Часть V "Приговор"

Первые лучи солнца пробились сквозь кроны сосен, окрашивая снег в розовато-золотистый цвет. Рома и Бяша всё ещё сидели на крыльце, согнувшись, словно старики. Сигареты давно кончились, пальцы онемели от холода, но возвращаться в дом не хотелось — там было душно, а здесь, под открытым небом, они хотя бы видели, что происходит вокруг. Когда стало совсем светло, Рома поднялся первым. Его суставы хрустнули, спина затекла. Он молча подошел к окну,открыл его на распашку, подобрал нож-бабочку из снега, тщательно вытер лезвие о штанину и кинул в карман. Бяша наблюдал за ним мутными, воспаленными глазами. — Пошли, — хрипло сказал Рома. — Отец с матерью скоро припрет, а у нас вид, как у покойников. Игорь кивнул, но не двинулся с места. — Ромыч… — начал он и замолк. — Чего? — Ничего. Они разошлись молча. Бяша побрел к себе, проваливаясь в сугробы, даже не оглянувшись. Рома проводил его взглядом, потом зашел в дом, быстро умылся ледяной водой, пытаясь смыть с лица оцепенение. В зеркале на него смотрело чужое, бледное лицо с темными кругами под глазами. Он натянул чистую рубашку, поверх — олимпийку, собрал рюкзак, стараясь не думать о том, что увидел ночью. Отец и мать вернулись ближе к восьми, усталые, пахнущие чужим домом и дорогой. Мать спросила, почему он такой бледный, Рома буркнул «не выспался» и выскользнул за дверь. Бяша ждал его на углу, закутанный в уже потертую от времени куртку «The North Face». Они переглянулись, но ни один не произнес ни слова. Молча двинулись к школе, стараясь не смотреть в сторону леса. В школе всё было как всегда — шум, гам, запах казенной тушенки из столовой, топот ног по коридорам. Но сегодня каждый звук казался Роме слишком громким, каждое прикосновение случайного прохожего — почти ударом. Они вошли в класс, сели за свои парты. На доске висело объявление, напечатанное на обычном листе А4: «ПРОПАЛА ДЕВОЧКА. Иванова Алина, 10 лет. Приметы: темные волосы, рост 140 см, была одета в синюю куртку и розовую шапку. Просьба всех, кто что-либо знает, сообщить в милицию». Рома уставился в текст, не видя букв. Он вспомнил ту девочку — маленькую, в синей куртке. Которую Олеся волокла за волосы. Которая выла. — Эй, Пятифан, ты чего? — Смирнова ткнула его ручкой в спину. — Смотришь на объявление, будто покойника увидел. Или знаешь что? — Отвали, — огрызнулся Рома, но голос предательски дрогнул. Он перевел взгляд на Игоря. Тот сидел белый, как снег за окном, и тоже смотрел на листок. Их взгляды встретились — и оба тут же отвели глаза. На первом уроке классная руководительница Лилия Павловна снова завела разговор о пропавших. Голос у нее был усталый, надтреснутый. — Вчера в лесу нашли одежду пропавшей девочки, — сказала она, и класс затих. — Вещи были в крови. Милиция просит всех быть осторожными, не ходить в лес, особенно в вечернее время. — А Колесникову? — выкрикнул кто-то с задних парт. — Её тоже нашли? — Пока нет, — сухо ответила Лилия Павловна. — Её поиски продолжаются. Рома почувствовал, как под ложечкой засосало. Он знал, где Олеся. И знал, что её не найдут. По крайней мере, такой, какой её помнили. Перемена прошла как в тумане. Рома и Бяша вышли в коридор, но вместо того чтобы идти в столовую, забились в угол у пожарного выхода. Будаев нервно теребил край куртки. — Слышал? — шепнул он. — В крови одежда. Значит, та девчонка... — Не надо, — перебил Рома. — А листок этот... — Бяша кивнул в сторону коридора, где на стенде висело точно такое же объявление. — Оно везде. Куда ни плюнь. Рома промолчал. Он уже заметил — листок с пропажей встречался им трижды: на доске, на стенде, и даже на дверях мужского туалета кто-то приклеил. Будто кто-то специально развесил их повсюду, чтобы они с Бяшей не могли забыть. На втором уроке пошел снег. Крупные хлопья залепляли окна, и сквозь них мир казался размытым, нереальным. Рома смотрел, как снежинки тают на стекле, и думал о том, что всего сутки назад он даже не знал, как выглядит настоящий ужас. А теперь он видел его в каждой детали: в мигающей лампочке над гаражом, в пяти парах белых огней, в окровавленном лице одноклассницы, которая смотрела на них с таким выражением, будто они были страшнее её. На большой перемене они снова наткнулись на объявление. Теперь оно висело в столовой, прямо над раздачей. Кто-то из старшеклассников подошел, прочитал и покачал головой: — Бедная девчонка. И Колесникова эта... говорят, она вообще странная была. Может, сама с ней что сделала, а потом сбежала. — Заткнись, — неожиданно зло сказал Рома. Старшеклассник удивленно поднял бровь: — Ты чего, Пятифан? С каких пор ты защищаешь Колесникову? — С таких, что ты ничего не знаешь, — бросил Рома и, схватив Бяшу за рукав, потащил его прочь. Они вышли на крыльцо школы, где обычно курили старшеклассники, но сейчас там никого не было. Рома достал пачку, закурил, руки дрожали. Игорь стоял рядом, привалившись к перилам, и смотрел на заснеженную дорогу. — Ромыч, — тихо сказал он. — А если они её найдут? Не ту, которая... ну, которая пропала. А Олесю. Найдут... такой? Рома выпустил дым в морозный воздух. — Не найдут, — сказал он. — Она теперь в лесу. С теми, в масках. — А может... может, она ещё человек? — голос Бяши дрогнул. — Может, она вернула нож, чтобы мы поняли? Что она не враг? — Не знаю я, Бях! — рявкнул Рома, швыряя окурок в снег. — Я вообще ничего не знаю! Я знаю только, что эта... эта штука с клыками и когтями убила девчонку. Прямо у нас на глазах. И что бы она там ни чувствовала, человеком её уже не назовешь. Они замолчали. Над школой нависало тяжелое, свинцовое небо, и в его свете объявление на дверях казалось не листком бумаги, а приговором, вынесенным не только пропавшей девочке, но и им двоим, которые видели слишком много и не могли рассказать ни слова. Когда прозвенел звонок на третий урок, Рома, проходя мимо стенда, заметил, что кто-то сорвал объявление. Осталась только полоска скотча и выцветший след от бумаги. Но в голове у него оно уже отпечаталось намертво — строчки, фотография, имя. Алина. Десять лет. Синяя куртка. Розовая шапка. И под всем этим — невысказанный вопрос, который они с Бяшей уносили с собой из школы, будет носить его днями, неделями, а может, и всю жизнь: что теперь делать с тем, что знаешь? И как жить дальше, зная, что в лесу, за опушкой, по-прежнему мигает лампочка над черным гаражом, и кто-то там ждет? Вот развитие сюжета, продолжающее линию предыдущих глав.

---

Домой Рома вернулся затемно, хотя уроки кончились еще в два. Он бродил по улицам, избегая главной дороги, которая вела к лесу, но все равно то и дело ловил себя на том, что смотрит в ту сторону. Бяша увязался за ним, но после школы они расстались — Игорю нужно было зайти к бабушке за деньгами на проездной. Расстались молча, коротко кивнув, будто сговорившись не обсуждать то, что видели. Дома никого не было. Мать оставила записку на кухонном столе: «Сынок, мы с отцом у тети Светы до вечера. Разогрей ужин в микроволновке. Люблю». Рома прочитал трижды, но смысл не доходил. Он механически разогрел тарелку с пюре и котлетой, съел половину, не чувствуя вкуса, и выбросил остальное в мусорное ведро. Потом поднялся в свою комнату, запер дверь и достал из кармана нож-бабочку. Лезвие было чистым — он вытер его утром, но в памяти остались бурые пятна. Теперь он рассматривал рукоять, пытаясь вспомнить, были ли на ней царапины до того, как нож побывал в лапах Олеси. Наверное, были. А может, и нет. Он лег на кровать, уставился в потолок. В голове роились обрывки мыслей: «Почему она вернула нож?», «Кто эти в масках?», «Что теперь будет с нами?». Зазвонил телефон. Рома подскочил, сердце забилось где-то в горле. На экране высветилось: «Бяша». — Да? — голос сорвался. — Ромыч, ты как? — голос Игоря был тихим, приглушенным, будто он говорил из-под одеяла. — Нормально. — Врешь. — Ну да. А ты? — Бабушка спросила, чего я такой бледный. Сказал, что, наверное, простудился. Она мне чаю с малиной дала. А я смотрю в кружку и вижу... ну, это. Рома промолчал. Он знал, что Бяша имеет в виду кровь. — Ром, — Бяша замялся. — Я думал... может, надо в милицию зайти? Ну, про Олесю сказать? — Что сказать? Что наша одноклассница теперь вампирша и убила девчонку? Нас же сразу в дурку отправят. Да и с псом этим, Тихоновым, лишний раз не хочу встречаться. Помнишь же, что он на нас зуб точит. — А если она ещё кого-нибудь... — Не надо, — жестко оборвал Рома. — Никуда мы не пойдем. Пока. Понял? — Понял, — после паузы ответил Бяша. — Ладно. Пока. — Пока. Рома отключился, отбросил телефон на край кровати. Сам не знал, почему так резко ответил. Может, потому, что боялся. Не столько Олеси или тех, в масках, сколько того, что произойдет, если правда выплывет наружу. Его начнут расспрашивать. Что он видел? Почему они с Бяшей были в лесу? Почему у него нож? А если найдут тот гараж? А если... вопросы множились, и ни на один не было нормального ответа. Ночь прошла без снов. Рома провалился в тяжелое забытье ближе к трем, а в шесть уже был на ногах. В зеркале отражалось лицо с синими тенями под глазами и каким-то отрешенным взглядом. Он умылся, оделся и вышел, пока родители не проснулись. Бяша ждал на углу. Выглядел не лучше — под глазами мешки, губы обветрены, пальцы нервно теребят лямку рюкзака. — Слышал новость? — спросил он вместо приветствия. — Какую? — Нашли тело. В лесу. Та девочка, из объявления. Алина. У Ромы пересохло во рту. — Когда? — Сегодня ночью. У меня дядька в милиции работает, отцу моему звонил. Говорят, она... ну, вся изранена. И крови почти не осталось. Они переглянулись. Каждый понял, что означает «крови почти не осталось». — Никто не знает, кто это сделал, — продолжил Бяша, косясь на прохожих. — Дядька сказал, что в жизни такого не видел. И что, может, зверь какой. А я знаю, какой зверь. — Замолчи, — прошипел Рома, оглядываясь. — Не здесь. Они двинулись к школе, стараясь не привлекать внимания. Но на полпути Рома остановился. — Слушай, — сказал он. — А может, ты прав. Насчет милиции. — Вчера ты был против. — Вчера я думал, что мы можем отсидеться. А сегодня... Если найдут её — Олесю — и увидят, что она... такая... нас же начнут опрашивать. Всех одноклассников. И мы не сможем врать так, чтобы никто не заметил. — И что тогда? — Тогда нам нужно быть готовыми. И... может, попробовать самим понять, что происходит. — Самим? — Бяша округлил глаза. — Ты предлагаешь пойти обратно в лес? — Нет, — быстро сказал Рома. — Но может, у кого-то из старших есть ответы. Моя бабка говорила, что раньше в этих местах всякое бывало. Может, она что знает. — А если не знает? — Тогда придумаем что-нибудь еще. Они дошли до школы, когда звонок уже отзвенел. В коридорах было пусто, только у доски объявлений толпились ученики. Рома краем глаза увидел, что к старому листку добавился новый — с сообщением о найденном теле. Он отвел взгляд и толкнул дверь в класс. В классе было тихо. Неестественно тихо. Даже Катя, главная трещотка, сидела, сложив руки на парте, и только изредка бросала быстрые взгляды на пустую парту Колесниковой. На этой парте теперь стоял букетик увядших гвоздик — кто-то принес сегодня утром. Рома сел, стараясь не смотреть туда. Но взгляд то и дело возвращался к цветам. Он вспомнил, как Олеся в первый день учебы разбила нос Бабурину за то, что тот обозвал ее «рыжей ведьмой». Тогда он подумал — дура, лезет не в свои дела. А теперь... На уроке литературы они проходили «Вий» Гоголя. Учительница, Марья Ивановна, начала читать вслух: — «Поднимите мне веки: не вижу!» — и голос ее дрогнул. Класс замер. Кто-то хихикнул нервно, но смех быстро затих. Рома поймал себя на том, что вжимается в стул, когда речь зашла о ведьме, летающей по ночам. Бяша за соседней партой побелел, как мел, и уставился в учебник, но страницу не переворачивал. После урока Марья Ивановна задержала класс. — Дети, — сказала она, и голос ее был непривычно мягким. — Я знаю, что случившееся с вашей одноклассницей... и с той девочкой... это тяжело. Если кому-то нужно поговорить, мой кабинет всегда открыт. Рома почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он хотел встать, подойти, сказать: «Я знаю, кто это сделал». Но вместо этого он опустил голову и смотрел, как Бяша мелко дрожит, обхватив себя руками. На большой перемене они вышли на крыльцо. Снег перестал, и солнце пробивалось сквозь низкие облака, но не грело. — Я не могу больше, — вдруг сказал Бяша. — Я каждую минуту вижу ее лицо. Когда закрываю глаза — она там. Когда открываю — мне кажется, она в окно смотрит. — Не надо, Бяш. — А ты? Ты как? Ты вообще спишь? — Нет, — признался Рома. — И боюсь, что если усну, то увижу. — А может, она нас не тронет? — голос Бяши стал похож на детский, умоляющий. — Может, она вернула нож, чтобы мы... — Не верь в это, — жестко сказал Рома. — Ты видел, что она сделала с той девчонкой. Она уже не человек. И если она вспомнит, что мы были в лесу, что видели гараж... Он не договорил. Внизу, у школьных ворот, стоял милицейский УАЗик. Из него вышел Тихонов, тот самый, что приходил в класс. Он оглядел крыльцо, заметил Рому и Бяшу и, кажется, направился прямо к ним. — Пятифан, Будаев, — позвал он. — Можно вас на минуту? Рома почувствовал, как холодок пробежал по спине. Бяша вцепился ему в рукав. — Не бойся, — шепнул Рома. — Ничего не знаем. Слышишь? Ничего. Они спустились навстречу милиционеру. Тот смотрел на них спокойно, но в глазах читалась усталость. — Дружили с Колесниковой? — спросил он. — Нет, — ответил Рома. — Мы вообще мало общались. — Видели её в последние дни? Может, что-то странное замечали? Рома помотал головой. Бяша тоже. — Ладно, — Тихонов вздохнул. — Если что вспомните — позвоните. И будьте осторожны. В лес не ходите. Он развернулся и пошел к машине. Рома смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ром, — прошептал Бяша. — А если он знает? — Не знает он ничего, — отрезал Рома. — Но узнает, если мы сами себя не в руках держать будем. Соберись. Они вернулись в класс, но ни один не мог сосредоточиться на уроках. Перед глазами стояло одно: объявление на доске, увядшие гвоздики на парте, лицо Олеси в свете фонаря, ее красные глаза, полные не то злобы, не то страха. И тихий шепот Бяши: «А может, она еще человек?». После уроков Рома сказал Бяше, чтобы тот шел домой один. — А ты куда? — К бабке схожу. Помнишь, я говорил? — Я с тобой. — Нет. Так безопаснее. Если что — я знаю, где ты живешь. Бяша хотел возразить, но передумал. Только попросил: — Ты поосторожнее. — Ага. Рома свернул в переулок, где жила его бабка по материнской линии, Клавдия Петровна. Дом у нее был старый, с резными наличниками, и всегда пахло травами и сушеными грибами. Бабка считалась в поселке знахаркой — неофициально, конечно. К ней ходили с зубной болью, сглазом, а иногда и с вопросами, на которые в поликлинике не отвечали. Калитка скрипнула, как всегда. На крыльце Рома столкнулся с соседкой, тетей Зиной, которая выходила с пучком сухой травы. — Ой, Ромочка, — сказала она, качая головой. — Худой-то какой. Совсем не ешь? — Ем, теть Зин. — То-то. А то вон беда какая... девчонок наших в лесу находят. Хорошо, что ты умный, далеко не ходишь. Рома кивнул и прошел в дом. Бабка сидела в кухне, пила чай с мятой. Увидела внука, поджала губы. — Знаю, зачем пришел, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Садись. Рома сел напротив, не зная, с чего начать. Но бабка сама продолжила: — Видела я тебя вчера, — она кивнула на окно, выходившее в сторону леса. — С Игорем сидели на крыльце, курили. Я свет выключила, чтоб не заметили. А потом... потом я тоже её видела. Рыжую-то. Рома похолодел. — Ба... — Молчи, — перебила Клавдия Петровна. — Сначала послушай. Я в этих местах с шестнадцати лет, Рома. И знаю, что лес не просто так старые люди боялись. Есть там... место. Нечистое. Гараж этот черный — он появляется, когда нужно. Когда кто-то из наших туда заходит, назад уже человеком не возвращается. — А что с ними делают? — голос Ромы прозвучал глухо. — Делают? — бабка усмехнулась горько. — Не "делают", Рома. Они сами становятся частью. Те, кто в масках — это все наши. Кто когда-то пропал. А теперь они служат тому, кто в глубине леса живет. Старому. Только имени его не произносят, чтобы не накликать. — А Олеся? — спросил Рома. — Она... она теперь тоже там? Бабка долго молчала, помешивая чай. — Может, да. А может, нет. Я слышала, рыжая-то сопротивлялась. Говорят, когда её нашли в лесу, она дралась. И даже одного из них... того, в медвежьей маске... ранила. Такие сильные не часто попадаются. — Значит, она ещё может... вернуться? — в голосе Ромы прозвучала надежда. — Не знаю, — бабка покачала головой. — Но нож она вам вернула. А это, Рома, что-то значит. В лесу вещи просто так не отдают. — Что нам делать? — А ничего, — бабка посмотрела ему прямо в глаза. — Пока ничего. Живите, как жили. В лес не ходите. И если увидите её — ту, рыжую — не бойтесь. Страх они чуют. А страх — это приглашение. Рома хотел спросить еще, но бабка поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Иди, внук. И запомни: то, что вы видели — ваша тайна. Несите её, пока сами не поймете, что с ней делать. А я тут... может, помогу чем. Травы соберу, заговоры почитаю. Но это так, для спокойствия. Она проводила его до порога, сунула в карман куртки сухой пучок зверобоя. — Носи с собой. Не поможет, так хоть успокоит. Рома вышел от бабки, когда уже смеркалось. В голове шумело, но на душе стало чуть легче. Не потому, что он получил ответы — их было даже больше, чем раньше. А потому, что он перестал чувствовать себя одиноким. Бабка знала. И бабка не испугалась. Он шел домой, стараясь не смотреть в сторону леса. Но на перекрестке, где дорога поворачивала к его улице, он замер. На столбе, где обычно висели объявления, кто-то повесил новое. Не официальное, напечатанное на принтере, а написанное от руки корявыми буквами на листе, вырванном из тетради: «НЕ ХОДИТЕ В ЛЕС. ОН ВАС НЕ ОТПУСТИТ». Рома прочитал, перечитал и перекрестился — неосознанно, как когда-то учила бабка. Потом быстрым шагом пошел прочь, чувствуя, как между лопаток холодеет от неотступного ощущения, что за ним наблюдают. Сзади, из черноты между домами, из леса, из самой ночи, которая опускалась на поселок, сгущаясь быстрее, чем обычно. Дома он запер все двери, задернул шторы и лег на кровать, сжимая в кармане сухую траву. За окном выл ветер, и в его завываниях Роме чудился знакомый, мерный стук копыт. Но он закрыл глаза и сказал себе: «Не бойся. Страх — это приглашение». И впервые за двое суток он уснул без снов. А над поселком, над лесом, над черным гаражом с мигающей лампочкой вставала луна, и чьи-то пять пар белых огней гасли в глубине чащи, растворяясь в ночи.