Часть 7. Душа нараспашку

      Новый день тура начался с перелёта в новую страну, но на этот раз он чувствовался иначе. Частный самолёт компании взял курс на Австралию — родную землю Чана и Феликса. В салоне лайнера витало особенное оживление, смешанное с тёплым волнением. И если Чан и Феликс ощущали себя возвращающимися домой, то остальные участники группы благодаря их рассказам и радушию местных жителей, особенно родственников двух австралийцев, начинали чувствовать себя в этой стране почти так же тепло и уютно.       Для Хаён же Австралия была «терра инкогнита» — страна, которую она до сих пор видела только на фотографиях и в фильмах. Поэтому почти весь полёт Минхо любовался лишь её изящным затылком и профилем, очерченным мягким светом, проникающим через иллюминатор. Всё внимание его девушки было приковано к открывающимся за окном видам. Облака плыли под ними, как бескрайние просторы бело-голубой сладкой ваты, такой воздушной, что казалось, стоит протянуть руку — и можно оторвать пушистый кусочек, а потом ощутить его невесомую сладость на языке.       Когда Хаён наконец оторвалась от завораживающего зрелища и повернулась к Минхо, её глаза сияли таким чистым, детским восторгом, каким сияют глаза ребёнка, получившего в подарок самую желанную в мире игрушку. В этот момент в голове Минхо, очарованного её радостью, родилась идея — блестящая, романтичная и чуть безумная. Но о ней позже…       Потому что сейчас его внимание отвлекла другая картина. Чан, его любимый лидер, хён и старший брат, подсел в соседнее кресло к Хаён, как только оно освободилось. И что самое тревожное — они начали о чём-то оживлённо шептаться, их головы были близко наклонены друг к другу, а на лицах играли счастливые, почти заговорщические улыбки. Время от времени раздавался их сдавленный, тихий смех, от которого у Минхо в груди закипала странная, ревнивая тревога, но самого разговора он не слышал.       — Привет, — начал Чан, его голос звучал непринуждённо и тепло. — Волнуешься? Всё-таки первый раз в Австралии.       — Да, но совсем чуть-чуть, — призналась Хаён, и её глаза снова блеснули. — Больше я просто счастлива, что наконец увижу эту красоту своими глазами. Только… — она комично поморщила носик, — я очень надеюсь не встретиться лицом к лицу с некоторыми специфическими жителями вашего континента. Например, с теми огромными мохнатыми пауками, о которых все рассказывают.       Чан наклонился к ней ещё ближе, и его плечо почти коснулось её плеча. Его смех был тихим и сердечным.       — Не бойся, если что, я тебя спасу, ты ведь тоже моя младшая, — пообещал он ей шёпотом, словно делился самым большим секретом. Потом показал пальцем в иллюминатор. — Смотри, уже скоро будем в аэропорту. Кстати…       В этот момент из соседнего ряда раздался резкий, преувеличенно громкий кашель. Минхо сидел, сжимая в руке пластиковый стаканчик с водой и кашлял. На вопросительный, слегка удивлённый взгляд Чана он лишь раздражённо махнул рукой, мол, «ничего, всё в порядке».       — Так вот, о чём я хотел сказать, прежде чем меня прервал Минхо, — Чан продолжил, и его взгляд стал немного насмешливым. Он заметил, как при упоминании его младшего Хаён мгновенно оторвалась от созерцания вида и её взгляд на секунду метнулся в сторону Минхо. — Раз уж мы в Австралии, я подумал, что тебе, наверное, захочется провести здесь побольше времени, а не сразу улетать обратно со стаффом.       — А вы… вы с ребятами останетесь здесь подольше? — удивлённо хлопая ресницами, спросила Хаён.       — Да. У моей сестры день рождения, и она хочет устроить небольшую закрытую вечеринку. Сказала мне пригласить кого захочу. Я думаю позвать парней, пару ребят-танцоров, ну и тебя, если хочешь. — Чан улыбнулся ободряюще. — Вечеринка будет абсолютно приватной, так что ничего не просочится в сеть, можешь не переживать.       — О, это так мило с вашей стороны! — Её лицо озарилось. — Я бы с радостью… Мне нужно только уточнить, не запланировано ли чего-то срочного на моё возвращение в Сеул.       — Конечно, подумай, — Чан отстегнул ремень и поднялся. — Просто скажешь мне ответ позже, — произнёс он уже громче, засовывая руки в карманы своих потёртых джинс. Его пальцы нащупали что-то в глубине. — О, — он достал круглый леденец на палочке. — Держи. Помогает, когда при посадке уши закладывает. Ну, я пошёл на своё место. Скоро начнём снижаться.       Он ушёл, оставив после себя лёгкий шлейф своего парфюма для Хаён и щемящее чувство неопределенности в груди Минхо. Хаён посмотрела на него, медленно разворачивая яркую обёртку. Её взгляд встретился с его взглядом — тёмным, горящим смесью ревности, досады и того самого возбуждения, которое она умела в нём пробуждать одним лишь взмахом ресниц.       Она знала его. Знала каждую его мысль, каждое желание. И сейчас, подчиняясь внезапному игривому порыву, она медленно, почти томно поднесла леденец к своим губам. Со стороны это выглядело как невинное движение. Но Минхо увидел, как её губы, мягкие и влажные, на мгновение сомкнулись вокруг прозрачной конфеты в едва уловимом, воздушном поцелуе. А затем, будто невзначай, кончик её розового языка скользнул по гладкой поверхности леденца. Жест был наполнен такой сокровенной, интимной нежностью, что все остальные в салоне самолета просто перестали для него существовать.       Она видела, как он сглотнул. Он почувствовал, как кровь ударила в виски и горячей волной разлилась по всему телу. Сделал глубокий, успокаивающий вдох, который не успокоил ровным счетом ни на каплю. Затем его пальцы схватили телефон, нехотя отрывая взгляд от неё. Через несколько секунд у Хаён в кармане тихо завибрировал её собственный телефон. Она открыла сообщение в заметках, принятое через airdrop, в то время как палочка от леденца соблазнительно торчала у неё из уголка рта.       «Детка, у меня тесно в брюках от таких твоих действий. Как только мы окажемся наедине, вместо этого леденца хочу быть я…»       Яркая краска залила её щеки, будто не она только что дразнила его, но на её губах играла победоносная, счастливая улыбка. Её пальцы быстро забегали по экрану.       «Я очень жду этого момента. Ты слаще любого леденца.»       Оставшуюся часть пути Минхо провёл, пытаясь унять бурю в крови и мысленно составляя план их первой австралийской ночи. А Хаён снова повернулась к окну, любуясь приближающейся землёй, её сердце трепетно билось в предвкушении приземления.

***

      Воздух в пространстве запасной лестницы был спёртым и несколько пыльным, пахнущим бетоном и одиночеством, хотя ситуацию немного спасало большое открытое окно.       Но для Минхо и Хаён всё было по-другому. Едва захлопнув за собой тяжёлую огнеупорную дверь, они оказались в своём крошечном, украденном у мира убежище. Его руки мгновенно обвили её талию, прижимая к прохладной стене, а её пальцы впились в его плечи, притягивая его губы к своим.       Этот поцелуй был не просто проявлением страсти. Это был выплеск всего, что копилось за долгие часы перелёта, вынужденной дистанции и украденных взглядов. В Минхо плескалась тоска, нервозность предстоящего разговора с Чаном и яростная, животная радость от этой секунды близости. Он жадно исследовал рот Хаён, его язык был настойчивым и требовательным, а её ответ был таким же горячим. Она чувствовала, как дрожат его прохладные руки, скользя под толстовкой по её горячей спине, и сама содрогалась от каждого прикосновения. Её ногти впились в ткань его футболки, когда он оторвался, чтобы перевести дух, и принялся осыпать поцелуями её шею, находя то чувствительное место за ухом, от которого, как он несомненно знал, у неё подкашивались ноги.       — Я сходил с ума, смотря на тебя в самолёте, — прохрипел он в её кожу, и его голос звучал глухо, почти по-звериному. — Смотрел на тебя, а ещё Чан… он сидел так близко.       — Он просто был вежлив, дурак, — задыхаясь, прошептала она, запрокидывая голову и давая ему больший доступ. Её пальцы вплелись в его волосы, прижимая его сильнее к себе. — Только ты… Всегда только ты… Мне нужен…       Его губы снова нашли её губы, заглушая любые возможные оправдания. В этом поцелуе было столько собственничества, столько первобытной потребности, что у Хаён буквально поплыли звёзды перед глазами. Мир сузился до стука собственного сердца, до его вкуса на её губах, до его рук на её теле. Она была готова раствориться в этом ощущении, забыть обо всем — о туре, о правилах, о Чане… Хотелось только быть ближе к нему.       Именно в этот момент настойчивый, оглушительный звук разорвал их хрупкий пузырь уединения. «We never met, but she's all I see at night Never met, but she's always on my mind…»       Звук доносился из кармана её джинсов. Они замерли, их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было единственным побочным звуком, пока телефон продолжал разрываться. Минхо оторвался от её губ, его лоб прижался к её лбу. В полумраке она увидела, как его глаза, ещё секунду назад полные страсти, стали жёсткими.       — Не бери, — приказал он тихо, но его голос был стальным. — Отключи его.       Она кивнула, не в силах вымолвить и слова. Её тело кричало протест против этой паузы, против вторжения внешнего мира в их уютный мирок на этой лестнице. Она хотела, чтобы он продолжал её целовать и трогать, и чтобы этот момент длился вечно.       Но телефон, будто почувствовав их неповиновение, замолчал на секунду и тут же зазвонил снова, на этот раз будто с ещё большим упорством. И тут же они оба услышали самый страшный звук — скрип тяжёлой дверной ручки на лестничной площадке рядом с ними.       Сердце Хаён упало в пятки. Она резко отпрянула от Минхо ближе к двери, а его лицо исказилось паникой и яростью. Дверь на их этаж приоткрылась, и в щели показалась тень.       — Хаён? Ты тут? — послышался голос Чана. Он звучал спокойно, но с ноткой любопытства. — Слышу твой звонок. Это Чан. Всё в порядке?       Взгляд Минхо стал диким, умоляющим.       «Нет», — беззвучно прошептал он и покачал головой.       Но было уже поздно. Хаён, действуя на чистом инстинкте, отпихнула его за дверь, в глубокую тень, где его не было бы видно. Её движения были резкими, полными адреналина. Она сама почти выскочила в проём, притворно поправляя свою толстовку, и прикрыла дверь за собой, оставив Минхо в темноте.       — Да, я… была здесь… там, — её голос прозвучал чуть выше обычного, но она надеялась, что это сошло за естественную реакцию на неожиданность. — Просто… захотелось подышать. И заглянула сюда, увидела, что здесь большое окно… Вид такой красивый.       Она зачем-то жестом показала на дверь позади себя. Чан стоял перед ней, его руки были засунуты в карманы джинс, а на лице играла неопределённая улыбка. Его взгляд, однако, был острым и анализирующим. Он скользнул по её раскрасневшимся щекам, по чуть распухшим губам.       — О, — произнес он, и в этом коротком звуке было целое море подтекста, но он ничего не сказал на то, что увидел. — Не против, если я присоединюсь? Подышим вместе. И… поболтаем.       Мысль о том, чтобы остаться здесь, где за дверью, в нескольких метрах стоял Минхо, была невыносимой. Её ум начал лихорадочно работать.       — Знаешь… — она постаралась сделать свой голос лёгким и непринуждённым. — Может, лучше выйдем на улицу? Во внутренний двор… Я слышала, там красивый сад. Подышим настоящим воздухом.       Её предложение прозвучало немного неуклюже, и она сама это поняла. Чан на секунду замер, его брови чуть приподнялись. Ей показалось, что в его глазах мелькнула тень подозрения. Эта пауза длилась всего мгновение, но для Хаён оно растянулось в вечность.       — Хорошо, — наконец согласился он, пожимая плечами. — Почему бы и нет. Проведём себе небольшую экскурсию.       Он развернулся и сделал шаг в сторону коридора, давая ей пройти первой. Хаён, чувствуя, как дрожат её колени, сделала шаг в нужном направлении. В последний момент, прежде чем оказаться к Чану спиной, она бросила быстрый взгляд на небольшую щель под дверью, надеясь, что Минхо всё понял и не сделает ничего глупого.       Они пошли по длинному, безликому коридору отеля в сторону лифтов. И вот, когда они уже почти дошли до поворота, Хаён услышала, как за их спинами дверь на лестницу с тихим щелчком приоткрылась. Она не видела, как Чан, шедший чуть позади, на этом самом повороте на секунду задержался и обратил внимание на это. Он не обернулся полностью — нет, это было бы слишком очевидно. Но его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул назад, в конец коридора. Он не увидел никого выходящим, но определённо слышал звук. И этого было достаточно. Уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке, которую он тут же погасил.       — Так о чем ты хотел поговорить? — спросила Хаён, когда они нажали кнопку вызова лифта. Она старалась сосредоточиться на его лице, а не на бешеном стуке собственного сердца.       — Э-э-э, — Чан потёр затылок, изображая лёгкое смущение. — Ну, это по поводу работы. Не то чтобы срочно… Я думал, просто уточнить по телефону, а потом услышал звук твоего телефона за дверью и подумал, что раз уж рядом… — он сделал паузу, давая ей проникнуться этим «совпадением».       Хаён неуверенно кивнула. Логика в его словах была, и она, ослеплённая собственным чувством вины и страхом разоблачения, ухватилась за это объяснение. Она не увидела подвоха, не заметила, как внимательно он следил за её реакцией.       — Так вот, — продолжил он, когда лифт прибыл, и они вошли внутрь. — Завтра у нас внеплановая съёмка для местного медиа… — И он погрузился в детали рабочего процесса, говорил о графике, о свете, о том, какие образы они хотят получить.       Хаён слушала, кивая, стараясь выглядеть профессионально и собранно. Адреналин понемногу отступал, сменяясь странным чувством облегчения.              Возможно, он и правда просто хотел поговорить о работе.       Лифт доставил их на первый этаж, и они вышли в стеклянный переход, ведущий во внутренний двор отеля.       И тут Хаён ахнула. Её отвлекающий маневр обернулся для неё же самой неожиданным подарком. Сад, освещённый мягкой подсветкой, был великолепен. Пышная, экзотическая зелень, растения с причудливыми листьями и яркими, незнакомыми цветами создавали ощущение настоящего тропического рая. Австралийское чудо. Воздух был будто напоён сладкими, но тяжёлыми ароматами, которые она не могла опознать.       — Красиво, да? — сказал Чан, наблюдая, как её лицо озаряется искренним восхищением.       — Невероятно, — прошептала она. — Но я надеюсь, тут не будет живности… — Хаён притворно сжалась.       Их деловой разговор постепенно начал растворяться в магии этого места. Они оба, казалось, расслабились. Чан рассказал ей пару забавных историй из своего детства в Австралии; они поговорили о музыке; о разнице в менталитетах — Чан был австралийским корейцем, а в крови Хаён помимо корейской, текла и русская кровь; о том, как странно бывает возвращаться домой, будучи уже совершенно другим человеком… Он был удивительно лёгок в общении, остроумен и интересен. Хаён ловила себя на том, что смеётся над его шутками, забыв на время о стрессе и о том, что происходит — или не происходит — в номере отеля, куда должен был уже вернуться Минхо. Она почувствовала себя так, как будто у неё есть старший брат.       Она так увлеклась разговором и любованием садом, что совершенно потеряла счёт времени. Чан мастерски вёл беседу, мягко направляя её в безопасное русло, позволяя ей расслабиться и отвлечься. Для неё это был приятный, дружеский диалог. Для него — тонкая разведка, возможность наблюдать, слушать и по крупицам собирать информацию.       Когда они наконец решили, что пора возвращаться, Хаён с удивлением обнаружила, что пролетело почти полтора часа. Она чувствовала себя спокойной и даже немного посвежевшей.       — Спасибо за компанию и разговор, — искренне сказала она Чану у лифта.       — Всегда рад, — он улыбнулся своей доброй, открытой улыбкой, которая, однако, не дотянулась до его зорких глаз. — Доброй ночи, Хаён.       — Спокойной ночи, Чан.       Дверь её номера закрылась, и наступила тишина. Только тогда она достала телефон из кармана. Экран ослепил её в темноте. Десятки уведомлений. Все, конечно же, от Минхо.       Она провела пальцем по экрану, и её сердце снова забилось часто, но на этот раз от тревоги. «Где ты?» «Что он тебе сказал?» «Почему ты не отвечаешь?» «Вы всё ещё вместе?»       Сообщения становились всё более отчаянными, а затем даже гневными. «Ты что, гуляешь с ним? Пока я тут сижу и жду тебя как дурак?» «Хаён, ответь мне немедленно.» «Я не шучу. Где ты?» «Если ты не ответишь в течение пяти минут, я сам приду к тебе в номер, и пусть весь отель это видит.»       Последнее же сообщение было отправлено пятнадцать минут назад. Оно было коротким и обжигающим от холодной ярости. «Поздравляю. Отлично провели время?»       Хаён медленно опустилась на край кровати. Сладкое послевкусие вечера в саду мгновенно исчезло, сменясь тягостным, липким чувством вины и предчувствием надвигающейся бури. Она понимала, что тихий австралийский вечер для неё только что закончился и превратился в долгую, мучительную пытку ревностью и неопределенностью. И теперь ей предстояло самое сложное — успокоить бурю, которую она сама, того не желая, помогла разбудить.

***

      Закулисье перед съёмками это особый мир — лабиринт из чёрных драпировок, грубых кабелей под ногами и приглушенного гула работающей толпы. Воздух был пропитан запахами духов, раскаленного металла софитов и сладковатым ароматом закрепляющего спрея. Именно в этом хаосе, в узком тупичке между двумя стойками с аппаратурой, Минхо преграждал путь Хаён.              Его тело, обычно излучающее беззаботную, успокаивающую Хаён. энергию, сейчас было напряжено. Он держал её за запястье, не больно, но достаточно твёрдо, чтобы она не могла просто уйти.       — Полтора часа, Хаён! — его шепот был резким, сдавленным, словно он боялся, что голос сорвётся на крик. В его глазах, обычно таких ярких и выразительных, бушевал ураган из гнева, боли и непрошеной ревности. — Полтора часа ты не отвечала! Я представлял Бог знает что! Ты не могла взять телефон и написать хоть одно слово? Хоть «всё нормально»? Или тебе было так интересно с ним?       Хаён попыталась вырвать руку, но его хватка лишь усилилась. Её собственное сердце бешено колотилось, но не от страсти, как некоторое время назад на лестнице, а от обиды и нарастающего раздражения.       — Отпусти меня, Минхо. Сейчас. Сию секунду, — её голос звучал тихо, но в нём слышалась твёрдость. — Я не твоя собственность, чтобы ты мог так со мной разговаривать. И не твоя подчинённая, чтобы отчитываться перед тобой каждый раз, когда я выхожу из поля твоего зрения.       — О, да? — он язвительно усмехнулся, наклонившись так близко, что его лоб почти коснулся её лба. — А почему тогда, как только рядом появляется Чан, ты превращаешься в шёлковую? Улыбаешься, смеёшься, идешь с ним гулять в сад, пока я… пока я схожу с ума в номере!       — Мы просто разговаривали! — выдохнула она, отводя взгляд. Ей было мучительно стыдно за его ревность, за эту дикую и необоснованную ничем сцену. — Он твой лидер, Минхо! И, между прочим, твой друг! Ты знаешь его намного дольше, чем меня! Ты думаешь у нас может что-то быть? Ты слышишь себя?       — Я слышу и вижу, что за последние дни он проводит с тобой больше времени, чем я! — прошипел он. — И я вижу, как он на тебя смотрит. Он что-то подозревает, Хаён. Или ты ему нравишься? Что, льстит внимание великого Бан Чана?       Это было уже слишком. В её глазах вспыхнули огоньки гнева.       — Знаешь что? Может, дело не в Чане? Может, проблема в тебе? — её шёпот стал ледяным. — Ты всё время злишься, ты ведёшь себя как подросток, ты ревнуешь меня к каждому столбу последнее время. Мне начинает казаться… — она сделала паузу, набираясь смелости, — что ты не хочешь рассказывать о нас. Может, ты просто боишься? Или… ты даже не хочешь этого? И поэтому устраиваешь эти сцены.       Его лицо исказилось от боли, словно она ударила его по-настоящему. Он отступил на шаг, и его рука наконец разжала её запястье. Она машинально растёрла его. В его взгляде мелькнула уязвимость и испуг, но эти чувства тут же были поглощены новой волной ярости. Он открыл рот, чтобы парировать, найти слова, которые ранят так же сильно, но в этот момент из-за чёрного занавеса донесся чёткий, спокойный голос:       — Минхо? Ты где? Съёмка через пять минут. Минхо!       Это был Чан.       Минхо замер, его грудная клетка тяжело вздымалась. Он посмотрел на Хаён — на её взволнованное лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные непролитых слез, которые она отчаянно сдерживала. И что-то в нём переломилось. Вся злость, вся ревность ушли, оставив после себя лишь щемящее чувство вины и страх потерять её. Он явно перегибал палку.       — Сейчас, хён! — крикнул он в сторону занавеса, не отводя от Хаён взгляда.       Затем сделал шаг вперед, снова сократив дистанцию между ними. Но на этот раз его движения были не агрессивными, а просящими. Он нежно взял её за руки, сжал их в своих, прижимая к своей груди, где сердце билось как бешеное.       — Прости, — прошептал он, и его голос вдруг стал хриплым и сломанным. — Прости, я… я веду себя как дурак. Я понимаю. Я не прав. Совсем не прав.       Он потянул её к себе и прижал в объятие, такое сильное и в то же время отчаянное, будто боялся, что она рассыплется в прах.       — Я люблю тебя, — прошептал ей в волосы, его губы коснулись её виска. — Боже, я люблю тебя так, что это сводит меня с ума. Это впервые со мной. Всё это. И эти последние дни… эти странные взгляды, эти разговоры… Мне кажется, я правда схожу с ума. Мне кажется, всё вот-вот рухнет. И я срываюсь на тебе. Прости. Пожалуйста.       Он оторвался от неё, чтобы посмотреть в её глаза, и она увидела, что его собственные были блестящими от слёз.       — Я не боюсь рассказывать. Я хочу этого. Хочу, чтобы все знали, что ты моя. Просто… дай мне немного времени, ладно? Я всё исправлю.       Он наклонился и поцеловал её. Это был не страстный, жадный поцелуй, как на лестнице, а нежный, просящий прощения, полный обещаний. Он длился всего мгновение, но в нём было больше смысла, чем во всех предыдущих словах.       — Минхо! — снова донёсся голос Чана, на этот раз ближе.       — Иду! — Минхо крикнул, всё так же не отводя взгляда от Хаён. Он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая непрошеную слезинку. — Я люблю тебя, — повторил он ещё раз, прежде чем развернуться и исчезнуть за чёрной драпировкой, оставив её одну в полумраке, с бьющимся сердцем и смешанными чувствами — обидой, облегчением и тревожной надеждой.       Утро плавно перетекло в день — время в их бешенном графике, отведённое для фан-встречи. В гримёрке царила привычная предшествующая мероприятию суета. Хаён, собрав силы в кулак, с профессиональным спокойствием наносила макияж Чану. Он сидел в кресле с закрытыми глазами, его лицо было безмятежным, но она чувствовала, как её собственные пальцы чуть дрожат.       Дверь гримёрки открылась, и вошли Минхо и Хёнджин. Взгляд Минхо на секунду задержался на Хаён и Чане, но он не сказал ни слова. Он молча опустился в соседнее с Чаном гримёрное кресло, к которому уже подходила другая визажистка — та самая, с «наждачной бумагой» в руках.       И тут произошло нечто удивительное. Минхо не дёрнулся, не сморщился, не бросил колкого замечания. Он сидел спокойно, его поза была максимально возможно расслабленной. Когда девушка начала наносить тоник, он лишь кивнул и тихо сказал: «Спасибо за вашу работу». Он даже пару раз перекинулся с ней парой нейтральных фраз о погоде в Сиднее. Вообщем, он вёл себя… нормально. Идеально нормально. И в этой нормальности было что-то шокирующее для тех, кто его знает.       Чан, наблюдавший за этой сценой через зеркало, приподнял бровь. Когда визажистка отошла от Минхо за другой кистью, он не удержался.       — О, — произнес Чан, и в его голосе зазвенела лёгкая, подковыривающая насмешка. — Смотри-ка, исправился. Ведёшь себя как воспитанный мальчик. А нашей бедной Хаён грубил. Надеюсь, ты перед ней извинился за то своё поведение?       Минхо медленно перевел взгляд на Чана. Его глаза сузились, в них мелькнула знакомая вспышка раздражения, но он сдержался. Он ничего не ответил, лишь смерил лидера холодным, испытующим взглядом, словно пытаясь разгадать его игру.       Сидевший на диване Хёнджин, не выдержав, фыркнул.              — О, я уверен, он извинился, — вставил он с комичной серьезностью. — И не один раз. Очень…       Минхо повернул голову, и его взгляд, полный немого, но красноречивого обещания жестокой расправы, буквально пронзил Хёнджина.       — Хёнджин-а, — тихо, почти ласково произнес Минхо. — Хочешь снова салфеток поесть? На этот раз с соевым соусом? Или добавить кимчи?       Хёнджин побледнел, вспомнив старый и неприятный инцидент. Он тут же поднял руки в жесте полной капитуляции.       — Окей, окей! Я ухожу! Я уже ушёл! — Он подскочил с дивана и быстрыми шагами ретировался из гримёрки, бормоча что-то под нос о «токсичной атмосфере».       В этот момент визажистка, делавшая макияж Минхо, извинилась и вышла из комнаты, чтобы что-то взять. И вот, дверь захлопнулась, и в гримёрке воцарилась звенящая тишина. Они остались втроём: Чан в кресле, Хаён с кистью в руке и Минхо, всё ещё под пристальным взглядом своего лидера.       Чан откашлялся. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, густым.       — Ну что, друзья, — начал он, и в его голосе снова зазвучала эта обманчиво-лёгкая, подкалывающая нота. Ему, черт возьми, было слегка забавно от всей этой ситуации. — Не хотите ли мне чего-нибудь… рассказать? — Он сделал драматическую паузу, наблюдая, как Минхо напрягся, а пальцы Хаён сжали кисть так, что костяшки побелели. — Ну, я имею в виду… есть ли у вас какие-то… проблемы? Или что-то в этом роде, что требует такого напряженного шепота за кулисами?       Минхо и Хаён, словно по команде, синхронно и очень быстро покачали головами. Выглядело это так неестественно, что Чан едва сдержал улыбку.       И тут его осенило. Он вспомнил свой недавний разговор с Хаён, её смущение, когда он спросил о её вкусе в мужчинах. И она описала… кого-то очень похожего на человека, сидящего сейчас в соседнем кресле, похожего на одного из его лучших друзей. Идея для маленькой мести за все его скрывание и за его нынешнее надутое выражение лица была слишком соблазнительной.       — Ах, да, кстати… — Чан сделал вид, что что-то вспомнил, и повернулся к Минхо с невинным видом. — Я тут недавно узнал один маленький, но очень интересный секрет.       Минхо насторожился. Его взгляд стал осторожным, изучающим. «Что он задумал?» — кричало все его существо. Чан специально помедлил, наслаждаясь моментом, наблюдая, как нарастает беспокойство в глазах его друга.       — Оказывается, — наконец почти шёпотом произнёс он, и его взгляд скользнул с Минхо на Хаён, — нашей Хаён… нравятся парни. Совершенно определённого типа.       Минхо замер.       — И знаешь, — Чан снова посмотрел прямо на него, и на его губах заиграла едва заметная улыбка, — по её описанию… этот тип до боли напоминает кого-то вроде тебя. Средний рост, тёмные волосы, с кошачьими глазами… и, хм, со сложным характером. Почти индивидуальный портрет. Не находишь?       Что-то в Минхо щёлкнуло. Его терпение, и без того натянутое как струна, лопнуло. Это постоянное внимание, эти намеки, эти «случайные» встречи, эта игра… Он не понимал, что происходит в голове у его лидера, но ему это страшно не нравилось. Он резко поднялся с кресла, скинув на пол маленькую подушечку, что держал на коленях.       — У меня кажется всё готово? — бросил он в пространство, даже не взглянув на Чана. Его голос был плоским и холодным. — Я пойду.       И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из гримерки, громко хлопнув дверью.       Повисла неловкая тишина. Хаён стояла, опустив глаза, чувствуя, как жгучий стыд разливается по её щекам. Она была смущена, сбита с толку и немного напугана. Пазлы в её голове начали скидываться с мучительной медлительностью.       Чан тяжело вздохнул. Веселье вдруг улетучилось, сменившись чувством вины. Он повернулся в кресле, чтобы посмотреть на девушку.       — Хаён-сси, — начал он, и его голос снова стал мягким и серьёзным, каким она слышала всё это время раньше, когда она разговаривал с ребятами. — Прости меня. Пожалуйста. Это была глупая шутка.       Она молча подняла на него глаза, и в её взгляде он прочитал вопрос.       — Я знаю, — тихо сказал Чан. — Я знаю о вас. О тебе и Минхо.       Глаза Хаён расширились от шока. Она попятилась на шаг назад.       — Не бойся, всё в порядке, — поспешил успокоить он её. — Я… я просто ждал. Ждал, когда же этот упрямый… Сам ко мне подойдет и всё расскажет. Как взрослый. А он всё тянет и тянет. И я… я не удержался, чтобы немного не подразнить его. Прости. Видимо, во мне слишком много от старшего брата, который любит досаждать младшему.       Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была искренней, тёплой, без тени насмешки.       — Я рад за вас. Правда. И ты, и он… вы заслуживаете быть счастливыми. Просто… — он вздохнул, — просто скажи ему, чтобы он перестал уже ходить кругами и мучить себя и меня этими дурацкими секретами. Я не монстр. Я ваш друг.       Хаён стояла, не в силах вымолвить ни слова. Стыд, облегчение, невероятная лёгкость от того что Чан знает — всё смешалось в ней в один клубок. Тайна, которую они так тщательно оберегали, уже не была тайной. И видимо уже давно. И самый страшный человек, который мог узнать о ней, не только знал, но и… благословлял их.       Она смогла лишь кивнуть, сжимая в смотревших ладонях кисть для макияжа, чувствуя, как тяжёлый камень, давивший на её сердце все эти недели, наконец-то сдвинулся с места. Буря миновала, и на горизонте, пусть еще туманном, забрезжил свет. Теперь всё зависело от Минхо.                   Камера щёлкала снова и снова, вспышки ослепляли, но Минхо не видел ничего, кроме образов, проносящихся в его голове. Он стоял перед объективом, тело будто на автопилоте делало позы, мышцы выполняли нужные изгибы, но его сознание было далеко-далеко. Где-то между жаркой эвакуационной лестницей и прохладным вечерним садом.       «Зачем я сбежал сейчас?» — этот вопрос отдавался в голове навязчивым эхом. Недавний разговор в гримёрке был как густой, позорный туман. Чан говорил что-то про тип парней, которые нравятся Хаён, но он слабо помнил, о чём вообще был разговор. Уход казался единственным способом сохранить остатки самообладания, но теперь он чувствовал лишь горький привкус трусости.       Перед его внутренним взором, как на прокручиваемой пленке видеопроигрывателя, возникали кадры, которые сводили его с ума последние дни: Чан, склонившийся к Хаён в самолёте, их тела близко, тихий, доверительный шёпот Чана и ответный смех Хаён, такой же лёгкий и свободный; Чан, появляющийся будто из ниоткуда в тот самый миг, когда они с Хаён нашли секунды уединения на лестнице; Чан, уводящий её в красивый сад, под австралийское звёздное небо, в то время как он, Минхо, метался по номеру, отравленный ревностью; Чан, с его подколками, с его пронзительным взглядом, который, казалось, видел все их тайные взгляды и случайные прикосновения. И этот последний, самый болезненный удар — его слова в гримёрке: «Оказывается, нашей Хаён-сси нравятся вот такие парни…». Какие? Он не помнил, о чём они вообще разговаривали… Такие как Чан?       Мысли роились в его голове, как разъярённые пчёлы в потревоженном улье, жужжащие, жалящие, не дающие передышки. Неужели это всё не просто совпадения? Неужели Чан… испытывает нечто к ней? К его Хаён? Мозг был затуманен. Эта мысль была отравленной стрелой, пронзившей его самое уязвимое место — сердце.       Ирония заключалась в том, что эта внутренняя буря, это смятение и боль, выливались в нечто совершенно противоположное перед камерой. Его взгляд, обычно такой яркий и открытый, стал томным, глубоким, полным неподдельной, почти трагической тоски. Черты лица заострились, губы сомкнулись в едва заметной, страдальческой гримасе. Фотограф и режиссёр были в восторге.       — Великолепно, Минхо! Именно это нам и нужно! Эмоции! Глубина! — кричал фотограф, не переставая щёлкать затвором.       Кадры получались не просто отменными — они были шедевральными. В них была вся боль, ревность, страх и любовь, разрывавшие его изнутри. Но эта творческая удача не приносила ему ни малейшего удовлетворения.       «Нет!» — прорвалось в нем наконец. — «Хватит. Хватит прятаться, хватит терзаться, хватит позволять этим демонам в моей голове отравлять каждый день».       Михел решил, что он не будет ждать конца тура. Не будет больше смотреть, как Чан подходит к ней, и гадать, что за этим стоит. Он положит этому конец.              Сейчас же. Прямо сейчас. И чёрт возьми, если Чан не устал от тура — он, Минхо, переживал за него зря! Он сам возьмёт на себя часть его груза, лишь бы этот их тайный кошмар закончился.       Едва прозвучало долгожданное «Снято!» и режиссёр пригласил следующего мембера, Минхо сорвался с места. Он не пошёл — он буквально побежал. Его ноги сами несли его по коридорам, сердце колотилось где-то в горле, сжимая дыхание.       Он ворвался в гримёрку, где Чан сидел в кресле и просматривал что-то на телефоне. Дверь с силой распахнулась и ударилась о стену. Минхо стоял на пороге, его грудь вздымалась, а в глазах полыхал огонь решимости и отчаяния.       — Да я люблю её! — выпалил он, и его голос, громкий и срывающийся, прозвучал как выстрел в тишине комнаты. — Она моя! Я не могу больше скрывать! Надоело! Просто надоело хранить эту тайну!       Чан медленно, очень медленно оторвал глаза от экрана. Он поднял взгляд на Минхо, и на его лице не было ни удивления, ни гнева. Лишь спокойное, немного усталое выражение.       — Кого? — спросил он с притворной невинностью. — Менеджера Ким?       Минхо застыл с открытым ртом. Его брови сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку растерянности. Весь его праведный гнев, вся собранная решимость мгновенно испарились, столкнувшись с этой абсурдной фразой.       — Ч-чего? — выдавил он. Голос его вдруг стал тихим и хриплым. — Почему… Её?       — Ну, как же, — Чан пожал плечами, и в уголках его глаз заплясали предательские морщинки. Он изо всех сил старался не рассмеяться. — Я ведь видел те самые тапочки. Вечером у тебя в номере, торчали из-под кровати. А на следующее утро — уже на менеджере Ким. Розовые. С помпонами. Весьма… запоминающаяся модель.       Минхо с силой протёр глаза, словно пытаясь стереть этот нелепый поворот мыслей и вернуться к главному.       — Да нет же! — его голос снова набрал громкости. — Я не про менеджера Ким! Я про Хаён! Хван Хаён! Нашу визажистку! — Он сделал шаг вперёд, впиваясь в Чана взглядом, полным мольбы и требования быть понятым. — Понимаешь? Я хотел рассказать тебе после тура, я не хотел тебя грузить! Но ты… ты сам меня вынудил! Ты же всё понял, так ведь?! И ты… ты издевался надо мной! Над нами!       Теперь Чан не сдержал тихого смешка. Он покачал головой.       — Ну да, — признался он просто. — Понял. И где-то минут пятнадцать назад я уже рассказал обо всём Хаён и извинился перед ней за свои подколки. — Он посмотрел на Минхо прямо. — Но перед тобой извиняться не буду. Ты должен был подойти ко мне сам. Первым. Я вроде бы никогда не предавал твоего доверия, чтобы ты так меня боялся.       — Я не боялся! — горячо возразил Минхо, но тут же убавил пыл, его взгляд опустился в пол. — Я… я переживал за тебя. Обычно ты так выматываешься в турах… Я не хотел быть ещё одной проблемой.       — Ладно, — Чан махнул рукой, и в его жесте была отеческая снисходительность. — Проехали. Главное, надеюсь, в следующий раз ты не будешь ничего скрывать и закатывать истерики вроде этой. И, кстати, не ори так. Кажется, многие тебя слышали.       Минхо тяжело выдохнул. Вся напряжённость, всё мучившее его неделями напряжение разом покинуло его тело, оставив после себя почти физическую слабость. Он развернулся и несколько секунд стоял спиной к Чану, глядя в пустоту, пытаясь осознать, что кошмар наконец закончился. Гора с плеч. Секрета больше нет.       Затем он медленно повернулся обратно. В его глазах уже не было ни паники, ни гнева — лишь неуверенная, почти робкая надежда.       — Раз уж мы… всё прояснили, — начал он, запинаясь. — Могу ли я… попросить у тебя помощи? Кое-что организовать…       Чан снова рассмеялся, на этот раз открыто и тепло. Он откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову.       — Ну… — протянул он, делая вид, что раздумывает. — Я подумаю…       Но его последующий кивок был красноречивее любых слов. И в его улыбке читалось простое, братское послание: «Конечно, дурак. Я же твой хён. Я всегда буду на твоей стороне».