XXII. Прилив Крови и Свет Святого Гнева

Глава 22: Прилив Крови и Свет Святого Гнева

      Одиночество — это не просто отсутствие людей вокруг. Одиночество — это звук собственного сердца, бьющегося о каменные стены памяти. Одиночество — это когда прошлое становится гулким залом, в котором эхо твоих ошибок звучит громче любого голоса настоящего.       Лололошка был привязан к тупому, ржавому лезвию, воткнутому в каменный пол, как гвоздь в гроб. Его спина затекла, каждый сустав кричал о неподвижности. Клетчатый шарф, единственное яркое пятно в этом море гнили и камня, безвольно спадал с его плеч, кончик его касался липкого пола, впитывая запах смерти. Голубые очки, тщательно отполированные за века, скрывали глаза, но не могли скрыть пронзительности взгляда, прикованного к двум силуэтам у выхода из зала. Он наблюдал за ними, как тигр в тесной клетке наблюдает за смотрителями, вычисляя ритм их дыхания, мигание век, игру мускулов на руках, сжимающихся в кулаки.       Но внешнее наблюдение было лишь ширмой. Внутри бушевал шторм.       Его Искра, тот самый вечный двигатель, что вращался в центре его существа, пульсировала. Неравномерно, тревожно. Её ритм странным образом синхронизировался не с его собственным сердцем, а с медленным, гипнотическим током тёмной жидкости в круге у его ног. Крови эльхов. С каждой пульсацией он чувствовал слабый отзвук, не боли, а угасающей жизни, чистого ужаса, превращённого в топливо для безумия. Это было мерзко. Это было оскорблением самой сути жизни.       Его разум, отбросив сиюминутный страх, нырнул в глубины, откуда обычно старался держаться подальше. В те тёмные заводи памяти, где плавали обломки того, что он теперь называл прошлым. Там, в тумане, маячили лица. Одно, в частности, с улыбкой, похожей на его собственную, но более беззаботной, и с глазами, полными азарта перед великим и неизвестным. Джон Дейви Харрис. Брат не по крови, а по духу, по искре. Тот, кто направлял его разум в минуты отчаяния, когда тишина прожигала мысли. И сейчас в такой тишине Лололошка ощущал, что цена давней ошибки была выжжена на самой ткани его бессмертной души.       «Слишком много линий… нужно было соединить в одну… стабилизировать…» — обрывки мысли, острые, как осколки стекла, резали изнутри. Он помнил ярость катаклизма, рвущуюся реальность, оглушительный треск его маски междумирца — даже не физического предмета, а концентратора, фокусирующей линзы его силы. Она раскололась, как лёд под ударом гигантского молота, в тот момент, когда он пытался спасти не мир, а миры. И часть его самого утекла вместе с трещинами, собралась в единый сосуд, который в итоге упал за грань переписанной вселенной благодаря руке неизвестного.       Вот почему он здесь. Сломанный инструмент в чуждом механизме. Вот почему его Искра вела его к святилищу Смотрящего? Не за спасением, а за… признанием? За подтверждением, что он всё ещё что-то может?       Взгляд мироходца, скользнув по рамке очков, упал на кровавый круг. Символы, светящиеся багровым внутренним светом. Его аналитический ум, отточенный в тысячах цивилизаций, автоматически начал деконструкцию. Геометрия, углы, точки сопряжения энергий…       Это был не круг перемещения.       Уверенность в этом росла с каждой секундой. Круг перемещения — это изящная, почти музыкальная структура, гармоничный резонатор. Это врата, открывающиеся внутрь. То, что было нарисовано на полу, было грубым, насильственным. Это был не резонатор, а насос. Не врата, а… фильтр. Или, что страшнее, пресс. Его предназначение было не в том, чтобы мягко перенести сущность из точки А в точку Б, а в том, чтобы выжать из неё что-то, раздробить, выделить составляющие.       Архитектор черпал знания из древней библиотеки при храме Смотрящего. Знаний о мироходцах. Но понял ли он их суть? Или он, как дикарь, нашедший чертёж квантового двигателя, пытался собрать его с помощью камня и палки, видя лишь общую форму?       «Он не знает, — подумал Ло с ледяным, почти жалостливым прозрением. — Он видит силу, но не видит механику. Видит кровь как краску, а не как проводник. Он играет с симфонией, тыкая в клавиши дубиной».       А что, если это не просто невежество? Что, если это спектакль? Маскарад для кого-то? Для Каина, холодного и наблюдательного? Или для кого-то свыше?..       Размышления прервал скрип двери. В зал вошёл ещё один человек в чёрных латах Братства, но без оружия. В руках он нёс небольшой латунный лоток с пробирками и шприцем с длинной, тонкой иглой. Его лицо под капюшоном было безразличным, глаза потухшими — взгляд лаборанта, привыкшего к процедурам.       Он даже не взглянул на Ло. Просто подошёл, опустился на колени рядом с его связанной рукой, протёр кожу на внутренней стороне локтя каким-то едким раствором. Холодок пробежал по коже. Игла вошла мягко, профессионально. Ло почувствовал лёгкий укол, затем тягучее ощущение, как его кровь, кровь мироходца и полуэльфа, потекла по тонкой трубке в стеклянную пробирку.       В этот момент что-то внутри него щёлкнуло. Не Искра. Нечто более древнее, животное. Чувство, которое тысячу раз спасало его в переулках иных миров, на тронах павших империй, в пасти космических чудовищ. Чувство, что пора.       Лаборант, закончив забор, потянулся, чтобы вытащить иглу. Его глаза на миг встретились с тёмными стёклами очков Ло.       Он так и не успел понять, что увидел.       Лололошка не дёрнулся. Он выдохнул. Всё напряжение, вся накопленная за часы плена ярость, вся холодная ясность разума сфокусировались в одном микроскопическом импульсе, посланном в Искру. Не для взрыва. Для резонанса.       Верёвки на его запястьях, туго перетянутые, вдруг натянулись. От чистой физической силы, вызванной желанием прекратить играть роль лабораторной крысы.       Лаборант замер, его рука с окровавленной иглой застыла в воздухе. Его мозг, привыкший к пассивным пленникам, отказывался обрабатывать информацию.       Ло двинулся. Плавно, как поднимающаяся змея, он выпрямился, сбрасывая с рук остатки верёвок. Его движение было настолько быстрым и тихим, что два часовых у входа лишь через секунду оторвали взгляды от тлеющих углей факелов, что крепились к стенам на входе. — Стой! — хрипло крикнул один, его рука инстинктивно потянулась к мечу.       Но Ло уже был свободен. Он сделал шаг назад, за пределы кровавого круга, и его нос сморщился от внезапной волны запаха, не просто металла крови, а чего-то горького, химического, что примешивалось к ней.       Его искра, будто разбуженная ото сна, взревела внутри. Это был не звук, а вибрация, сотрясающая самое нутро. И в ответ на её зов пространство вокруг его правой руки задрожало, заискрилось. Мельчайшие частицы, похожие на пылинки изумрудного света, вырвались из его ладони, из воздуха, из самой ткани реальности. Они кружились, сливались, сплетались в сложный узор, сгущались, уплотнялись. За секунду в его руке материализовалась рукоять. Ещё мгновение, и из неё вытянулось, зазвенело, обрело форму причудливое лезвие.       Меч Путешественника.       Он был длинным, увесистым. Его пропорции были идеальны для своих целей — выживания и путешествий. Лезвие того же призрачного, тёмно-голубого материала с переливом в зелёный, отливало глубоким, живым светом изнутри. На гарде, простой и функциональной, можно было разглядеть следы — не царапины, а словно бы отпечатки бесчисленных рук, державших его в иные времена. След его брата. Следы тех, кому он однажды доверял. Орудие не для завоеваний, а для путей. И для расчистки этих путей, когда они зарастали шипами. — Бей! — проревел старший из часовых, выхватывая свой клинок. Его напарник, помедлив долю секунды, последовал его примеру, но движения его были иными, не просто рубящими. Он отступил на шаг, и его свободная рука взметнулась вперёд. На ладони, покрытой татуировками в виде алых рун, вспыхнул сгусток пламени. Не обычного, оранжево-жёлтого оттенка, а грязно-багрового, коптящего, пахнущего серой и горящей плотью.       Первый воин бросился на Ло с молчаливым рёвом, меч занесён для мощного вертикального удара. Ло не стал парировать. Он исчез с места, сделав стремительный шаг в бок, и клинок со свистом рассеял лишь воздух там, где секунду назад была его голова. В тот же миг воин с неестественной способностью выставил вперёд руку. Багровый шар пламени, шипя и оставляя в воздухе чёрный след, понёсся к груди мироходца.       Расчёт был прост: уклоняясь от меча, цель попадает под огонь. Но они имели дело не с человеком. Ло, не прекращая движения, выполнил невозможное. Его тело изогнулось в неестественной, плавной дуге, требующей хороших физических показателей. Огненный шар пролетел в сантиметре от его клетчатого шарфа, опалив воздух. Запах гари ударил в ноздри.       И пока воин со странными рунами на руке, ошеломлённый промахом, пытался собрать энергию для нового выстрела, а мечник, теряя равновесие от проваленного удара, разворачивался, Лололошка атаковал.       Его движение было не броском, а продолжением того же изящного, смертоносного изгиба. Меч Путешественника, описав в воздухе короткую, зелёную дугу, вошёл в бок первого воина чуть ниже подмышки, там, где латы сходились. Не было звона стали. Был тихий, влажный звук разрезаемой плоти и хруст ломаемого ребра. Зелёное лезвие прошло насквозь, выйдя под противоположной ключицей.       Воин замер. Его глаза, полные ярости, вдруг остекленели от непонимания. Он посмотрел вниз, на рукоять странного оружия, торчащую из его тела. Из уголков его рта выступила алая пена. Ло, не вынимая меча, резко дёрнул рукоять вверх и на себя. Лезвие, вырываясь, прошло через органы, разорвав всё на своём пути. Воин рухнул на колени, затем навзничь, хлюпая в собственной крови, которая хлынула из страшной раны, окрашивая пол и брызгая на обувь мироходца.       Второй часовой, увидев это, завыл, но не от страха, а от бессильной злобы. Его глаза безумно сверкнули. Он сжал обе руки перед собой, и между ладонями зародился новый огненный шар, больше, нестабильнее, готовый взорваться.       Но Лололошка не дал ему закончить. Он вырвал меч из тела первого врага и, не сбавляя темпа, метнулся вперёд. Воин Братства попытался отступить, выпустить шар досрочно, но Ло был уже слишком близко. Зелёный меч взметнулся, не для колющего, а для режущего удара, горизонтально, на уровне шеи.       Часовой инстинктивно откинул голову. Это спасло его от обезглавливания. Но лезвие, сверкнув, прошло по его горлу, рассекая кожу, мышцы, трахею. Шар пламени погас в его руках, рассыпавшись маленькими искрами. Воин Братства схватился за горло, из которого хлестала алая струя, заливая его латы, руки, пол. Он захрипел, забился в немой агонии, его глаза, полные ужаса и неверия, уставились на Ло. Затем он рухнул, присоединившись к своему товарищу в луже, которая быстро расползалась по неровному камню.       Тишина. Гулкая, давящая, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и булькающими звуками из горла умирающего алхимика. Запах крови, гари и пота ударил в нос, густой и тяжёлый.       Лололошка стоял среди этого кошмара, его меч, чистый и сияющий, был единственной незапятнанной вещью в комнате. Капли крови стекали с его одежды, с концов его шарфа. Он не чувствовал ни триумфа, ни отвращения. Но его сердце быстро колотилось в груди, проигрывая адреналину. А холодная, клиническая завершённость подкрепилась тяжёлым вздохом, слетевшим с губ победителя этой схватки. Задачу по выходу из круга он выполнил.       Лололошка посмотрел на свою руку, на Меч Путешественника. На миг ему показалось, что в отблеске зелёного света он видит насмешливую, чуть высокомерную улыбку Джона. Улыбку одобрения. «Вот так, Лололошка. Никогда не давай им загнать тебя в угол».       Он стряхнул с лезвия несколько капель, и меч, послушный его мысли, рассыпался на те же изумрудные пылинки, исчезнув в воздухе. Сила вернулась в Искру, ждущая нового призыва.       Теперь новая цель — Лиса.       Лололошка шагнул через тело одного из воинов, его кроссовки скользнули по кровавому полу. Он вышел в коридор, тот самый, по которому его привели. Тьма поглотила его, но его глаза даже с очками видели в полумраке достаточно. Он шёл быстро, беззвучно, прислушиваясь. Ни криков тревоги, ни шагов. Значит, смерть часовых пока не обнаружена.       Дверь в камеру-склад была приоткрыта. Ло, замерев у косяка, заглянул внутрь. Свет светильников по-прежнему мерцал, отбрасывая уродливые тени на ящики и столы. Взгляд его метнулся к углу, к клетке.       Она была пуста.       Пустота ударила в грудь острее любого клинка. Его рука инстинктивно сжалась в кулак, будто ища рукоять меча, которого не было. «Чёрт, не успел!»       И тогда раздался смех.       Не громкий. Не истеричный. Низкий, бархатный, пронизанный ледяной, интеллектуальной усмешкой. Звук, знакомый до дрожи.       Ло медленно развернулся.       В дальнем конце зала, прислонившись к каменной колонне, стоял Каин. Его элегантные чёрные доспехи сливались с тенями, лишь янтарные глаза горели в полумраке как у большого, спокойного хищника. Рука его лежала на эфесе длинного, тонкого меча, но он не выхватывал его. Вокруг него, выходя из-за ящиков и из других проходов, бесшумно собирались воины. Человек восемь. Ло узнал их, те самые, что стояли в святилище Смотрящего, что били его, когда он сдался. На их лбах алели знакомые кровавые кресты. Их взгляды были полны не страха после только что произошедшей резни, а холодной, профессиональной ненависти. Они были элитой. Личной гвардией Каина.       Лололошка поправил очки, которые чуть съехали на переносицу. За этим простым жестом скрывалась молниеносная оценка: восемь опытных бойцов плюс Каин, чья сила была неизвестна. Помещение тесное, но есть пространство для манёвра. — Ну что, диковинка, — произнёс Каин, его голос был ровным, почти дружелюбным. — Решил прогуляться? И даже прибрался на пути. Эффективно. Жаль, что бессмысленно.       Ло не ответил. Только поднял взгляд, чтобы встретиться с янтарными очами Каина, и случилось то, чего никто в комнате не ожидал.       Чёрные, как бездонный колодец, глаза Лололошки вспыхнули изнутри. Не красным, не зелёным. Глубоким, холодным, неземным голубым светом. Светом его Искры, вырвавшимся на свободу, светом далёкой звезды, под которой он, возможно, когда-то родился. Этот свет не ослеплял, но в нём была такая древняя, чуждая мощь, что даже самые стойкие воины Каина невольно отступили на шаг.       Взгляд голубых звёзд встретился с янтарными углями. — Где Лиса? — спросил Ло. Его голос был тихим, но в нём не было ни просьбы, ни угрозы. Это был вопрос, за которым стояла тишина перед бурей.       Каин усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень того самого научного интереса. — В безопасности. В большей безопасности, чем с тобой. Архитектор решил, что для ритуала нужна… свежесть. Её отвели в специальное помещение. А тебя, — он сделал лёгкий жест рукой, и воины сомкнули круг, — мы тут немного задержим. Пока не наступит «звёздный» час.       Ло окинул взглядом окружающих. Восемь мечей, восемь пар глаз, полных решимости убить. И Каин, непостижимый и опасный. Сердце его билось ровно, теперь почти лениво. В голове, совершенно некстати, всплыла ироничная мысль, отточенная в тысячах переделок:       «Ну вот. Снова. Один против толпы в тесной комнате. Классика жанра. Надо бы завести шаблон для таких ситуаций: „Привет, я Лололошка, и сегодня мы будем выходить из очередного ада, проливая реки чужой крови. Надевайте сменную одежду“. Жаль, Джон не увидит. Он бы оценил абсурдность момента».       Уголки его губ поднялись в едва заметную, совершенно безумную улыбку под всполохами голубого света в его глазах. — Что ж, — произнёс он тихо, и в его голосе вдруг зазвучала усталая вежливость. — Поскольку официального приглашения на эту вечеринку я не получал, позвольте я начну танцы первым.       И мир взорвался зелёным сиянием.

***

      Лес закончился внезапно, будто гигантская рука смахнула деревья с края пропасти. Пропасть, впрочем, была неглубокой — скорее, чашей, выеденной в каменном плато древним ледником или чьей-то титанической волей. А в центре этой чаши, чёрным, гнилым зубом, вросшим в серое тело скалы, стояла Колокольня.       Она не была красивой даже в лучшие времена, которые, судя по всему, миновали столетия назад. Готические стрельчатые окна были заложены грубыми каменными блоками или забиты досками. Шпиль, некогда наверное тянувшийся к небесам, был сломан, и его обломок торчал в сторону, как сломанная кость. Сама кладка почернела от времени, дождя и чего-то ещё, может, копоти костров, может, тления самой скверны, что обосновалась внутри. От неё веяло не святостью, а забытым страхом, подавленным ужасом.       У подножия колокольни, перед массивными дубовыми вратами, обитыми почерневшим железом, стояли двое. Воины Братства. Они не сторожили в напряжённой позе, они курили самокрутки из какой-то горькой травы, дымок от которой висел в холодном воздухе сизой пеленой. О чём-то переговаривались, ухмыляясь. Их чёрные латы вместе с алыми крестами на лбах казались грязным пятном на фоне древних камней.       Айвен, скрывшись за последним стволом вековой сосны, изучал цель. Его алые глаза, сузившись, сканировали подходы, окна, крышу. Ничего. Ни лучников наверху, ни скрытых постов. Беспечность? Или уверенность, что их логово никто не найдёт? — Двое у входа, — прошептал он, не оборачиваясь. — Колокольня. Три, возможно, четыре этажа. Подвал. Будем считать, что внутри не меньше десятка. Возможно, больше.       Лоргон, стоявший рядом, уже сжимал и разжимал пальцы, будто разминая их перед игрой на лютне. В его глазах горел знакомый, нетерпеливый огонь. — Двое у входа, — повторил он, и в его голосе звучало презрение. — Как псы у конуры. Лёгкая добыча.       Айвен вздохнул, и этот вздох был тяжёлым, как подъём гири. Он ненавидел то, что сейчас произойдёт. Не из жалости. Жалости к этим тварям у него не было. А из-за шума. Из-за того, что элемент неожиданности будет утерян. — Лоргон. Оннун. Берёте правого. Быстро и тихо. Рунбора, левого. Жельф, ты с нами, готовь молот, если из ворот хлынет подмога. Ларс… — он обернулся к Багряннику.       Тот стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву. Капюшон был накинут, но красные глаза из тени смотрели на колокольню с тем же выражением, с каким гурман смотрит на подаваемое к столу изысканное блюдо. Он медленно кивнул, не меняя позы. — Наблюдаю. Жду своего часа. Не беспокойся, крестоносец, твои собаки справятся с этими… дворнягами.       Айвен кивнул. План был прост. Слишком прост. Но иного не дано. — Никого не оставлять в живых.       Оннун, тихий и неподвижный, издал низкий, похожий на подземный гул звук. Его кулаки сжались, и воздух вокруг него стал густым, тяжёлым, готовым разрядиться молнией ярости.       Лоргон же не стал ждать. Команда Айвена ещё висела в воздухе, а он уже шагнул из-за укрытия. Не побежал, не крался. Он пошёл прямой, неспешной походкой прямо на двоих часовых, как хозяин идёт к провинившимся слугам.       Часовые заметили его почти сразу. Их беседа оборвалась. Они бросили самокрутки, руки потянулись к мечам. Но в их движениях была не скорость, а замешательство. Кто этот человек в потрёпанном плаще, идущий так уверенно? Их взгляды скользнули по нему, ища знаки, угрозу…       И нашли. Золотой крест на его лбу, сияющий в косых лучах заходящего солнца внутренним, неземным светом.       Их лица исказились. Замешательство сменилось животным, примитивным страхом. Это был не просто враг. Это был кошмар из их собственных проповедей, воплощённая кара, шагнувшая со страниц еретических кошмаров в реальность. — Кре… крестоносцы! — хрипло выкрикнул один, выхватывая меч. Его голос сорвался на визг.       Лоргон улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это было оскалом. — Да, — произнёс он громко, чётко, и его голос, обычно ворчливый, теперь звучал как медный колокол, звенящий над кладбищем. — Мы пришли. Пришли к вам, осквернители, глумливые твари, что натянули на себя шкуру людей, чтобы скрыть своё гнилое нутро! Вы играли в алхимию, как дети играют в кости. Вы думали, ваши кровавые кресты защитят вас, даруют силу? Они лишь пометили вас для расправы!       Правый часовой, тот, что крикнул, поддался панике. Он с диким рёвом бросился на Лоргона, меч занесён для безумного, размашистого удара. Лоргон даже не стал уклоняться. Его собственный крест вспыхнул ярче. Он не применил иллюзию. Он применил нечто более прямое. Мгновенное, подавляющее внушение, вброшенное прямо в охваченный страхом разум. Оружие воина стало его врагом.       Часовой, на полном скаку, вдруг замер. Его глаза остекленели. И вместо того чтобы рубить Лоргона, он с нелепым, судорожным движением попытался занести свой же меч… себе на грудь. Лезвие вонзилось в латы, со скрежетом прошло сквозь сталь и кожу. Воин ахнул, из его рта брызнула кровь. Он посмотрел на рукоять меча, торчащую из его собственного тела, с немым вопросом. Затем его глаза закатились, и он рухнул, обмякший, на каменные ступени у врат. Его кровь, алая и тёплая, оросила древний камень.       Левый часовой, увидев это, не сбежал. В его глазах вспыхнула отчаянная, звериная злоба. Он метнулся не на Лоргона, а в сторону, пытаясь занять более выгодную позицию. Но он не учёл Рунбору.       Рунбора, Воля Божья, вышел из тени слева, его массивная фигура двигалась с обманчивой лёгкостью. Когда воин бросился в его сторону, он не стал выхватывать оружие. Он сделал шаг навстречу, и его огромная, закалённая работой с камнем и деревом нога с силой, способной свалить молодое дерево, выбросилась вперёд. Сапог врезался часовому прямо в солнечное сплетение, чуть ниже грудной пластины.       Был слышен глухой, неприятный хруст. Воздух с хрипом вырвался из лёгких воина. Он согнулся пополам, меч выпал из ослабевших пальцев. Рунбора, не останавливаясь, обхватил его за шлем и резко дёрнул на себя и вниз. Одновременно его свободная рука с коротким, широким кинжалом блеснула у горла противника. Быстро, почти нежно. Лезвие прошло сквозь кожу, перерезав артерию и трахею.       Рунбора отступил, отпуская тело. Часовой, хватая ртом воздух, которого больше не мог вдохнуть, захлебнулся собственной кровью, хлынувшей из широкой раны. Он упал на колени, потом на бок, судорожно дёргаясь, пока жизнь не покинула его, смешав его кровь с кровью напарника.       Тишина. Только ветер гудел в обломке шпиля. Воздух пах железом и смертью.       Ларс, наблюдавший с места, тихонько присвистнул. Звук был похож на шипение змеи. — Эффектно, — произнёс он, и в его голосе звучало чистое, незамутнённое восхищение. — Чисто, без пафоса. Мне нравится. Особенно момент с самоубийством. Изящно.       Айвен проигнорировал его. Он уже мчался к вратам, его братья за ним. Тяжёлый боевой молот Жельфа, уже снятый с плеча, занял позицию сбоку, готовый встретить любого, кто выйдет. Лоргон и Рунбора встали по обе стороны от массивных дверей. Оннун подошёл вплотную, его огромные ладони упёрлись в почерневшее дерево. — Вместе, — скомандовал Айвен.       Оннун напрягся. Мышцы на его руках вздулись, жилы на шее выступили. Раздался треск, не громкий, но отчётливый. Массивные железные засовы внутри не выдержали. Двери с скрипом, словно протестуя, распахнулись вовнутрь, открывая чёрную пасть входа.       Запах ударил в них, как физическая стена. Благовония, перемешанные с запахом гноя, химикатов, пота и страха. Святость, смешанная с кошмаром.       Айвен первым шагнул во тьму. Его алые глаза вспыхнули, освещая пространство перед собой. Это был просторный, некогда молитвенный зал. Сводчатый потолок терялся в темноте. Но вместо скамей и алтаря стояли груды ящиков, столы, заваленные хламом, бочки. И люди. Человек шесть-семь, застигнутых врасплох. Они что-то разбирали, чистили оружие. Увидев ворвавшихся, они замерли на секунду. Затем поднялся рёв. — Тревога! Крестоносцы!       Бросились к оружию, к лестницам, ведущим наверх. Хаос.       Айвен не стал ввязываться в общую свалку. Его взгляд искал лестницу вниз, в подвал. Туда, где он чуял слабый, но знакомый след, отзвук его собственного меча, его силы, влитой в сталь. Он метнулся вдоль стены, уклоняясь от летящей в него метательной звезды, которая со звоном отскочила от камня рядом.       Лоргон и Рунбора врубились в толпу. Лоргон работал практической силой своего креста и создавал иллюзии, запутывая, дезориентируя, находя слабые места в защите и указывая на них Рунборе. Мастер по дереву и камню действовал как молот: его мечи описывали короткие, смертоносные дуги, разбивая щиты, ломая кости, срезая конечности. Кровь брызгала на стены, на своды, на холодный пол. Звуки битвы, лязг стали, крики, хрипы, глухие удары по плоти, заполнили зал, отражаясь эхом.       Именно тогда вперёд выступил Ларс.       Он вошёл в зал неспешно, как будто входил в свой будуар. Его красные глаза окинули схватку. На его лице играла та самая жестоко-интеллектуальная ухмылка. Двое воинов Братства, видя, что он не крестоносец, но чуя в нём угрозу, бросились на него с двух сторон.       Ларс даже не посмотрел на них. Он поднял руку, пальцы сложились в изящный, почти балетный жест. Возникла яркая алая вспышка, пульсирующая, как маленькое сердце, требующее крови. Два воина, сделавшие ещё шаг, вдруг замерли. На их лицах застыло выражение крайнего удивления. Из ноздрей, ушей, уголков рта у них потекла алая струйка. Не поток, а именно тонкая струйка, будто кто-то открыл крошечный кран внутри их тел. Они закачались и упали на пол, уже мёртвые, кровь из их голов медленно растекалась по камням, сливаясь в небольшие лужицы.       Он даже не тронул их оружия. — Жалкие, — произнёс Ларс, и в его голосе звучала не злоба, а разочарование. — Кровь у них совсем жидкая, воля — вода. Ни вкуса, ни сопротивления.       Крестоносцы, видевшие это краем глаза, ощутили холодный укол в сердце. Такая сила… Она была пугающе тихой, неотвратимой. Они ещё не знали, можно ли доверять этому существу, но уже понимали, что опасаться его разумно.       Жельф, охранявший вход, оглушительным ударом молота расплющил голову ещё одному пытавшемуся вырваться наружу. Тело безголового рухнуло на порог.       Через минуту зал стих. Шесть тел лежали в неестественных позах. Воздух был густым от запаха крови и страха. Глаза Лоргона проводили взглядом по помещению. Рунбора осматривал лезвия мечей, с которых капала алая влага. Ларс стоял посредине, разглядывая свои длинные пальцы с видом знатока, оценивающего инструмент после работы.       Айвен подошёл к люку в полу, прикрытому тяжёлой деревянной крышкой с железной скобой. Он кивнул Жельфу. Тот подошёл, перехватил молот двумя руками и, без особого замаха, ткнул им в крышку. Дерево треснуло, железная скоба сорвалась. Жельф отбросил обломки ногой.       Вниз вела крутая, узкая каменная лестница, погружённая в абсолютную тьму. Оттуда потянуло холодом и тем же химическим запахом, что был в зале, но концентрированным, с примесью чего-то сладковато-гнилостного. — Вниз, — сказал Айвен. Его голос был низким, твёрдым. — Оннун, ты сзади. Ларс, посередине. Осторожно, возможны ловушки.       Они спустились в подземелье. Лестница вывела их в низкий, сырой коридор. Стены были мокрыми, воздух ледяным. Коридор разветвлялся. Влево уходила более широкая галерея, откуда доносились приглушённые звуки — возможно, голоса, стук. Вправо шёл проход чуть более узкий.       Айвен замер, прислушиваясь. Его внутреннее чутьё, связь с мечом, тянула его вправо. Но взгляд его упал на развилку. И там, в левой галерее, на краю поля зрения, он увидел нечто, от чего кровь в его жилах застыла.       У стены стоял деревянный стенд, похожий на стеллаж в аптеке. На полках рядами стояли склянки. Стекло было толстым, мутным. Внутри, в бледной, желтоватой жидкости, плавало… нечто. Глазные яблоки с вертикальными зрачками, отрезанные уши, покрытые чешуёй, органы, чьё назначение было неясно, но чья форма кричала о неправильности. И отдельно, на верхней полке, ряд колб побольше. В них темнела густая жидкость. И на каждой аккуратная этикетка с одним словом, выведенным чётким почерком: «Эльхи».       Оннун, шедший последним, увидел это. Он остановился как вкопанный. Его маска Греха скрывала лицо, но всё его тело вдруг задрожало. Дрожь была не от страха. Это было содрогание земли перед извержением вулкана. Воздух вокруг него загудел, низко, угрожающе. Камни под его ногами затрещали, по стенам побежали тонкие трещины. — Оннун, — резко сказал Рунбора, кладя тяжёлую руку ему на плечо. — Не сейчас. Держись.       Но было поздно. В глазах Оннуна, которые можно было разглядеть в прорезях маски, вспыхнуло пламя чистой, неконтролируемой ярости. Он видел не просто образцы. Он видел бесчисленных замученных, расчленённых, чьи части теперь плавали в банках как диковинки. Он видел осквернение самой жизни.       С тихим, похожим на рык звуком, который шёл из самой глубины его груди, Оннун рванулся вперёд. Он сбил с ног Рунбору, отшвырнул его в сторону, как щепку, и помчался вперёд, в левую галерею, туда, откуда слышались голоса. Его ярость была слепой, всепоглощающей. Он не видел коридоров, развилок. Он видел только врага, которого нужно было раздавить. — Чёрт! — выругался Лоргон. — Оннун, вернись!       Но Гнев Божий уже исчез в темноте, его тяжёлые шаги гулко отдавались по каменному полу.       Айвен стиснул зубы. Сердце рвалось на части. Оннун был силён, но один, в приступе безумия… Он мог попасть в западню, мог погубить невинных. Но с другой стороны, его меч, его связь с Высшим, тянули вправо. Туда, где, возможно, был ключ ко всему этому кошмару. Лиса. Ло. Или его собственный клинок, без которого он чувствовал себя, как без рук.       Он принял решение за долю секунды. Быстро, жёстко, как рубящий удар. — Рунбора, Лоргон, за ним! Вытащите его, если что, или помогите, но держитесь вместе! Жельф, Ларс со мной. Мы идём направо. Быстро!       Разделение было рискованным. Но иного выхода не было. Рунбора, поднявшись, кивнул, его лицо было сурово. Он подхватил мечи и, вместе с Лоргоном, бросился вдогонку за исчезнувшим братом, в чрево левой галереи, где уже начали раздаваться новые крики, на этот раз не боевые, а полные ужаса, смешанные с рёвом Оннуна и грохотом рушащегося камня.       Айвен, Жельф и Ларс свернули в узкий правый проход. Тьма сгущалась, но алые глаза Айвена и холодное сияние, исходившее от Ларса, освещали путь. Запах химии и гнили усиливался. И чувство, тянущее Айвена вперёд, становилось всё острее, болезненнее, как ноет культя утраченной конечности.       Где-то впереди ждал его меч. И, возможно, разгадка.

***

      Второй храм, или то, что от него осталось, дымился, как потухший костёр после пиршества вампиров. Он был меньше первого, больше похож на часовню, затерянную в лесной глуши. Теперь от него остались лишь почерневшие стены, провалившаяся крыша и горы тлеющих обломков. Воздух пах гарью, смертью и едкой химией.       Бертиса стояла посреди этого ада, уперев руки в боки. Её лицо, испачканное сажей и брызгами, не выражало ничего, кроме холодного, профессионального удовлетворения. Она смотрела, как наёмники, крепкие, молчаливые мужчины с пустыми глазами, раскапывали груды щебня, вытаскивали оттуда тела в чёрных латах и волокли их к большой, свежевыкопанной яме на опушке. — Живей, жабьи дети! — крикнула она, и её голос, хриплый от дыма, резал тишину, как пила. — Не хоронить их собрались, а удобрение делать! Чтоб к утру ни косточки, ни тряпки не осталось! Эй, ты там что, уснул? Тащи этого ублюдка, а то я тебе сапогом в жопу вгоню так, что он у тебя изо рта вылезет!       Наёмник, здоровенный детина с лицом изуродованным, лишь мотнул головой и потащил очередное тело за ноги, оставляя на земле кровавый след.       Иглик сидел на обгоревшем бревне в стороне. Его бестиарий был раскрыт, но он был поглощён не его знаниями. Разум Божий смотрел на полную луну, которая висела в чёрном, безоблачном небе, огромная, холодная, сияющая серебристым, призрачным светом. Этот свет заливал развалины, делая тени длинными и резкими, превращая сцену в чёрно-белую гравюру из какого-то старого, страшного фолианта.       «Луна-свидетельница, — думал Иглик, его поэтичная душа не могла молчать даже среди бойни. — Она видела, как здесь молились. Видела, как пришла скверна. И видит, как мы выжигаем её огнём. Полный круг. Полнота. Символично. Но какая пустая, холодная символика. Как будто мы просто подметаем пол после драки богов, даже не понимая, из-за чего она началась».       Лиаф подошёл к нему, скинув оружие в траву. Его морская треуголка была сдвинута на затылок, лицо усталое, но спокойное. — Второй за сегодня, — сказал он, садясь рядом. — И, думаю, не последний. Но знаешь, Иглик, хоть дело и мрачное, а на душе… светлее. Мы снова вместе. Все братья. Пусть и не в одном месте, но дело одно. Как в старые времена, перед большим походом.       Иглик взглянул на него и слабо улыбнулся. Его интеллигентное лицо в лунном свете казалось высеченным из слоновой кости. — Вместе, да, — согласился он тихо. — Но меня гложет мысль, брат Лиаф. Мы вместе лишь потому, что вера наша требует этого. Потому что Высший указал на скверну. А если бы не указал? Разбрелись бы мы по своим углам, Лоргон — ворчать да по миру шефствовать, Оннун — скитаться в своём гневе, ты — по морям… Мы собрались не по велению сердца, а по долгу. И в этом есть… печаль. — Эй, хватит тут киснуть! — Бертиса, услышав последние слова, обернулась к ним. Её глаза сверкнули в лунном свете. — Долг, вера, сердце… Да какая разница, чёрт возьми? Враг есть. Его нужно уничтожить. Всё остальное — сопли и философия. Мне от ваших дум легче не станет, а от каждого живого еретика из Братства ещё тяжелее. Так что хватит меланхолию разводить, поработайте лучше!       Иглик вздохнул, но кивнул. Бертиса была груба, как напильник, но права в главном. Он закрыл бестиарий. — Брат Зегель, Власть Божья, поддержал бы тебя, сестра, — сказал он. — Он всегда говорил: «Действие очищает мысль, а мысль без действия — трусость ума». Жаль, его сейчас нет с нами. Его решительность была бы кстати. — Зегель решил бы всё одним взглядом, — хмыкнул Лиаф. — И, наверное, уже бы пол-леса сравнял с землёй в поисках капитана. — Он встал и потянулся, оглядываясь вокруг. Его взгляд остановился на одинокой, неподвижной фигуре, стоявшей на краю поляны, у кромки леса.       Игомонд. Ненавистник Божий. Он стоял спиной к костру и развалинам, его чёрный силуэт чётко вырисовывался на фоне серебристой луны. Руки были скрещены на груди, голова чуть опущена. От него веяло такой глубокой, леденящей отстранённостью, что даже наёмники обходили его стороной.       Лиаф понимал. Он подошёл к нему неслышно, как подходил к мачте во время ночной вахты. Положил руку на его плечо, не похлопывая, а просто положил, как кладут якорь, чтобы судно не унесло течением. — Тяжело, брат? — спросил он тихо.       Игомонд не вздрогнул. Он медленно повернул голову, и его маска, обращённая к Лиафу, казалась в лунном свете особенно безликой и скорбной. «Тяжело, — думал Игомонд. Его внутренний монолог был тихим, как шелест опавших листьев. — Они там, в самой пасти зверя. Капитан, Лоргон, Оннун… все. А я здесь. Копаюсь в пепле. Я должен быть с ними. Моя сила… она для этого. Чтобы гасить их свет, когда они зайдут слишком далеко. Чтобы быть тенью, которая накрывает их ошибки. А я… я просто стою и смотрю на луну».       Он ничего не сказал вслух. Но его поза, наклон головы, всё выдавало. — Они сильные, — сказал Лиаф, словно читая его мысли. — И они не одни. С ними Жельф, Рунбора… и тот странный, Ло. А главное, с ними капитан. Он вытащит их из любой ямы. А наша задача — сделать так, чтобы ям позади них не оставалось. Чтобы некому было бить в спину.       К ним подошли Иглик и даже Бертиса, закончив отдавать приказы. Бертиса не сказала ничего, лишь посмотрела на Игомонда. И в её обычно колючем, насмешливом взгляде промелькнуло что-то редкое — понимание. Она знала, что значит жажда боя, когда тебя оставили на вторых ролях. — Полная луна, — произнёс Иглик, снова глядя вверх. Его голос звучал задумчиво, но уже без прежней тоски. — Символ завершённости. Цикла. Но и символ отражённого света. Мы, брат Игомонд, как она. Мы не источник света, как капитан или Лоргон. Мы — его отражение. Без них наш свет не существует. Но без нас их свет может ослепить их самих. Мы необходимы. Здесь. Сейчас. В этой тишине после боя.       Он посмотрел на Игомонда и улыбнулся, и в этой улыбке была тихая, твёрдая уверенность. — Нам не ведомо одиночество, пока живы те, чей свет мы отражаем. Пока живы они — живы и мы. Все вместе. Даже на расстоянии.       Игомонд медленно, очень медленно кивнул. Его маска повернулась к луне, затем к тёмному лесу на северо-восток, туда, где сейчас шла другая битва. Его поза немного расслабилась. Он не был один. Одиночество было тенью, которую он носил в себе, но сейчас, в кругу братьев и сестры, под холодным светом полной луны, эта тень отступила, растворилась в уверенности, что они части одного целого. И пока это целое дышит, бьётся, сражается, он не одинок.       Луна плыла по небу, безмолвная и всевидящая. Где-то под её светом лилась кровь в каменных коридорах. Где-то меч выписывал смертельные дуги в тесной комнате. Где-то ярость Гнева Божьего крушила каменные стены. А здесь, на пепелище, стояла тишина, нарушаемая лишь скрежетом лопат и потрескиванием углей. Тишина не пустоты, а ожидания. Завершения одного цикла и начала другого.