X. Встреча с Ненавистником

Глава 10. Встреча с Ненавистником

      Лес после следа Игомонда был не просто тихим. Он был глухонемым.       Тропа, по которой шли крестоносцы, вилась теперь не среди жизнеутверждающей чащи, а по краю некоего невидимого омута. Воздух, ещё недавно звонкий от птичьего пересвиста и шуршания бурундуков в подлеске, здесь застыл плотным, безвибрационным полотном. Пахло не сыростью и гнилушками, а стерильной сухостью, как в покинутом погребе, где даже плесень не решается ступить. Деревья по сторонам стояли чахлые, с искорёженными, будто в немой агонии, стволами. Листва на них была не зелёной, а блекло-серой, будто выцветшей от одного лишь приближения Ненавистника. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь этот ущербный полог, теряли всё тепло, становясь бледными, безжизненными столпами света в зелёноватом полумраке.       Лололошка шёл, и каждая клетка его тела напряжённо пела от тревоги. Это было не похоже на страх перед погоней Братства. Тот страх был острым, колющим, с запахом меди и алчности. Это было иное — глубокое, инстинктивное отвращение, идущее из самых древних уголков сознания. Отвращение к пустоте, к концу, к тому, что отрицает саму суть бытия. Его Искра, та самая молчащая пустота в груди, в этом месте не просто молчала, она сжималась, будто стараясь стать меньше, незаметнее, чтобы не привлечь внимание того, что нависало над лесом.       Жельф шёл, негромко посвистывая сквозь зубы, но и в его свисте слышалась натянутость. Его могучие пальцы то и дело сжимались и разжимались на древке молота. Эннон всё оглядывался по сторонам, не чувствуя присутствия живых существ, даже жук в его банке паниковал. Рунбора двигался абсолютно бесшумно, его красные татуировки, обычно будто тёплые изнутри, сейчас казались просто рисунками на холодной коже. Лоргон шёл впереди, его спина была прямее обычного, а взгляд, скользя по замолкшим деревьям, был лишён обычной критической оценки, лишь холодная констатация факта. Иглик почти не отрывался от бестиария, но теперь он не водил по нему пальцем, а лишь изредка бросал на страницы короткие взгляды, будто сверяясь с чем-то. Оннун был невозмутим, его шаги были методичны, а кресты на его топорах сияли ярче. Даже Потапыч, обычно невозмутимый, шёл, прижав уши, и изредка тихо рычал на собственный хвост.       Лишь Айвен казался неизменным. Его алое сияние глаз в этом блёклом свете казалось единственным источником живого тепла, пусть и тепла сурового, обжигающего. Он шёл неторопливо, его взгляд был устремлён вперёд, за пределы мёртвой зоны, будто он вёл отряд не сквозь неё, а поверх. — Скоро, — без предисловий сказал Иглик, закрывая книгу. Его бирюзовые глаза метнулись вперёд, к месту, где чахлый лес образовывал нечто вроде естественной арки из двух полузасохших великанов. — За этим изгибом. Его присутствие…       Все невольно замедлили шаг. Ло почувствовал, как у него пересыхает во рту. Он видел мёртвую погань. Видел, что может сделать эта сила. И теперь шёл навстречу её источнику.       Айвен первым шагнул из-под сеньи тихих деревьев на небольшую, унылую поляну. И замер.       На другом её конце, спиной к ним, у самого края обрыва, с которого открывался вид на ещё живой, зелёный лес вдали, стояла фигура.       Она была высока и немного худа, закутана в ниспадающие до самой земли одеяния угольного, поглощающего свет цвета. Ткань была грубой, лишённой каких бы то ни было украшений или складок, падавшей прямыми, тяжёлыми линиями, словно саван или монашеская ряса аскета-затворника. Голову скрывал глубокий капюшон. А лицо… лица не было. Вернее, его скрывала маска. Не боевая, не ритуальная в привычном смысле. Это была странная, удлинённая конструкция из тёмной кожи и потемневшего металла, с выпуклыми круглыми стёклами-очками, абсолютно непрозрачными, и длинным, клювообразным выступом, опускавшимся ниже подбородка. Костюм чумного доктора. Но в его исполнении он не выглядел медицинским или карнавальным. Он выглядел как часть монашеского облачения отшельника, как клобук святого, избравшего своим уделом не уход от мира, а несение в мир тихой, беспощадной стерильности.       Это был Игомонд. Ненавистник Божий.       Он не двигался. Он просто стоял, созерцая зелёный, живой лес внизу, будто рассматривая через свою маску-клюв недостижимый для него рай.       Тишина на поляне была абсолютной. Даже ветер, должно быть, обтекал это место стороной.       И тогда Айвен, не повышая голоса, сказал одно слово: — Брат.       Чёрная фигура дрогнула. Медленно, очень медленно, она начала поворачиваться. Движение было плавным, лишённым суеты, будто поворачивалась не человек, а некая тщательно сбалансированная механическая конструкция. Капюшон и маска, лишённые лица, теперь были направлены на них.       Ло застыл, и его сердце на миг остановилось. Эта маска… этот длинный клюв… В его повреждённой памяти, в самом тёмном её уголке, что-то дрогнуло и поползло наверх, неся с собой волну ледяного, беспричинного ужаса. Не страх перед Игомондом. Страх перед воспоминанием. Перед другим существом, в другой жизни, носившем нечто похожее. Существом, которое не лечило, а классифицировало, выискивало новые знания. Которое смотрело на тебя через стёкла не для защиты, а для холодного анализа, перед тем как узнать больше.       Он сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было почти, но не совсем. Тот «знакомый» носил свою маску как униформу, как знак своего статуса Бога. Хэтинтэп — великий Бог знаний. Маска Игомонда была иной — она была тюрьмой. Тюрьмой, которую он носил для защиты мира от себя самого. И в этой разнице заключалась вся бездна.       Игомонд закончил поворот. Его непроницаемый взгляд, если он вообще был за этими стёклами, скользнул по Айвену, Лоргону, другим… и остановился на Ло. Задержался на секунду дольше. Ло почувствовал не взгляд, а нечто иное — будто лёгкое, сухое прикосновение пепла к коже. Или тихий щелчок какого-то внутреннего, беззвучного камертона. — Glorificatum Altiorem, — раздался голос из-под маски. Он был неожиданно тихим, глуховатым, лишённым эмоциональных обертонов, но не бесчувственным. В нём была странная, усталая ясность, как у человека, давно переставшего удивляться. — Братья. Вы пришли. Я… чувствовал ваше приближение. Как сдвиг в шуме мира.       Айвен сделал несколько шагов вперёд, преодолевая невидимый барьер отчуждения, и, к изумлению Ло, без тени страха положил руку на плечо брата. Ткань под его ладонью казалась плотной. — Altiorem Gloria. Мы пришли, Игомонд. Рады видеть тебя целым и невредимым. Хотя лес вокруг твоего следа поведал нам немало.       За стеклом маски, возможно, что-то дрогнуло — намёк на улыбку или гримасу. — Лес мудр. Он отступает, дабы не страдать. Не взыщи, таков мой путь.       Его «взгляд» снова перешёл на Ло. — А сего путника… не ведаю. Но чую. В нём… тишь. Где мог бы быть звон хвори, гул разложения — там пустота. Сухая, холодная. Как лунная поверхность. Он… не от мира сего. И не от скверны тоже.       Все взоры устремились на Ло. Тот стоял, чувствуя себя объектом пристального изучения двух сил, одинаково непостижимых и пугающих. — Он гость, — твёрдо сказал Айвен. — Пришёл по воле, отличной от нашей, но не враждебной. Зовут его Лололошка. Он… путник. — Лололошка … — Игомонд протянул слово, будто пробуя его на вкус. — Странно речеться. Значит, пустота его от иных дорог. От иного неба. Понимаю. — Он медленно склонил голову в сторону Ло. — Приветствую, путник. Прости, коли моё соседство тяготит тебя. Оно многих тяготит.       Ло нашёл в себе силы ответить. Его голос прозвучал тише, чем он хотел: — Я… рад встрече. Слышал о вас. — О моих деяниях, — поправил его Игомонд без обиды. — «Обо мне» слышать нечему. Я — мои деяния. Санитар. Чистильщик. И… вестник. Ибо вести, что несу, горестны.       Лоргон шагнул вперёд, его синие глаза сузились. — Какие вести, брат? Мы шли на встречу, но лес полон иных следов. Следов Кровавых Псов.       Игомонд медленно кивнул, его клюв качнулся вперёд-назад. — Верно зришь, брат Лоргон. Братство… оно встрепенулось. Не как зверь спросонья, а как паук, почуявший дрожь в паутине. Они знают. Знают, что крест вновь поднят. Что Гнев Божий ступает по земле. И ордены, крысы в латах, что распустили нас, они тоже ведали. Оттого и прячутся по своим норкам, шлют гонцов к столице, взывают к «закону». Лес кишит слухами и страхами. — Но они не будут стоять у нас на пути открыто, — заключил Иглик. — Если и будут пакостить, то из теней. Но сомневаюсь. Страх перед нами им не побороть. — Так и есть, — подтвердил Игомонд. — Но есть нечто злее крыс и пауков. Псы Кровавые… они не прячутся. Они роют. Я шёл с северо-востока. И близ сего места, в часе ходу, есть урочище. Старые руины, что звались когда-то Храмом Утренней Росы. Ныне… ныне там смрад и бдение огней ночных. Они устроили там своё логово. Не просто привал. Земля вокруг стонет от боли, вода в ручье чёрна и густа, будто кровь, что отстоялась. Я чуял… — он замолчал, будто подбирая слова. — Я чуял не просто смерть. Я чуял созидание. Созидание чего-то… нового. И мерзостного.       На лицах крестоносцев появилось сосредоточенное, тёмное выражение. Жельф перестал посвистывать. — Лаборатория? — прошипел он. — Значит, морят эльхов не просто так. Что-то варганят. — Вероятно, — сказал Игомонд. — Я не смел приблизиться. Моя сила… она не различает. Она очищает всё. Если там есть пленники… я погубил бы и их. Потому ждал. Ждал братьев.       Айвен стоял, глядя в ту сторону, куда указывал Игомонд. Его алое сияние будто сгустилось, стало похоже на тлеющий шар плазмы. — Храм Утренней Росы… — пробормотал он. — Помню. Место силы было. Старое, до церкви, до орденов. Говорили, там молились духам рассвета. Теперь там творят свою мерзость. — Он повернулся к братьям. — Мы не можем пройти мимо. Если они творят там нечто новое, мы обязаны это уничтожить в зародыше. Пока это не вырвалось в мир.       Лоргон кивнул, резко и решительно. — Согласен. Крысы орденские подождут. Их мы из нор повыкурим, когда время придёт. А это… это гнойник, что режет по живому. Его выжечь надо. Ныне же. — Твоя воля, капитан, — тихо сказал Рунбора, и в его голосе прозвучала сталь.       Игомонд медленно поднял руку, закутанную в чёрную кожу. — Веду вас. Но… — он снова «посмотрел» на Ло. — Путник. Твоя аномалия. Она… притягивает. Как вакуум. Их творения, их скверна… они могут потянуться к ней. Будь настороже. Там, где я несу конец, ты… ты можешь стать для них началом. Непонятным, желанным началом.       Слова эти упали в тишину, как камни в чёрный омут. Ло почувствовал, как холодок страха сменяется в нём чем-то иным — тяжёлым, свинцовым пониманием. Он был не просто беспомощным путником. Он был аномалией. И аномалии притягивают к себе как свет, так и тьму. — Я буду настороже, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а та самая холодная, пустая решимость, что когда-то помогла ему выжить в бункере.       В этот момент из леса справа, из ещё живой его части, донёсся звук. Не крик птицы, не рык зверя. Это была яростная, смачная, многоэтажная ругань. Голос был низким, хрипловатым и принадлежал, без сомнения, женщине. — …чтоб вам, уроды косорылые, ноги в корнях переломало! Иди сюда, сучёнок, я тебе покажу, как подножки ставить! Я тебя, падаль, через пень дровоколом переведу, глаза из орбит повышибаю да в жопу засуну, чтобы в следующий раз лучше видел!..       За этим цветистым потоком последовал глухой удар, треск ломающейся ветки и короткий, придушенный вопль. Потом ещё пара не столь изобретательных, но не менее эмоциональных проклятий.       Крестоносцы мгновенно преобразились. Напряжение, витавшее вокруг Игомонда, сменилось другой, более знакомой настороженностью. Лоргон фыркнул, и на его лице мелькнуло что-то вроде усталой предсказуемости. Жельф неуклюже попытался скрыть усмешку. Даже Айвен слегка выпрямился, а в углу его глаза, казалось, дрогнула тень чего-то, отдалённо напоминающего облегчение. — Сестра Бертиса, — без эмоций констатировал Иглик, прикрывая бестиарий. — И, судя по лингвистическому оформлению, её подопечные вновь попытались проявить инициативу.       Из чащи, ломая кусты и не обращая внимания на сучья, вывалилась фигура. Нет, сначала появился её голос, а уж потом она сама.       Она была невысока, но широка в плечах, сложена крепко и по-хозяйски, как хороший дубовый пень. На ней был потёртый, но добротный кожаный доспех, поверх которого накинут плащ из грубой серой ткани, больше похожий на мешок. Волосы, цвета выгоревшего на солнце дерева, были коротко и неровно острижены, будто она сделала это сама, тупым ножом. Лицо — скуластое, с широким ртом, прямым носом и пронзительными глазами цвета грозового неба — не было красивым в привычном смысле. Оно было сильным, резким, как топор. Сейчас это лицо было искажено благородным негодованием.       За ней, понуро и стараясь не попадаться на глаза, вышли несколько человек — шестеро, не больше. Это были типичные наёмники: потрёпанная, но функциональная амуниция, усталые, недоверчивые лица, руки, привычно лежащие на рукоятях оружия. Они держались кучкой, на почтительном расстоянии от своей работодательницы, и их взгляды, скользя по крестоносцам, выражали смесь страха, уважения и надежды, что их сейчас не убьют на месте.       Бертиса, не удостоив своих спутников ещё одним взглядом, тяжёлой поступью направилась к Айвену. Её глаза, эти серые бури, пронзили его, затем скользнули по Игомонду (на лице её не дрогнул ни один мускул, лишь губы чуть сжались), по братьям, и наконец упали на Лололошку. Они остановились на нём. Задержались. И в них не было ни любопытства, ни страха, ни даже оценки. Был холодный, почти физический прожиг, будто она пыталась рентгеном увидеть, что у него внутри. — Glorificatum Altiorem, Айвен, — бросила она хрипловатым голосом, встав на одно колено, поздоровавшись с капитаном. — Лоргон. Жельф. Прочие. — Её взгляд снова вернулся к Ло и она встала на ноги. — А это что за шушваль? Новобранца нашли? Да твою ж… — она запнулась, окинув Ло с ног до головы, от очков до клетчатого шарфа. — Да он же сопляк! Глазами хлопает, как сова на солнце. И одёжа… тьфу! В лес, на кровопролитие, а он как на гулянку городскую собрался. Ты хоть железку-то держать умеешь, мальчик?       Ло почувствовал, как кровь приливает к лицу. Под этим грубым, разоблачающим взглядом он снова ощутил себя тем самым чужим, бесполезным придатком. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Бертиса уже махнула рукой, отрезая. — Ладно, неважно. Капитан тебя взял, а значит, так надо. Только смотри под ноги, а то в драке растопчут, не заметив. — Она повернулась к Айвену, полностью игнорируя Ло, как законченный предмет. — Я, значит, иду как велено, собираю по лесу твоих разбросанных идиотов. А тут мои новообретённые «бойцы», — она с презрением кивнула на наёмников, — решили, вишь ли, проредить погань у ручья. А погань-то оказалась непростая. И понеслась… В общем, двоих пришлось оставить там же, удобрять лес. Остальные ещё долго будут вспоминать, как у них кишки обратно засовывать.       Айвен слушал её, не перебивая. Кажется, он был одним из меньшинства, кто не морщился от её манер. — Altiorem Gloria. Рад, что ты нашла нас, сестра. И что жива. Вести от тебя есть? — Вести? — Бертиса хмыкнула, доставая из-за пояса потрёпанную флягу, отпила и сплюнула. — Вести, Айвен, хуёвые. Орденцы — трусы. Бегут, как тараканы от света. Но недалеко. Ждут, видно, когда мы с Кровавым Братством перегрызёмся, чтобы на места вернуться. А это Кровавое Братство … — она посерьёзнела, её грубоватое лицо стало каменным. — К чему-то готовится. Не просто режут эльхов по дороге. Они что-то ищут. Или кого-то. По лесу шныряют их соглядатаи — не воины, а всякая хитрая тварь, вроде той, что на деревни нападает, но поменьше. Чуют что-то. Я двоих таких прихлопнула. От них пахнет… алхимией да голодом. Нездоровым голодом. — Они нашли логово, — сказал Айвен, кивая в сторону, указанной Игомондом. — Храм. Делают там своё гнусное дело.       Бертиса прищурилась. —Храм? Старые руины? Так вот оно что… Значит, не просто так шлялись. Лаборатория, значит? — Она снова отпила, и в её глазах вспыхнул нехороший, предвкушающий огонёк. — Ну что ж… Тогда план ясен. К ебеням их лабораторию. Пока они там своё варево не выкипели на весь лес. А уж потом… — она с силой шлёпнула ладонью по рукояти своего тяжелённого, короткого меча, висевшего на бедре, — …пойдём по орденским капищам, как таракан по столу. Раздавим всех, кто под лапу попадётся. Или они нас. Без разницы.       Лоргон переглянулся с Жельфом. В её грубой, прямолинейной жестокости была своя, чёрная логика. — Сестра права, — сказал Лоргон, усмехнувшись. — Гнойник резать первым. Потом уже чистить струпья.       Айвен обвёл взглядом свой собравшийся, пусть и странный, отряд: молчаливые столпы старого ордена, чёрный призрак-санитар, хрипящая гроза в образе женщины и… потерянный путник из иных миров. И наёмники, дрожащие в сторонке. — Решение принято, — произнёс он, и его голос приобрёл ту самую стальную, не допускающую возражений тональность, которая делала его Капитаном. — Идём на Храм Утренней Росы. Выжигаем скверну Братства. Освобождаем пленников, если они есть. Руины к земле. Тварь в обликах людских тоже. Потом… потом решим, как быть с орденами. Но одно знаю точно: мы больше не будем бегать и прятаться. Мы пришли очищать. И начнём с самого грязного места.       В его алых глазах вспыхнул тот самый огонёк — не яростный, а холодный, сконцентрированный, как лезвие боевого серпа. Это была не эмоция. Это была констатация. Приговор.       Бертиса оскалилась в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Вот это я понимаю. Наконец-то дело. Ну что, братцы, — она обернулась к своим наёмникам, — слышали? Идём грязь выметать. Кто хочет остаться — может валить сейчас. Только предупреждаю: кто сбежит, тот потом мне на пути попадётся. А я с дезертирами не церемонюсь.       Наёмники переглянулись. Никто не двинулся с места. Страх перед Бертисой, видимо, перевешивал страх перед тем, что ждало впереди.       Игомонд медленно повернулся и тронулся в путь, его чёрные одеяния не шелестели, поглощая звук. Он был проводником в царство тишины и смерти.       Айвен двинулся за ним. Лоргон, Рунбора, Жельф, Оннун и Эннон — следом.       Бертиса, бросив последний, оценивающий взгляд на Ло, а в нём читалось: «Ну, давай, посмотрим, на что ты годишься», зашагала рядом с Айвеном, на ходу что-то негромко и выразительно ворча.       Ло сделал глубокий вдох. Воздух по-прежнему пах стерильной пустотой и предчувствием бури. Он поправил очки, дотронулся до рукояти кинжала у пояса, того самого, простого железного инструмента, и шагнул вперёд, в кильватер странной армады, что шла вершить суд. Он шёл навстречу храму, где творили нечто ужасное. И он шёл с людьми, которые сами были частью ужаса этого мира. Но они шли туда, где было ещё страшнее. И в этом, как ни парадоксально, была своя, искажённая надежда.