Часть 27

Солнце уже стояло высоко,безжалостно бросая лучи в окно,когда Нугзар наконец открыл глаза.Сознание возвращалось медленно,сквозь плотную пелену похмелья и боли.Голова гудела,будто в ней всю ночь долбили отбойным молотком.Воздух в спальне был спертым,тяжелым,пропитанным кисловатым запахом вчерашнего алкоголя и лекарств.Он попытался пошевелиться – и спина тут же ответила резкой,пронзительной болью,будто по позвоночнику провели раскаленной проволокой. Несколько минут мужчина просто лежал,уставившись в потолок,пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера.В памяти всплывали отрывочные кадры: бутылка коньяка,мерцающий экран телевизора,звон разбитого стакана… а потом – лишь черный,беспросветный провал. С трудом он приподнялся,опираясь на одеяло.Все тело ныло.Каждая мышца кричала от протеста.Но он заставил себя подняться,стиснув зубы.Под ногами противно хрустнуло – осколки стекла, оставшиеся от его ночного падения.Херейд медленно,с глухим стоном,опустился на колени и начал собирать их,один за другим,прямо в ладонь.Острые края впивались в кожу,оставляя мелкие порезы,но он почти не чувствовал этой боли — Ну что,старик… опять устроил представление, — прохрипел себе под нос,вытирая кровь о грубую ткань штанов. Он подошел к окну и с силой распахнул створку.В квартиру ворвался поток ледяного воздуха,заставляя его вздрогнуть.Снег за окном падал медленно,величественно,словно природа сама пыталась укутать и успокоить его разрывающийся изнутри мир. На подоконнике не было ни пачки сигарет,ни пепельницы.Кудрявый никогда не курил,и сейчас это странным образом служило ему слабым утешением.Хоть в чем-то он не предавал себя. Никиты не было.И Алины тоже Квартира была пуста и молчалива.Эта тишина была оглушительной.Она давила на барабанные перепонки,становясь почти физической Он провел рукой по лицу,чувствуя,как щетина царапает ладонь. Гибадуллин взял тряпку и начал убирать.Медленно,методично,словно этот ритуал мог привести в порядок не только комнату,но и его собственную душу.Он собрал стекло,вытер пол,сложил разбросанную одежду,поменял промокшее от пота постельное белье.Каждое движение было пыткой,но он делал все тщательно,до самого конца. К обеду комната выглядела почти стерильной,неуютно аккуратной,будто в ней никто и не жил.Лишь едкий,сладковатый запах коньяка все еще витал в воздухе,смешиваясь со свежестью с улицы. Нугзар снова подошел к окну.Снаружи,на заснеженной площадке,играли дети.Их звонкий,беззаботный смех долетал с улицы,но казался доносящимся из другого,недоступного ему измерения.Он оперся лбом о холодное стекло и тихо выдохнул,затуманив его: — Лазарева… ну зачем же все так? В его голосе не было ни злости,ни упрека.Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость, простиравшаяся до самого горизонта. Он смотрел на падающий снег,словно надеялся разглядеть в белых хлопьях ответ на вопрос,которого,он знал,уже не существовало. До прихода сына мужчина просто лежал,пытаясь забыться на боль Он с трудом дотянулся до спинки кровати,пытаясь подняться.Спина пылала адским огнем.Комната поплыла перед глазами.Херейд инстинктивно оперся рукой о стену,но ноги,слабые и ватные,предательски подкосились — Да чтоб тебя… — прошептал он,тяжело оседая обратно на край матраса. Крупные капли пота скатывались с висков на пол.Кудрявый закрывал глаза,делал глубокие,прерывистые вдохи,но каждая новая попытка встать заканчивалась одинаково – поражением. В этот момент за дверью послышались быстрые,уверенные шаги,затем щелчок замка. —Пап,ты дома? — голос Никиты прозвучал нарочито спокойно,однако в его интонации безошибочно читалась тревога. Гибадуллин не успел даже ответить, как сын уже был в комнате. Одного взгляда ему хватило,чтобы все понять — Ты опять пытался вставать сам? — Парень шагнул ближе.Его взгляд стал профессионально-оценивающим. —Отстань, — отмахнулся Гибадуллин,отводя глаза. — Я просто… хотел привести себя в порядок. —В порядок? Ты еле дышишь,а говоришь о порядке? Нугзар смотрел в сторону,не в силах встретиться с взглядом сына,в котором читались и боль,и разочарование,и любовь. —Слушай… — выдохнул он.Голос его сорвался. — Сдай ты меня куда-нибудь,а? В дом для инвалидов,в какой-нибудь пансионат.Не знаю. —Что?! — Никита отшатнулся,будто услышал нечто кощунственное. — Ты что несешь? —Я не хочу,чтобы дети видели это, — мужчина мотнул головой в свою сторону. — Чтобы Ира потом помнила отца не сильным,а вот таким… беспомощным.Который не может даже с кровати подняться. —Хватит! — резко,почти крикнул парень.Его голос дрогнул.В глазах вспыхнула ярость,рожденная отчаянием. — Ты жив.Ты наш отец.И никакой ты не инвалид,ясно? Ты боец! —Никита,не надо… —Папа! — перебил он.В этом слове, произнесенном с такой силой,была вся их общая история,вся боль и вся надежда. — Ты же сам меня учил: «Пока дышишь – борись».Так что не сдавайся сейчас.Не смей. Никита подошел вплотную,лбхватил его за торс и,преодолевая слабое сопротивление,помог сесть ровнее. —Ну-ка,не двигайся.Сейчас встанем,медленно, — скомандовал он,и,аккуратно подняв отца,взял на себя большую часть его веса Херейб тяжело дышал,вцепившись в его плечо,как тонущий в соломинку.Каждое движение отзывалось болью,но Никита был неумолим.Терпеливо поддерживал,направлял,шепча ободряющие слова: —Давай,еще шаг… Вот так… Молодец. Они вместе,медленно как по тонкому льду,добрались до ванной. Парень включил воду,подставил под руку отца стул,помог ему опереться о кафельную стену. —Теперь спокойно.Никаких подвигов,понял? — сказал он,пытаясь скрыть напряжение под маской легкой шутки. Кудрявый лишь кивнул,опустив голову.Он чувствовал,как по щекам текут горячие,неслышные слезы,и делал все возможное,чтобы сын их не увидел. —Прости, — глухо проговорил он. — Просто… невыносимо тяжело. —Знаю, — просто ответил юноша,беря с полотенцесушителя мягкое полотенце. — Но мы справимся.Мы же всегда справлялись.Вдвоем. Ночь опустилась на квартиру тяжелым,бархатным пологом,поглотив последние звуки дня.За окном поскрипывал мороз,а улица тонула в синеватом свете редких фонарей.В гостиной,на широком диване,мирно спали Алина и Никита.Парень свалился прямо в одежде,с телефоном,выскользнувшим из разжатой руки,а Алина,утомленная бесконечными дежурствами и заботами,укрыла его пледом и сама забылась тревожным сном рядом. Нугзар лежал в своей комнате,не в силах сомкнуть глаз.Часы на стене отбивали каждую секунду.Этот мерный тик-так впивался в сознание,как тонкое сверло.Боль не отступала: тупая,выворачивающая нота в пояснице то затихала,обманывая надеждой,то внезапно взрывалась новой,режущей волной,заставляя его сжимать простыню до хруста в суставах. — Черт… — выдохнул он в темноту,чувствуя,как отчаяние подступает к горлу. Мужчина пытался дышать глубоко и ровно,как учили врачи,вспоминал техники,которым когда-то сам учил Никиту справляться со стрессом.Но сегодня ничто не помогало.Отчаяние накатывало медленно,неумолимо,как прилив.Рука сама потянулась к тумбочке,нащупала холод металла – ключи.Он прекрасно знал,куда днем,в момент слабости,спрятал бутылку.Спрятал от себя,от них,от всего мира.И теперь память предательски вывела его прямо к ней. Херейд поднялся,с трудом опираясь о стену.На кухне горел тусклый ночник.Никита,уходя,оставил его.Все здесь дышало миром и покоем: чисто вымытые кружки,аккуратно составленные упаковки с лекарствами,тихое,ровное дыхание спящих за тонкой стенкой. Кудрявый открыл нижний шкафчик и достал бутылку коньяка.Стекло было холодным и удивительно тяжелым.Он на мгновение зажмурился,словно пытаясь найти оправдание в темноте собственных век. —Совсем чуть-чуть, — прошептал он,обращаясь к пустоте. — Просто… чтобы уснуть.Чтобы боль отпустила. Характерный щелчок отвинчивающейся крышки прозвучал в тишине,как выстрел.Терпкий,душистый аромат ударил в нос,знакомый и предательский.Гибадуллин налил в стакан,но рука дрогнула.Часть янтарной жидкости пролилась на стол,расплывшись темным пятном.«Да и черт с ним», — мелькнуло в голове.Он опрокинул стакан в себя залпом.Огонь распространился по горлу,а в желудке разлилось тяжелое,но успокаивающее тепло. Спустя несколько минут первая волна облегчения накрыла его.Боль отступила на второй план,притупилась.Или просто утратила свою власть в сравнении с химическим забвением.Нугзар опустился на стул.Его взгляд упал на пустой подоконник.Холодное стекло окна и его собственное отражение – осунувшееся,постаревшее. Он смотрел в ночь.На заснеженную,безлюдную улицу,где изредка проплывали огни одиноких машин. —Видишь,мать, — произнес мужчина вполголоса, — до чего я договорился.Сижу тут,ночью,один,с бутылкой.Как последний пропойца. Он пил медленно,словно растягивая этот миг саморазрушения,этот побег от самого себя.В голове,опьяненной алкоголем и болью,всплывали обрывки прошлого: как Никита,совсем еще малыш,впервые робко назвал его «папой»; как Наташа заливалась смехом,глядя на его неумелые попытки заплести Ире косички; как дочка,совсем крошечная,тянула к нему свой первый,каракульный рисунок.Все это казалось теперь невероятно далеким,почти чужим,как будто это была не его жизнь. Херейд налил еще.И еще.С каждым глотком внутренний голос звучал все громче и неумолимее: «Никому не нужен.Бремя.Обуза.Конченый человек». В конце концов,он не выдержал и опустил голову на холодную столешницу.Коньяк медленно стекал с его пальцев.Веки смыкались,насильно уводя в забытье. За стеной кто-то поворочался.Может,Никита встревожился во сне,может,Алина.Но дверь на кухню не открылась. И лишь тусклый свет ночника отражался в полупустой бутылке,стоявшей на столе.