VIII. Братство, Кровь и Бездны Памяти

Глава 8: Братство, Кровь и Бездны Памяти

      Дорога к деревне Посики под вечер была иной. Не путь беглеца, скользящего меж теней, а возвращение победителей, пусть и с добычей странной и неочевидной. Лесной воздух, напоённый запахом хвои и преющих листьев, казался теперь гуще, насыщенней, словно впитал в себя напряжение прошедшего дня. Лололошка шёл в центре маленького строя, чувствуя себя не то пленником, не то почётным гостем. Спереди, задавая шаг, шли Айвен и Лоргон, их разговор был тих, отрывист и полон недомолвок. По бокам, как стражники, двигались Оннун и Жельф – первый внимательный и настороженный, второй с лёгкой, едва уловимой усмешкой азарта на лице. Сзади, замыкая шествие, Рунбора и Иглик вели свой, безмолвный диалог взглядов и жестов. Эннон же, сжимая свою драгоценную банку, то и дело бросал на Ло быстрые, любопытные взгляды.       «Идти в окружении таких людей… всё равно что идти по тонкому льду над тёмной водой, — думал мироходец, его пальцы нервно теребили край шарфа. — Каждый из них — буря, сжатая в человеческую форму. И я… я что? Искра, которую занесло в чужой очаг?»       Когда сквозь деревья показались первые срубы Посики и тёмный частокол, в груди у Лололошки что-то сжалось. Не страх, а странная, щемящая ностальгия по тому краткому, иллюзорному покою, что он обрёл в сарае. Теперь покой этот был разбит вдребезги.       Их встретили не как героев, а как явление погоды – с молчаливым, почти суеверным почтением. Мужики у ворот замерли, сняв шапки. Женщины на крыльцах приостановили работу, их взгляды скользили по знакомым лицам крестоносцев и застревали на нём, на сбежавшем спасителе в очках.       Но тишину взорвал визг не страха, а чистой, безудержной детской радости. Из-за угла амбара, разметав по ветру светло-оранжевые волосы, вынеслась маленькая фигурка в ситцевом платьице. Это была Эвилия и, не сбавляя ходу, она прыгнула на Лоргона.       Воин Божий, обычно непробиваемый, на миг растерялся. Он инстинктивно выставил руки, и девочка влетела в них, обвив его шею тонкими ручками. — Ох ты, пушинка… слезь-ка, не время, — пробурчал он, но в его голосе, к изумлению Ло, прозвучала мягкость, даже смущение. — Давай-ка, проказница, дай Лоргону проход, — рассмеялся Жельф и ловко, одной рукой, снял Эвилию с заместителя капитана, посадив её себе на могучее плечо, как птичку на утёс. — Вишь, как обрадовалась. Думала, мы тебя бросили?       Но Эвилия уже не слушала. Её большие, цвета весеннего неба глаза, широко раскрывшись, уставились на Лололошку. В них не было страха, лишь бездонное, всепоглощающее любопытство. Она замерла, даже хвостик перестал вилять.       Ло, застигнутый врасплох этим пристальным детским взглядом, неуверенно, почти по-дурацки, помахал ей рукой. Жест был настолько неестественным и неуклюжим в его исполнении, что Оннун фыркнул, а уголки губ Рунборы дрогнули.       И тогда Эвилия сползла с плеча Жельфа и, переступая с ноги на ногу, как церемонный посол, подошла к Ло. Она подняла голову, изучая его с ног до головы: странные ботинки, простые штаны, клетчатый шарф, чёрные очки… Её нос сморщился. Затем, без тени сомнения, она ткнула указательным пальцем прямо ему в живот.       Вокруг на мгновение воцарилась тишина, а затем Жельф не сдержал громового хохота. Оннун крякнул, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. Даже на лице Лоргона мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку.       Лололошка же смотрел на неё, и в его душе что-то дрогнуло. Он забыл на миг о крестоносцах, об опасности, о своей тоске. Перед ним было живое, непосредственное чудо. Его взгляд скользнул по её заострённым, покрытым лёгким пушком ушкам на голове, по пушистому, сейчас слегка подрагивающему от возбуждения хвостику. Осторожно, будто боясь спугнуть диковинную бабочку, он протянул руку и мягко, ладонью, погладил её по голове, чуть задев основание ушей.       Эвилия замерла на секунду, а потом её лицо озарила такая сияющая улыбка, что, казалось, стало светлее. Её хвост замахал с неистовой скоростью, выписывая в воздухе восьмёрки.       Рунбора подошёл ближе, его красные татуировки казались тёплыми в вечерних лучах. — Sunt Lololoshka. Hospes noster. Лололошка, это Эвилия. Дитя леса, что мы под крыло взяли.       Ло кивнул, всё ещё глядя на девочку. — Она… из расы эльхов? — тихо спросил он, хотя ответ был очевиден. — Да, — кивнул Рунбора. — Одна из тех, кого удалось спасти. Немногие уцелели.       Лололошка задумался на мгновение, его память, этот ненадёжный архив тысячелетий, перелистывал обрывки образов. Эльфы из Архея и Междумирья, высокие, красивые… Иные. — А… существуют ли у вас созвучные расы? Эльфы, например? — спросил он, больше из любопытства учёного, чем из желания узнать.       Крестоносцы переглянулись. Жельф почесал затылок. — Эльфы? Слыхать не слыхивали. Эльхи — они и есть эльхи. Лесной народ. Хвостатый. А «эльфы»… звучно, но пусто. — В хрониках, — вступил Иглик, отрывая глаза от небольшой, покрытой тонкой кожей книги в его руках, бестиария, — нет упоминаний о иных разумных расах, схожих с эльхами. Эльхи суть единственные создания лесные, кои своими Богами считают Всеотца и Всемать. Иные же названия суть либо заблуждение, либо намеренное искажение.       Разговор, казалось, зашёл в тупик. Ло кивнул, принимая это как данность ещё одного мира со своими уникальными правилами.       Иглик же, пробежав пальцем по странице, поднял голову. Бирюзовые его глаза, обычно холодные, сейчас горели внутренним светом расчёта. — Капитан. Братья. Бестиарий показывает: Игомонд, брат наш, в нескольких часах пути к северо-востоку. Движется сюда. След его… ярок. И тяжек.       На лицах крестоносцев, даже на задумчивом лице Оннуна, появились улыбки. Айвен кивнул, и в его алых глазах вспыхнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего облегчение. — Игомонд… да, время ему прийти. Сила его в предстоящем понадобится. — Кто не порадуется такому милому соседству? — с мрачным сарказмом, но без злобы, добавил Жельф. — Лес вокруг наверняка заскучал по его… присутствию.       Лололошка, слушая этот обмен, нахмурился. — Игомонд… он вам… брат? — осторожно спросил он. — Как и вы друг другу?       Лоргон обернулся к нему. Его синие глаза были ясны и холодны. — Мы все братья и сёстры. Не по крови плотской, но по крови иной. В нас всех, избранных, течёт сила Высшего. Капля Его воли, Его силы. Он выбрал нас. Наделил ролями своими: Гнев, Сила, Воля, Разум, Лекарь… Ненавистник. Мы части одного целого. Воины Его воли.       Слова эти ударили в Ло, как молот. Искра. Избранные. Братья и сёстры. Одарённые кровью. Головокружительное, жуткое сходство. Перед его внутренним взором, сквозь пелену времени, проступили другие лица. Весёлые, надменные, вечные. Первые. Его братья и сёстры. Те, кого Междумирка избрала в самом начале. И он среди них… Мироходец. Вечный странник. — Братья и сёстры… — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. — Первые…       Лоргон насторожился. — Первые? О чём ты? Какие ещё первые?       Ло вздрогнул, словно очнувшись. Он резко покачал головой, отводя взгляд. — Ничего. Просто… мысли вслух. Неважно.       Но брошенный камень уже вызвал рябь. Крестоносцы смотрели на него с новым, обострённым интересом, смешанным с непониманием. Тишина повисла тяжёлая, звенящая. Лишь на заднем фоне Эвилия, забравшись снова на Жельфа, пыталась дотянуться до мечей Рунборы, закреплённых на его спине, а великан с притворным ворчанием отстранял её, и в этом немом спектакле была капля нормальности в море странностей.

***

      Амбар, отданный эльхам, пах теперь не сеном и мышами, а травами, дымом и слабым, медовым ароматом, что всегда витал вокруг Брани. Внутри, в скупом свете заходящего солнца, пробивавшегося сквозь щели в стенах, царила атмосфера сосредоточенного покоя. На соломенных матах лежали или сидели раненые. Брани, Лекарь Божий, перемещался между ними с неторопливой, плавной грацией. Его движения были точны и экономичны: сменить повязку, поправить подушку из мха, дать глоток травяного отвара. Он не говорил, лишь иногда тихо бормотал себе под нос: «Брани видит. Брани поможет».       Дверь скрипнула, впуская двух людей. Айвен и Лоргон вошли внутрь, и воздух, казалось, сгустился от их присутствия. Брани поднял голову и улыбнулся простой, безмятежной улыбкой. — Капитан. Брат Лоргон. Брани рад вас видеть. Как вы? — Живы, брат, — ответил Айвен, его алый взгляд скользнул по раненым. — А как твои подопечные? — Сильнее стали, — кивнул Брани. — За жизнь цепляются. Эльхи крепки. Дух их… как корень, глубокий. Брани помогает, но сила в них самих.       Лоргон стоял, скрестив руки, его взгляд был пристальным. — Брани. Наш… гость. Лололошка. Ты видел его? Чувствовал?       Брани задумался. Его карие глаза стали расфокусированными, будто он смотрел не на братьев, а внутрь себя, на те тонкие вибрации, что улавливал его дар. — Брани видел. Когда вы вернулись. Стоял он с Энноном и мальчиком ксоном. Смотрел на эльхов… — он помолчал, подбирая слова. — В глазах его не было пустоты. Не было жалости даже. Было… понимание. Как будто он сам видел боль такую. Много раз. И сердце его… оно не каменное. Оно болит за них. Брани чувствовал. Тихий звон печали.       Айвен и Лоргон обменялись взглядом. Для Лоргона это была ещё одна деталь в пазле. Для Айвена – подтверждение того, что он ощутил при прикосновении. — И сила его? — не унимался Лоргон. — Сила… — Брани покачал головой. — Странная. Не наша. Не их, — он кивнул на эльхов. — Она… одинокая. Как плач в пустой комнате. Она не хочет вредить. Но она может. Она боится себя. Брани так чувствует.       Айвен кивнул, словно этого было достаточно. Он положил руку на предплечье Брани. — Благодарю, брат. Продолжай своё дело. Мы ещё поговорим.       Они вышли из амбара в багрянец заката. Воздух был прохладен и свеж. И тут их взглядам предстала картина. На брёвнах у колодца сидел Лололошка. Рядом с ним, болтая ногами, сидел мальчик с синими татуировками, тот самый ксон. А напротив, на корточках, зачарованно слушая, сидел Эннон, всё ещё сжимая банку с жуком. Ло что-то тихо говорил, его жесты были плавными, чуть неуверенными. Вещал об интересном случае из прошлого. Мальчик ксон вдруг рассмеялся, тихим, сдавленным смешком. Эннон улыбался. — Видишь? — тихо сказал Айвен, не глядя на Лоргона. — Дети и даже твой оруженосец. Они чуют фальшь за версту. А к нему тянутся.       Лоргон молчал, наблюдая. Его острый взгляд подмечал детали: как Ло поправил очки, как он избегал смотреть прямо в глаза, но всё его тело было повёрнуто к собеседникам, вовлечено. Как он, в ответ на вопрос мальчика, вдруг взял с земли сухую веточку и, покрутив её в пальцах, чуть продемонстрировал удар, чем вызвал новый взрыв тихого восхищения. — Навыки странные, — наконец пробормотал Лоргон. — И поведение… не от мира сего. Но… — он выдохнул. — Злого умысла я не вижу. Пока. — Высший не ошибается, брат, — сказал Айвен и повернулся, чтобы идти. — Соберём всех на совет. На закате. В пустом сарае.

***

      К северо-востоку от Посики лес был не просто диким. Он был невероятно тихим. Деревья здесь стояли чахлые, с искорёженными, будто в страхе, стволами. Листва была блёклой, будто её коснулся мороз посреди лета. Воздух висел тяжёлым, неподвижным пологом, и в нём не было птичьего пения. Лишь изредка доносился скрежет насекомых, но не живой, жизнеутверждающий стрекот, а предсмертный, болезненный писк.       И по этой мёртвой трассе шёл человек. Он двигался не быстро, но неумолимо, как течение заражённой реки. Его фигура была закутана в длинные, ниспадающие до земли одеяния чёрного, как смоль, цвета. Ткань была плотной, грубой, без единого украшения. Голову его скрывал капюшон, а лицо маска. Не боевая, а странная, удлинённая, с выпуклыми круглыми стёклами-очками и длинным, клювообразным выступом. Это был костюм чумного доктора, но переосмысленный, превращённый в религиозный символ, в клобук отшельника-изгоя.       Это был Игомонд, Ненавистник Божий.       Под маской его лицо, если бы кто-то мог его увидеть, было бы чуть бледным, с впалыми щеками и губами, плотно сжатыми в тонкую линию. Но не от аскетизма. От постоянной, изнуряющей боли. Он не нёс видимого оружия, но жизнь обходила его стороной.       «Тише… Всё тише…» — стучало в его висках, сливаясь с мерным звуком его шагов. — «Жизнь затихает. Чует скверну. Чует меня».       Он был Ненавистником. Но не в смысле того, кто ненавидел. А в смысле того, кого ненавидят. Кого отвергает сама жизнь. Его дар, его сила Высшего, обращённая не вовне, а внутрь. Он был ходячим очагом скверны, болезней, разложения. Любая капля его крови несла в себе ужасную заразу, хворь, способную свалить могучего воина или иссушить урожай, породить хаос в мирное время. Он был оружием тотального поражения, живой биологической катастрофой. И потому он был обречён на одиночество.       «Зачем, о Высший?» — иногда, в самые тёмные ночи, шептал он в пустоту под маской. «Зачем Ты дал мне такой дар? Чтобы я нёс смерть, а не жизнь? Чтобы я был палачом, а не целителем? Хотя обе эти роли уже заняты моими братьями. Я нечто иное.»       И ответа никогда не было. Лишь тяжёлое, давящее чувство долга. Он шёл на зов братьев. Потому что там, где они, всегда была война. А где война, то там нужна чума для врагов. Он был необходимым злом. Санитаром Божьего гнева, выжигающим скверну до тла.       Он остановился, подняв голову в клюве-маске. Его восприятие, искажённое даром, улавливало не звуки, а… пустоты. Места, где жизненная сила затухала, уступая место чему-то гнилостному, синтетическому.       «Братство. Они близко. Копошатся, как черви в нарыве».       А ещё дальше, слабым, но упрямым маячком, он чувствовал знакомые всполохи – Гнев, Силу, Волю, Разум… и странную, новую, тревожную ноту. Что-то чужеродное, но не враждебное. Загадку.       Игомонд тронулся с места, его чёрные одеяния не шелестели, будто поглощали звук. Он нёс свою ношу, одиночество, боль и смертоносную благодать, дальше, навстречу братьям и туману войны, что сгущался на горизонте. Лес отступал перед ним, и даже твари, рождённые Братством, инстинктивно сторонились этой одинокой, чёрной фигуры, несущей в себе конец всякой жизни, даже их собственной, уродливой.

***

      Далеко от лесов, в предгорьях, что вели к границам территории эльхов, была небольшая пещера. Не природная, а выдолбленная в мягком камне много лет назад каким-то отшельником. Теперь она давала приют двоим.       Внутри, у небольшого, аккуратно сложенного костра, сидела Лиса Фар Арнелио. Огонь отбрасывал тёплые, танцующие тени на стены, на её серебристые волосы, собранные в простой узел, на изящные, но сильные руки. На импровизированном вертеле из тонкой ветки жарились грибы – крепкие, мясистые боровики, собранные Айвеном днём. Их аромат смешивался с запахом дыма и сырого камня.       Напротив, спиной к входу, сидел сам Айвен. Или то, что выглядело как Айвен. Его профиль был резок в свете пламени, алые глаза, казалось, следили за жизнью снаружи, но в их глубине не было привычной Лисе напряжённой сосредоточенности. Была лишь пустая, безмятежная ясность. Его движения, когда он поправлял дрова, были точными, экономичными, лишёнными суеты. Слишком точными. Слишком… идеальными.       Лиса молча наблюдала за ним краем глаза, пока переворачивала грибы. Рана на её боку, уже затянувшаяся благодаря снадобью Брани и помощи Айвена (настоящего Айвена), ныла лёгким, фоновым напоминанием. — Скоро будет готово, — тихо сказала она, больше чтобы нарушить тишину.       Двойник повернул к ней голову. Улыбка, появившаяся на его лице, была точной копией Айвеновской – сдержанной, чуть усталой, но тёплой. И всё же в ней не хватало той глубины, той неизбывной грусти, что Лиса могла мимолётно ощущать. — Хорошо. Ты должна есть. Набираться сил.       Его голос был идентичен. Каждая интонация. Но отзвук, лёгкая механистичность… или это ей мерещилось? — Айвен, — начала она, глядя на огонь, а не на него. — Когда мы доберёмся до Меррора… что тогда? Ты вернёшься к ним? К братьям?       Двойник кивнул, его движение было плавным, как у хорошо смазанного механизма. — Долг зовёт. Орден должен быть единым. Грядёт битва. Больше и серьёзнее, чем все предыдущие. Высший ведёт нас. — А я и другие эльхи? — спросила Лиса, и в её голосе, обычно таком твёрдом, прозвучала крошечная, едва уловимая трещинка. — Мы будем ждать мира? В четырёх стенах, слушая слухи о том, как вы воюете где-то там?       Двойник наклонился вперёд, его рука протянулась, чтобы коснуться её руки. Прикосновение было… правильным. Тёплым. Но без той электрической искры, того немого диалога душ, что всегда был между ними. — Ты будешь в безопасности, как и твой народ. Это главное. Меррор позаботится о том, чтобы тебя не трогали. А я… я сделаю всё, чтобы война закончилась. Чтобы ошибки были исправлены.       Он говорил правильные слова. Те самые, что хотела бы услышать. Но они звучали как заученный текст. Лиса посмотрела на его руку, на его лицо, такое родное и такое… далёкое сейчас. Она знала Айвена. Знавала его тень, каждое молчание. И это молчание, эта совершенная ясность в его глазах – они были неправильными. Настоящий Айвен никогда не был ясным. Он был бурей, сжатой в человеческую оболочку, вечным конфликтом долга, веры и той тихой, запретной любви, что он носил в себе.       Но она сомкнула губы. Приняла гриб, который он ей подал. Поблагодарила. Потому что спорить с этой… версией его было бессмысленно. Потому что где-то там, в лесу, настоящий Айвен рисковал жизнью за дело, в которое верил. И эта кукла, это отражение, было всем, что он мог ей дать сейчас. Ей оставалось лишь гадать, было ли это проявлением заботы… или самым жестоким видом пренебрежения, когда он даже своё присутствие делегировал отражению.       Они ели в тишине, разбавленной лишь потрескиванием костра. Двойник был спокоен, эффективен, внимателен. Идеальный компаньон. И от этого идеала у Лисы сжималось сердце ледяной, одинокой тоской.

***

      Пустой сарай на окраине Посики к закату превратился в военный совет. Воздух внутри был густ от запаха пыли, старого дерева и мужского пота. Лучи угасающего солнца, пробиваясь сквозь щели, резали полумрак острыми, кровавыми клинками.       Они собрались все, кроме Брани, оставшегося с ранеными. Айвен стоял у дальней стены, прислонившись к ней, его алое сияние было единственным источником неестественного света в углу. Перед ним, сидя на обрубках брёвен, ящиках или просто на земле, расположились Лоргон, Оннун, Жельф, Рунбора, Иглик и Эннон, старавшийся выглядеть как можно незаметнее. Они были ядром, сердцем возрождающегося ордена. — Брат Игомонд близок, — начал Айвен, его голос, тихий, заполнил пространство. — Сестра Бертиса также движется к нам, её след виден в бестиарии. Силы стягиваются. Пора говорить о походе. — Поход куда, капитан? — спросил Эннон, его тихий голос был похож на чириканье птицы. — На столицу? Выбить дурь из тех крыс, что в пурпуре щеголяют и орден наш распустили? — Цель не в мести, Эннон, — мягко, но твёрдо сказал Рунбора. — Цель в возрождении. В исполнении воли Высшего. А воля Его – защита сих земель от скверны Братства и спасение эльхов. Сперва нужно утвердиться здесь, собрать всех. Потом… потом решим. — Решение уже есть, — вступил Иглик, не глядя от своей книги. — Логика проста. Братство черпает силу в крови эльхов. Их лаборатории, их опорные пункты, вроде Шпиля Ветра, вот цели. Удар по хвосту змеи. Без ресурсов они ослабеют. А мы, объединившись, сможем нанести решающий удар по голове.       Жельф хмыкнул, потирая могучие руки. — Звучит как план. Мне нравится. Много бить будем.       В этот момент дверь сарая скрипнула, и в проёме, залитом багрянцем заката, возникла силуэтная фигура. Все взгляды, как один, метнулись к ней. Лололошка стоял на пороге, слегка склонив голову, словно извиняясь за вторжение. Вечерний свет позади делал его черты невидимыми, лишь чёрные очки и контур клетчатого шарфа выделялись на фоне огненного неба. — Входи, — сказал Айвен без предисловий. — Ты часть этого теперь.       Ло осторожно переступил порог, и дверь захлопнулась за ним, погрузив его в полумрак, прорезаемый лишь алым свечением глаз Айвена и лучами из щелей. Он почувствовал тяжесть множества взглядов на себе. Это был не любопытный взгляд Эннона или детский Эвилии. Это был суд. Оценка боевой единицы.       Он нашёл свободное место на краю, на низкой колоде, и сел, сгорбившись, стараясь занимать как можно меньше места. — Мы говорили о грядущем, — продолжил Айвен, но его взгляд не отрывался от Ло. — О походе против Церкви и Кровавого Братства. Высший послал тебя. В помощь. Объясни нам, какую помощь мы можем ждать?       Тишина в сарае стала звенящей. Лоргон, сидевший напротив, пристально смотрел на Ло, его синие глаза были холодными буравами. — Да, объясни, — добавил он, и в его голосе была сталь. — Ты явился из ниоткуда, с силой не от мира сего, с памятью, что прячешь, и верой, что отрицаешь. Капитан верит в откровение. Я верю в факты. Покажи факты. Расскажи, откуда ты явился в самом деле. И для чего.       Давление в сарае возросло вдвое. Даже Оннун внимательно наблюдал. Айвен медленно повернул голову к Воину Божьему. — Лоргон, – его голос прозвучал тише, но в нём зазвенела опасная нота, от которой по спине у Эннона пробежали мурашки. — Ты ставишь под сомнение не его. Ты ставишь под сомнение волю Высшего, что через меня изречена. Осторожней в словах. Власть в этом кругу принадлежит мне. Или ты оспариваешь?       Лоргон замер. Его челюсти сжались. Он не опустил глаз, но слегка склонил голову – жест уступки, но не поражения. — Прости, капитан. Я лишь ищу ясности. Без неё мы слепы.       Айвен кивнул, принимая извинение, но не отпуская напряжённости. Он снова посмотрел на Ло. — Говори. Своими словами.       Лололошка глубоко вздохнул. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. — Я… очень долго путешествовал, — начал он тихо, подбирая слова, не лгущие, но и не раскрывающие всей правды. — По разным… землям. Никогда не оставался на одном месте надолго. Это… моя природа. — Дух авантюриста, — проворчал Жельф, но без насмешки, скорее с долей понимания. — Знакомое чувство. Только мы ордену служим, а ты… сам себе хозяин. — В каком-то смысле, да, — согласился Ло. — Или… был им. — Родина твоя, — мягко, но настойчиво спросил Рунбора. — Глассгарф. Каков он?       Ло замолчал надолго. Он смотрел в темноту перед собой, но видел не её. Он видел лица, которые начали стираться из памяти, как старая фреска. Боль от этой потери, свежая и острая, подступила к горлу. — Я… не очень помню, — выдавил он наконец, и голос его дрогнул. — Былое… оно расплывается. Как сон после пробуждения. Остаются лишь обрывки. Чувства. Имена. Но картины… они тускнеют.       Признание это, неожиданно искреннее и уязвимое, заставило крестоносцев переглянуться. В их собственных рядах были те, кого война, боль, дар Высшего лишили части прошлого. Они понимали эту пустоту, эту дыру в памяти. Они жили долго и прошлое рано или поздно покидало крестоносцев. Их взгляды на Ло смягчились на градус. Он был не чужим, а… повреждённым. Заблудшим, как и сказал Айвен. — Сила твоя, — вернулся к сути Айвен. — Та, что зелёным светом пылала. Объясни её.       Ло вздохнул, потирая затылок – жест смущения, слишком человеческий для того, кого они подозревали в чём-то нечеловеческом. — Объяснить трудно. Сила эта пустотная. Давно со мной. — Кем дарована? — вклинился Жельф, его практичный ум искал источник. — Кто наделил тебя ею?       Лололошка пожал плечами, разводя руками в беспомощном жесте. — Она… Она называла себя «Междумиркой». Или… «Матерью».       Слово «Матерь» повисло в воздухе. Лоргон, до этого момента напряжённый, вдруг встрепенулся. Его взгляд стал острым, аналитическим. — Матерь… — повторил он. — У эльхов в их ереси есть пара божеств – Всеотец и Всемать, что, по их поверьям, породили их расу. Твоя «Матерь»… не она ли?       Ло покачал головой. — Не думаю.       Тишина снова стала тяжёлой, но теперь она была наполнена не подозрением, а размышлением. Иглик что-то быстро записывал в бестиарий. Идеи, связи, гипотезы.       Эннон, сидевший тише всех, наконец не выдержал, нарушив молчание не вопросом о силе или прошлом, а о практическом: — А когда… когда мы выдвинемся? Навстречу брату Игомонду?       Все взгляды переключились на Иглика. Тот поднял голову, его бирюзовые глаза блестели в полумраке. — Завтра на рассвете. Путь недолог. С Игомондом соединимся к полудню. Затем двинемся на северо-восток. Там, по моим расчётам и знакам бестиария, должна быть точка схода сил. И там же… мы встретим сестру Бертису. Дальнейший путь обсудим, когда все соберутся. Лиаф, Зегель и остальные ещё не скоро явятся.       Решение было принято. Совет подходил к концу. Крестоносцы начали вставать, обмениваясь короткими, деловыми фразами. Лололошка тоже поднялся, чувствуя странное опустошение, будто его вывернули наизнанку, но не до конца, оставили самые сокровенные тайны нетронутыми, и от этого было ещё более неловко.       Айвен подошёл к нему, положив руку на плечо. Прикосновение было тяжёлым, но не враждебным. — Завтра с рассветом. Будь готов. Ты теперь с нами. Иди, отдохни.       Ло кивнул и вышел из сарая в прохладные, синие сумерки. Крестоносцы отправлялись в амбар. Но он не смел туда идти. Лололошка подождал и вернулся к тому же сараю, что и прежде, но всё было иным. Он был не беглецом, а… частью чего-то. Странной, грозной, непонятной семьи воинов, у которых, как и у него, были свои раны, свои тайны и своя одинокая, несущая боль сила. Над лесом зажигались первые звёзды, холодные и далёкие, как воспоминания. А где-то в этой же ночи, навстречу им, шёл Ненавистник Божий, неся с собой тишину смерти, и бродила Лиса с призраком любимого, и охотники из Братства точили клинки, учуяв новый, диковинный запах крови. И Лололошка, Мироходец, впервые за долгое время чувствовал не бесцельное одиночество, а странное, тревожное предчувствие общей судьбы…