своей жены, полностью принимая их на себя. Он тысячекратно пожалел о своем опрометчивом поступке, но теперь он точно знал, что найдет прощение и, может быть, сможет жить спокойно. Но ему нужно время, которое Иннгун ему любезно предоставила. Гуннарссон должен действовать, осталось лишь придумать, что он будет делать. И по дороге в злосчастный Мертвый Ручей, в полной тишине молчания, в его голове уже родился план искупления.