Часть 22

Прошла неделя.Семь долгих,выжженных изнутри дней,с тех пор как Наташа, сжав до белизны костяшки пальцев,поставила свою подпись под заявлением о разводе.Папка с документами лежала на верхней полке шкафа,аккуратно перевязанная шелковой лентой,будто похоронный венок,который она боялась развязать,зная,что от ее запаха поднимется тошнотворный смрад распада.Но без подписи Нугзара это были всего лишь исписанные листы.Бессмысленные и беззубые. А его самого не было. Уже почти месяц. Лазарева существовала в режиме автомата: механические движения на работе,безвкусная еда,редкие,натянутые разговоры с детьми.Она перемещалась по жизни,как тень,застрявшая в лимбе между «было» и «станет»,в ожидании,которое не вело никуда,кроме воронки собственного отчаяния. В тот роковой день она зашла в супермаркет – рутинная миссия «хлеб-молоко-кофе».Но в дальнем ряду,у полок с чаем,ее ноги вдруг приросли к глянцевому полу. Зоя Савич. Та женщина стояла спиной,закутанная в простое пальто,волосы были убраны в тугой пучок.Она слишком спокойно изучала этикетки,будто в ее мире не рухнула чужая жизнь,будто ее совесть была чиста и пуста. Внутри Натальм что-то оборвалось с сухим,болезненным щелчком.Пальцы так вцепились в ручку тележки,что пластик затрещал. Сердце не забилось.Оно ударило один раз,глухо и тяжело,как молот о наковальню,отозвавшись тупой болью в висках. "Это ты… ты все начала, — пронеслось в голове огненной лавой. — Ты тот червь,который вполз в наш сад и отравил корни.Из-за тебя он ушел.Из-за тебя наш дом стал склепом,где вместо смеха эхом отдаются мои шаги" Зоя обернулась.Их взгляды встретились на долю секунды.Наташе показалось,что в глазах той женщины мелькнуло нечто вроде… спокойного узнавания.Не раскаяния.Не сожаления.Просто констатация факта. Лазарева резко отвернулась,уставившись в яркие упаковки с чаем,не видя их.Сердце колотилось в грудной клетке,как пойманная птица,бьющаяся о прутья.Ей хотелось подойти,вцепиться ногтями в это бесстрастное лицо,выкричать всю свою боль,все унижения этих недель: ночных кошмаров,утренней тошноты,ледяной пустоты в постели.Но горло сжал тугой,немой спазм. "И ты,Нугзар… — мысль была острой,как отравленная стрела. — Ты,который клялся стоять за нашу семью стеной.Ты сам впустил эту женщину.Ты позволил ей стать тенью между нами.Ты говорил,что любишь,но разве любовь так легко превращается в прах? Разве она уходит,не оставив даже записки?" Она расплатилась на кассе,не глядя в лицо кассиру, и вышла на улицу.Резкий холодный воздух обжег легкие.Снег,легкий и беззаботный,кружился в танце,садясь ей на волосы и плечи,тая на ресницах,словно пытаясь смыть невидимую грязь.Но на душе была пустота.Не благородная пустота отречения,а выжженная,мертвая земля,где даже сорняки ненависти уже не росли. "Если бы ты был жив, — мысленно обратилась она к тому,чьего лица уже не могла вспомнить без боли, — я бы никогда не простила.Ни тебя.Ни ее.Это все из-за тебя". Палата была царством стерильного безмолвия,нарушаемого лишь монотонным пиканьем монитора,отслеживающего кривую его едва теплящейся жизни,и тихим шуршанием капельницы,впускающей в его вены живительный яд.За окном бушевала метель.Слепые белые мухи снега яростно бились в стекло,пытаясь прорваться внутрь,к теплу и свету.До Нового года оставалось семь дней.Семь дней до символического рубежа,который он,вероятно,не перейдет. Эд сидел в кресле у койки.Его лицо было серым от усталости.Он потер глаза,пытаясь стереть пелену бессонных ночей.Никита стоял у стены,опершись ладонями о холодный подоконник.Он смотрел на отца – неподвижного,бледного,почти прозрачного,с головой,укутанной в белые бинты,из-под которых торчали лишь синеватые веки и сухие,потрескавшиеся губы.Казалось,одно неловкое движение,один громкий звук – и это хрупкое равновесие между жизнью и смертью рухнет. — Шансов… мало, — тихо,почти беззвучно,произнес Перец,не поднимая головы.Голос его был хриплым. — Спинной мозг… черепно-мозговая травма… Он держится только на силе воли.На чистом,голом упрямстве.Любой другой… любой бы уже сдался. Пврень молча кивнул,сжав челюсти так,что заныли скулы.В груди стоял тяжелый,недвижимый камень бессилия.Время текло медленно,как густой,холодный сироп. Внезапно монитор издал короткий,пронзительный писк.Мужчина резко поднял взгляд. Веки Нугзара дрогнули Затем,медленно, с нечеловеческим усилием,он моргнул. И открыл глаза. — Пап… — сорвалось с губ юношы шепотом,полным неверия и надежды. Эдуард мгновенно оказался рядом.Его пальцы,привыкшие к точности,проверяли реакцию зрачков на свет,пульс,глубину дыхания. —Тихо… не двигайся, — его голос был мягким,каким говорят с раненым зверем или с ребенком. — Ты был в коме.Полторы недели.Сейчас всё нужно делать очень медленно.Ты жив,Нугзар.Слышишь меня? Ты жив. Херейд моргнул снова.Его взгляд был мутным,неосознающим.Губы шевельнулись,пытаясь издать звук. —Булдаков… — это был не голос,а сухой,раскатистый шепот,похожий на скрип гравия по стеклу. — Его… люди… они… сделали… Эд нахмурился.Его лицо стало жестким. —Понял.Не сейчас.Не трать силы.Отдохни,Нугзар.Я обещаю тебе – я этим займусь.Лично. Кудрявый попытался повернуть голову.Волна белой,обжигающей боли пронзила все его нутро,но он лишь чуть сжал веки.Его тело было тяжелым,чужим,парализованным якорем,прикованным к больничной койке. —Наташа… — прошептал он.Каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Она… приходила? Никита опустил глаза.Его горло сжалось.Он медленно,с трудом покачал головой. —Нет… — его голос был ровным,но в этой ровности сквозила бездна горькой обиды. — Мама не была здесь.Ни разу. Перец тихо,сдавленно выдохнул,уставившись на зеленую кривую на мониторе. Гибадуллин закрыл глаза.По его неподвижному,изможденному лицу пробежала тень не от физической боли,а от чего-то гораздо более глубокого и беспощадного.От понимания,что его страх стал явью. Молчание в палате стало густым и звенящим. Никита,сжав кулаки так,что ногти впились в ладони,подошел и сел на край кровати.Он попытался улыбнуться,но получилась лишь жалкая,кривая гримаса: — Ну что,пап… Лучший новогодний подарок,который только можно представить… это видеть тебя живым Нугзар слабо,едва заметно дрогнул уголком губ.Не улыбка,скорее бледная тень Парень стоял на пороге родного дома,сжимая в руке скомканную шапку.Его лицо было маской усталости и сдержанной ярости.Наташа открыла дверь.Ее глаза,увидев его,мгновенно сузились,превратившись в две узкие,враждебные щелочки. — Что тебе,Никита? — ее голос был обезличенным и холодным,как лед на ветру. — Папа пришел в себя, — выпалил он,без предисловий. — Он очнулся.Ему… ему нужна ты.Сейчас. Лазарева застыла на месте.На секунду в ее глазах мелькнуло что-то похожее на испуг,на вспышку былой нежности,однако она тут же погасла,задавленная волной новой,свежей ненависти. —Зачем ты мне это говоришь? Чтобы я бросилась к нему? Упала в ноги? После всего,что он сделал? После его лжи? — Он ничего тебе не сделал, — сквозь зубы проговорил юноша.Его сдержанность начала трещать по швам. — Он только и делал,что работал.Надрывался.Тащил на себе всех нас.А ты… ты поверила первому же слуху.Поверила всему,кроме него. Наталья резко развернулась к нему.Ее руки сжались в бессильные кулаки. —Он сам во всем виноват! Сам! Заперся с этой… с этой Зоей! Врал мне в глаза,что это ради дела! А я что? Должна была сидеть и ждать,пока он соизволит вернуться? Целовать ему руки? Никита шагнул вперед.Его взгляд потемнел,стал опасным. —Ты не видела его,мама.Ты не видела,как он лежал в той палате.Ты не видела,что от него осталось.А он… он одним из первых слов спросил о тебе.Даже сквозь боль.Даже сквозь эту тьму. — Замолчи,Никита! — ее голос взорвался.В нем зазвенели истеричные нотки,но она все еще пыталась сохранить остатки достоинства. — Не тебе меня судить! — А кому еще? — Никита швырнул шапку на пол.Его терпение лопнуло. — Я вырос,глядя на то,как он тебя любит! Как он дышал тобой! А ты взяла и выбросила все это,как мусор.Ты даже не попыталась понять. Он тяжело дышал и подошел к самой двери. —Знаешь,мама, — произнес парень уже тихо,но эта тишина была страшнее любого крика, — без него… ты просто пустое место. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом,от которого задребезжали в серванте. Лазарева осталась стоять одна в центре прихожей,бледная,как полотно,с беззвучно дрожащими руками.Тихие,горькие слезы потекли по ее щекам,но она даже не сделала попытки их смахнуть.Лишь прошептала в гнетущую тишину,обращаясь к тому,кого,казалось,так ненавидела: —Ненавижу тебя,Гибадуллин...