Глава шестая. Закон Иннгун

Закон Иннгун

Закон Иннгун

      Небольшая библиотека, давно не видевшая посетителей, заливалась солнечным светом из витражного окна, разбрасывая по комнате цветных «зайчиков». Пыль от многовековых книг поднималась к высоким каменным свободам потолка и витала в воздухе, заставляя чародейку чихать и раздражаться каждый раз, когда она развертывала свитки. В центре залы, на длинном каменном столе царил творческий беспорядок: груда фолиантов, к которым не прикасались практически полстолетия, куча развернутых пергаментов, пахнущими старостью легкой сладостью чернил. На полу стопками стояли книги, которые уже проштудированы, а со стола свисал край пигментного свитка, где чародейка делала заметки для будущего закона. Тишину нарушали лишь шелест страниц, скрип перьев, да потрескивание поленьев в огромном камине, чьё жаркое дыхание отгоняло сырость каменной крепости.       Чародейка сидела в высоком кресле с грифоньими подлокотниками, словно на троне. Копну мешающих волос, небрежно собранных в удобную косу, солнечные отблески окрашивали в ярко красное пламя. Перед ней лежал новый чистый лист пергамента — новый закон, который она вот-вот начнет писать. Касаясь изящными пальцами листов книги, она вела по строчке в одной из книг, вылавливая острым взглядом необходимую ей информацию. Сейчас на нее действительно свалилась большая ответственность — Ингвар уполномочил её стать архитектором закона, возможно, таким образом он захотел искупить перед ней вину за не самое подобающее отношение в её сторону, но Моррвена уже забыла это, приняв такую почесть от своего властителя. Она не спешила, хотя помнила, что время было ограничено, но ей так хотелось сделать все идеально. Поэтому она выслушивала споры, взвешивала доводы, принимала или отвергала предложения соратников. Находить несостыковки в юридическом повествовании Ард-Скеллиг труда не составило: их было достаточно, но применив свои знания и умения, Моррвена обходила их, записывая то, что было нужно. Сегодня Моррвена и правда купалась во внимании, поскольку она была разумом всей этой кропотливой работы.       Магистр Альрик, сгорбившийся к своим годам от тяжести знаний, расположился на низенькой скамейке. Перебирая законодательные акты прошлых лет и веков, он то и дело бубнил себе под нос: «Посмотрите акт Ярре Беспалого, там написано…» —, и тут же умолкал, продолжая читать про себя. Он судорожно искал ответы в прошлом, перелистывая страницы фолиантов намозоленным шершавым пальцем. Он хотел, чтобы новый закон строился на устойчивых традициях Скеллиге, а не на новомодных веяниях континента, ибо понимал — народ тут не будет жить по чужим законам, поэтому всячески стремился найти опору для нового закона в прошлом.       Ингвар Медвежья Лапа качается на стуле, обдумывая, как же будет работать закон в действительности. Его одолевают разные сомнения касательно закона, действительно, он не может представить реакцию народа, но понимает, что это сделать просто необходимо. Вчитываясь в уголовные акты прошлых правителей, он отчетливо видит, что вопросом о насилии особо не были заинтересованы. Среди банальных статей о кражах, взятках, государственной измене, Ингвар не находил узконаправленных статей о жертвах насилия, что его расстраивало. Точнее, его расстраивало осознание того, что за убийство стада овец соседа и за убийство «неверной» жены наказание было одинаково — компенсация ущерба. Усталость накатывала, но он продолжал работать.       — Нам нужно написать список жертв за последние шесть лет. — Ингвар развеял рабочую тишину, поднимаясь со стула. — И осудить нарушителей по новому закону.       — Я составила. Двух убийц нет в живых, остальные — на бумаге.       — Это хорошо, — протянул Ингвар. — и осудить посмертно тех, кто также попадает под статьи. Такие записаны в писцовых книгах?       — Записаны, мой вождь, однако, это будет неразумно. Принимать новый закон и судить тех, кто нарушил его сейчас, это хорошо. Но народ будет возмущен, если мы осудим уже умерших, это большой позор, мой ярл. — осторожно предположил Альрик, убирая в сторону свод законов ярла Ярре.       — Для мужа Ард Скеллиг позорным должно быть убить жену, ребенка, закрыть глаза на насилие, поэтому осуждены будут все. Мы живем в бесправии, ориентируясь на традиции наших отцов и дедов, но кто сказал, что это истина? Мою жену предали страшному позору, обесчестили и убили, разве она не имеет права на унижение тех, кто был в этом задействован? Мы не можем жить по традициям, которые не соответствуют нашему времени, магистр. По традициям, которые потакают только сильным, а слабых ни во что не ставят. — Он на секунду прервался, заглядывая в окно. — Магистр Альрик, скажи, у тебя есть семья?       — Есть, мой ярл. — Альрик недоумевал.       — Представь, если я изнасилую твою дочь, а потом убью её, а тебе скажу, что она сама упала и разбилась насмерть. Ты действительно будешь спокойно спать, зная, как она мучилась перед смертью? И действительно ли она должна умереть именно вот так?       Магистр замолчал. Ему не нужно было отвечать на риторический вопрос, потому что в глубине души он отчётливо понимал, что этот закон нужен Ингвару больше, чем одобрение его людей. Поэтому он не ответил, лишь продолжил копаться в документах. А Моррвену переполняло уважение к Гуннарссону, который принял самое интересное решение для упокоения своей жены. Он не просто лишит жизни тех, кто причинял боль слабым, но и увековечит это и привьёт людям закон. Когда они совместными усилиями решали, как же им выполнить условия Иннгун, то он предложил самый необычный вариант, который в итоге стал самым верным и логичным. Изменения законодательства не будет ставить выбор, оно будет конкретно бить в цель, давая понять, что, нарушив его, откупиться как раньше не получится. Это должно было вселять страх за свою жизнь и оберегать от подобных действий, но, конечно же, это только в идеале, а как работать на деле — пока что неизвестно.       Время бежало быстро, работа кипела, а Моррвена уже дописывала закон. Она вчитывалась в каждое слово, в каждую чернильную букву, написанную своим острым почерком, понимая, что закон получился замечательным. Перечитывая статьи, она ловила себя на мысли, что это её юридический триумф и, возможно, этот закон будет спасать больше людей, чем какой-либо другой. Дописывая в конце имя Ингвара, она передала свиток ему. Он долго вчитывался, чесал бороду, но в итоге строго кивнул. Он одобрил всё, что они смогли собрать и записать, осталось лишь самое сложное — представить закон толпе. Положив свиток на стол, он увековечил своё имя и поставил печать.

«Ярл Ингвар Медвежья Лапа Гуннарссон, правитель Мёртвого Ручья

Придворная чародейка Моррвена, защитница слабых

Магистр Альрик, хранитель знания

Девятое сентября тысяча двести семьдесят шестой год.»

***

      Ранним утром по приказу Ингвара на площади были собраны все жители. Толпа ждала хороших новостей и подверждение того, что беды закончились. С момента встречи Иннгун и Ингвара не было ни единой смерти, но жители хотели официального заявления от своего главного защитника. Сентябрьское солнце уже совсем не грело, напоминая о приближающейся зиме, тучи закрадывались на небосвод, закрывая его от глаз людей. Толпа шумела, перешептывалась, была в легком напряжении. Стража отводила толпу на небольшое расстояние, чтобы Ингвар был в центре небольшого помоста и мог увидеть каждого. Ингвар был хорошо одет в этот день: надев поверх своего доспеха длинную мантию с воротником из медвежьей шкуры, выглядел сурово. Народ расступался перед ним, радостно приветствовал, но уже устал томиться в ожидании. Взойдя на помост, он поднял вверх руку, призывая создать тишину. Рядом с ним стоял и магистр Альрик, и чародейка Моррвена. Сегодня чародейка облачилась в нарядное зеленое платье из назаирского шелка — остатки роскоши, которые сохранились с ней. Моррвена нервничала, но не хотела показывать этого, поэтому держалась смиренно, ожидая любой реакции. Главное — поддержать Ингвара. И выполнить условия Иннгун.       Когда толпа затихла, Ингвар начал свою речь. Он говорил громко, в голосе его чувствовалась мощь и сила, которая окутывала всю площадь. Он говорил им про всё, что происходило здесь, ни утаив от них ничего. Он был честен со своим народом в тот момент. Когда Ингвар рассказывал о деянии своего отца и то, что он сотворил с его женой, народ будто бы не был удивлен. Из толпы слышались крики: «Мы знали!», «Бедная женщина!», «Боги ему судьи!». Но Ингвару не нужно было сейчас одобрения сочувствующей толпы, он продолжал говорить.       — … и теперь на землях наших будет закон. Новый закон, который будет жестоко карать насильников, убийц жен и дочерей своих, скрывающих преступления, связанных с насилием над слабыми, мучителей, что ломают сознание и тело жертвы. Закон Иннгун стоит выше традиций на нашей земле. Отныне и навсегда!       Толпа ошарашенно смотрела на Ингвара и не могла поверить. Конечно же, не все будут рады услышать свои имена в списке преступников, но те, на чью защиту был направлен этот закон, смогли вздохнуть с облегчением. Радость переполняла их, потому как они понимали, что их сможет защитить закон, облегчить или совсем прекратить страдания и боль, которая тянулась так долго. Магистр Альрик развернул длинный свиток, громко произнося имена: «Уве, муж Юны, забивший жену табуреткой», «Гизела, избавившая малолетних детей до года», «Ауд, продавшая детей в рабство», «Олаф, вступивший в связь с дочерью», «Харальд, лишивший чести женщину без её воли» …       Список заканчивался, а стража готовилась цеплять кандалы на названных преступников, попутно разжигая в толпе смесь чувств: защитники закона чувствовали напряжение в воздухе, осужденные — готовы были к жестокому сопротивлению. Толпа осужденных мужчин и женщин кричала, отбивалась от стражи, показывая свое непокорство. Не дожидаясь, пока стража наденет на него кандалы, Олаф, могучий дровосек, с рёвом выхватил из-за пояса топор. «Не отдамся живым палачам!» — закричал он, и вокруг него сомкнулись его братья. Их примеру последовали другие. Площадь превратилась в адский котёл. Ситуация накалялась с ужасной скоростью, но нельзя было смириться с этим. Стража, стоявшая с оружием наготове, медленно теснила их, ожидая конкретного приказа Ингвара. Смотря на то, как осужденные беснуются и готовятся к бою, он не растерялся. Его голос словно боевой рог взревел над площадью, приказывая страже: «Стража, оцепить площадь! Никто из названных не уйдёт! Народ, разойдись, если дорожишь невинной кровью!». Женщины, дети, старики и редкие здоровые мужчины начали отходить в сторону, уходя из пекла замеса, оставляя в центре площади лишь кучку взбунтовавшихся преступников. Ингвар понимал, что без крови не обойтись, но он готов наступить на горло всех несогласных, чтобы прогрызть дорожку в спокойное будущее. Хаос вспыхнул адским заревом. Олаф, с громким рёвом бросился на стражников, как таран, сбивая их с ног. Звуки бьющегося железа об деревянные щиты заглушала крики людей. Он размахивал топором, красный от ярости, ударил по голове одного из стражников. Звенящий лязг железа разнесся по всей площади и, когда топор Олафа остался в шмеле стражника, его сбили с ног ударом булавы по коленям, заставляя его упасть вниз. Капитан стражников яростными ударами бил его по телу, лицу, голове, превращая его в фарш, но понимая, что этому отродью необходимо сохранить жизнь. Другие бунтовщики тоже пытались отбиваться от стражи, даже несмотря на то, что главного зачинщика бунта уже свернули в бараний рог. Ауд, продавшая детей в рабство, вцепилась ногтями в лицо одного из молодых стражников, яростно вопя, как плешивая гарпия. Длинными ногтями она оставляла кровавые полосы на лице, но один из стражников огрел её дубиной по кистям рук, заставив закричать от боли и опустить их. Заламывая руки обезумевшей женщине, она дергалась, вырывалась, за что лишь получила град ударов. Гизела, наблюдая за всем кошмаром, пыталась раствориться в толпе и убежать за ворота, но это заметила Моррвена, которая сковала её чарами. Гизела могла лишь только кричать и умолять о пощаде, но всматриваясь в бесстыдные глаза, где не было ни капли сочувствия, Моррвена лишь сжимала ладонь, специально причиняя женщине боль. Однако лишь один из осужденных, не стал ни бежать, ни драться за свою свободу. Харальд Синеглазый — верный друга и сподвижник покойного отца Ингвара, героя многих битв, мечом и огнем заполучившего свою славу и свое положение. Он не стал сопротивляться, наоборот сам вышел из толпы, представляя себя перед Ингваром. Он смотрел на него с насмешкой, не веря, что этот каламбур что-то значит.       — Вот как, Ингвар сын Ульриха? — он буравил Гуннарссона холодным презирающим взглядом, говорил громко, чтобы каждый здесь его слышал. — Ты будешь судить меня по закону чужой женщины? Я взял то, что хотел, как брали всегда наши отцы и их отцы. И так будет всегда, пока мы живем на этой земле. Ты не сломаешь хребет нашим традициям.       Толпа онемела, успокоилась в смирительном молчании, наблюдая за происходящим. Они были взволнованы, ожидали, какой вердикт вынесет ярл. Воздух искрился от напряжения, для Ингвара суждение старого товарища отца — момент истины, где он должен принять решение. Жить по многолетним традициям или склонить голову перед глобальными изменениями? Лицо Ингвара стало каменным, любой выплеск эмоций может лишь спровоцировать бунт, поэтому он старался сохранять холодное спокойствие. Его грудь пылала, потому как он был уверен, что Харальд тоже принимал участие в убийстве его жены, но не мог позволить себе обвинения в данную минуту. Он сжал кулак и грозно, не сводя с него глаз, повторил:       — Закон отныне будет выше традиций. — проговорив это, в его голосе не дрогнуло ни единой струны. — За преступлением идет наказание, и нет никаких исключений, будь ты мои отцом или другом. Сила не даёт никакого права. Закон будет выше. Стража! Взять его.       Стража подбежала к Харальду, заламывания ему руки. Он не сопротивлялся, лишь надменно смеялся, смотря на Ингвара. В тот момент на всех упало осознание всей серьезности ситуации, в моменте, когда Харальда уводили, многие сдались, приняв поражение судебной системы. Теперь для каждого стало понятно, что старые времена бесчинства в дребезги разбились о силу закона Иннгун. Спустя мгновения, которые казались бесконечностью, площадь опустела. На ней лишь остались кровавые следы и обломки щитов, которые будут еще пару дней напоминать о том, как принимался закон Иннгун. Кровавая бойня, развернувшаяся из-за человеческой наглости, надменности и нежелания нести ответственность за свои проступки, дала понять, что люди не смогут принимать изменения в одночасье, но сегодня это не главное для Ингвара. Для него главное, что закон Иннгун прошел кровавое крещение. И с этого момента в Мёртвом Ручье будет царить закон и порядок и неважно насколько этот закон жесток. Ибо те, кто приносит страдания, должны сами ощущать их на собственной шкуре. Спустя пару дней были вынесены приговоры. Конечно же, свою вину признали не все, и смерть достойно встретил только Харальд, гордо висевший на столбе. Остальные сопротивлялись, проклинали, обещали отомстить, но — какой сюрприз! — также присоединились к Харальду. Их тела оставались висеть около недели, позже их сожгли родственники без почести. Моррвена была невероятно рада тому, что они сделали. Ингвар в качестве благодарности предложил ей место в замке, называя ее придворной чародейкой, что ей, конечно льстило. Она раздумывала, стоит ли ей соглашаться, поскольку на неё наложило бы это груз ответственности, а ей нравилась её прозрачная самостоятельность. В итоге она заняла это место, помогая Ингвару советами по части юридической стороны законов и всячески поддерживала или наоборот — не поддерживала его решения — давая ему трезвую оценку. Жизнь в Мёртвом Ручье вернулось в своё русло, как и обещала Иннгун: она осталась довольна выполненными условиями и больше не несла смерть. Ингвар рассказал Моррвене, что Иннгун пришла к нему вместе с Туве после казни, светлая, но такая же изувеченная. Она простила его и ушла, попросив лишь сохранить камни в знак памяти. А он, конечно же, сохранил их. Больше не было в Мёртвом Ручье боли и страданий слабых и незащищенных. Так же, как и не было в нём Геральта из Ривии, который умчался, даже не попрощавшись.