Часть VI "Цепи"

Она помнила только цепи. А потом была тьма. Густая, вязкая, полная боли, которая не кончалась. Когда сталь впилась в запястья, когда железная дверь захлопнулась, когда козлиная морда склонилась над ней, а в вены влился ледяной огонь — тогда всё кончилось. И началось что-то другое. Первый день Олеся не помнила. Совсем. Она знала о нём только по тому, что рассказывали потом другие. Те, в масках. Они говорили с ней теперь, хотя она не хотела их слышать. Говорили о том, как она рвала цепи, как выла на луну, как бросилась на Козла с такой яростью, что он отступил, а она проломила стену гаража и вырвалась в лес. Они говорили — с уважением, с опаской, с чем-то похожим на зависть. Таких сильных, как она, здесь не было давно. Она не помнила этого. Но тело помнило. Когда она очнулась в третий раз — или в четвёртый, или в десятый, счёт давно потерялся, — она лежала на снегу, и снег под ней был красным. Не от крови, а от света. Луна висела низко, огромная, багровая, и её свет пропитывал всё вокруг, превращая лес в чужой, незнакомый мир. Олеся попыталась пошевелиться. Тело отозвалось болью — не той, острой и понятной, а какой-то глухой, разлитой, словно её перемололи в жерновах. Но боль была слабой, почти приятной. Она напоминала о том, что она ещё существует. Она подняла голову. Лес вокруг был странно тих. Ни ветра, ни птиц, ни привычного треска веток. Только тишина. И в этой тишине — запахи. Тысячи запахов. Земля, хвоя, гниль, кровь — её собственная и чужая, — и ещё что-то далёкое, сладковатое, манящее. Жизнь. Где-то там, за опушкой, тёплая, живая, бьющаяся в маленьких телах, спрятанных в норах и дуплах. Она встала. Теперь это получалось легко. Ноги больше не дрожали, мышцы работали слаженно, как единый механизм, созданный для одного — для охоты. В голове было пусто. Не было мыслей о доме, об отце, о школе. Не было страха, не было отвращения. Только голод. Сначала тихий, далёкий, но с каждым шагом он нарастал, заполняя пустоту, становясь единственным смыслом. Она двигалась бесшумно. Снег не скрипел под её ступнями — она научилась ступать так, что даже самый чуткий зверь не услышал бы её. Ветки сами расступались перед ней, словно лес узнавал в ней свою. Или боялся. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, вся ночь. Она выслеживала зайца, замершего под кустом, но в последний момент отпустила — не потому, что пожалела, а потому, что заяц был слишком маленьким. Слишком слабым. Голод требовал большего. Она вышла к опушке. Там, за деревьями, горели огни. Поселок. Она смотрела на него, и в голове что-то шевельнулось — слабо, как тень на стене. Но голод был сильнее. Голод толкал её вперёд. Она не пошла к домам. Не сразу. Сначала она долго бродила по окраине, принюхиваясь, прислушиваясь. Она чувствовала людей — их запах, их тепло, их страх. Поселок пах страхом. Слухи о пропавших уже расползлись, и люди боялись выходить из домов. Но страх был не тем, что ей нужно. Ей нужно было другое. Колесникова нашла девочку на тропинке, что вела от школы к окраине. Та шла одна, торопливо, оглядываясь. Синяя куртка, розовая шапка. Десять лет. В памяти потом не осталось лица. Только кровь. Горячая, живая, сладкая, льющаяся по горлу, утоляющая боль, заполняющая пустоту. Она не помнила, как схватила её, как впилась клыками, как пила. Она помнила только насыщение. Тяжёлое, пьянящее, как первый глоток воды после долгой жажды. Когда она подняла голову, девочка уже не кричала. И никогда больше не будет кричать. Леся стояла над телом, чувствуя, как силы возвращаются, как боль уходит, как мир становится ясным и чётким. И впервые за всё это время в её голове появилась мысль. Одна. Короткая. «Что я делаю?» Но мысль утонула в другом звуке. Там, на крыльце ближайшего дома, сидели двое. Она почуяла их запах — страх, табак, и ещё что-то знакомое. Она повернулась к ним, и её глаза встретились с их глазами. Она узнала их. Рома Пятифан. Бяша Будаев. Одноклассники. В её груди что-то дрогнуло. Тень, отголосок того, что было раньше. Она смотрела на них, и в её взгляде не было злобы. Был вопрос, который она не могла сформулировать. Был страх — её собственный, чужой, непонятный. Она боялась их? Нет. Она боялась себя. В её руке был нож. Она не помнила, откуда он взялся. Просто оказался в пальцах — чужой, холодный, с бурыми пятнами на лезвии. Она сжала его, потом разжала. И бросила в снег. Потом она развернулась и ушла. Не оглядываясь. Не помня, зачем вернула нож. Не помня, зачем вообще пришла сюда.

---

Она шла через лес, и каждое движение давалось всё легче. Голод отступил, но пустота осталась. В голове был туман — густой, липкий, сквозь который пробивались только отрывки: боль, цепи, козлиная маска, а потом — лес, охота, кровь. Она не знала, куда идёт. Ноги сами несли её к знакомому месту. Там, где всё началось. Гараж стоял на том же месте, чёрный, облупленный, с мигающей лампочкой над дверью. Дверь была распахнута, и из темноты тянуло запахом ржавчины и старой крови. Олеся вошла внутрь. Цепи, которыми её приковывали, валялись на полу, разорванные в клочья. На стенах — царапины, глубокие, словно их оставили когти огромного зверя. Она провела рукой по одной из царапин, и палец — её палец, с длинным тёмным когтем — точно вписался в борозду. — Ты вернулась, — раздался голос из темноты. Олеся обернулась. В углу гаража стоял он. Козёл. Его маска была треснута, и из щели сочилась чёрная, густая жидкость. Он смотрел на неё пустыми глазницами, и в них горел белый огонь. — Ты сильная, — сказал он, и в его голосе не было злобы. Только усталость. — Сильнее, чем мы думали. — Что вы со мной сделали? — спросила Олеся, и её голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — То, что должно было случиться, — он сделал шаг вперёд, и его копыта глухо стукнули по бетонному полу. — Ты теперь наша. Лес твой дом. Голод — твой хозяин. — Я не хочу быть вашей. — Это не важно, — Козёл покачал головой, и маска скрипнула. — Ты уже не можешь вернуться. Ты убила. Будешь убивать снова. Это не выбор, девочка. Это судьба. Олеся сжала кулаки, и когти впились в ладони. В ней поднималась ярость — тёмная, животная, готовая разорвать. Но она сдержала её. С трудом, но сдержала. — Я не стану такой, как вы, — сказала она. — Ты уже такая, — он указал когтистым пальцем на её руки. — Посмотри на себя. Она опустила глаза. И впервые по-настоящему увидела. Пальцы, сжимающиеся в кулаки, были покрыты запёкшейся кровью. Ногти превратились в когти — длинные, тёмные, изогнутые. На рукавах дубленки — бурые пятна, которые не отстирать. Она поднесла руку к лицу и почувствовала запах — железо, смерть, чужая жизнь, остывшая на её коже. — Уходи, — сказала она, и голос её дрогнул. — Оставь меня. Козёл не двинулся с места. Он смотрел на неё, и в его пустых глазницах было что-то похожее на сочувствие. — Время есть, — сказал он. — Но его мало. Когда голод вернётся, ты придёшь к нам. Все приходят. Он развернулся и исчез в темноте, оставив после себя только запах гнили и смерти. Олеся осталась одна в чёрном гараже, под мигающей лампочкой, которая бросала на стены судорожные, рваные тени. Она опустилась на колени, обхватила голову руками и замерла. Она пыталась вспомнить. Вспомнить, что было до. Как её звали. Кто она. Где её дом. Но память ускользала, таяла, как дым, оставляя только обрывки: лицо отца, школьный коридор, драка с Бабуриным. И кровь. Много крови. Она просидела так, пока лампочка не перестала мигать. А потом встала. Теперь её тело было спокойным, почти человеческим. Когти не мешали, клыки не саднили. Она чувствовала себя... нормально. Впервые за последние дни. Она вышла из гаража. Лес встретил её тишиной. Луна уже села, и небо на востоке начинало светлеть. Скоро утро. Колесникова пошла прочь от гаража, не разбирая дороги. Она не знала, куда идёт. Может, к поселку. Может, в глубину леса. Может, к тем, кто теперь был её стаей. А может — от них. Она шла, и в её голове понемногу прояснялось. Воспоминания возвращались урывками, но она хваталась за каждое, как утопающий за соломинку. Она — Олеся Колесникова. Ей шестнадцать. Она учится в восьмом классе. У неё есть отец. Она любит читать и ненавидит, когда её называют рыжей. Она человек. Она повторяла это снова и снова, пока слова не начали терять смысл, превращаясь в бессвязный шёпот. А потом она остановилась. Потому что впереди, на снегу, лежала девочка. Маленькая, в синей куртке и розовой шапке. Неподвижная. Бледная. Шея повёрнута под неестественным углом. Олеся подошла ближе, не понимая, зачем. И тогда она увидела свои руки. Они были в крови. Она посмотрела на девочку, потом на свои ладони. Пальцы дрожали. Когти блестели в утреннем свете. Под ногтями — чужое, засохшее, тёмное. — Что... — прошептала она. Она не помнила. Ничего не помнила. Как оказалась здесь. Что делала последние дни. Почему её руки в крови. Почему перед ней лежит мёртвый ребёнок. Она опустилась на колени, не в силах оторвать взгляд от девочки. В её голове была пустота. Гулкая, страшная пустота, в которой не было ответов. — Что я наделала? — прошептала она, и голос сорвался на крик. — Что я наделала?! Она закричала, но лес проглотил её крик, не отдав эха. Она билась в снегу, сдирая кожу с ладоней, пытаясь стереть кровь, но она въелась, въелась намертво, стала частью её. Когда силы кончились, она осталась лежать на снегу, глядя в серое утро. Рядом с девочкой в синей куртке. — Я не помню, — сказала она в пустоту. — Я ничего не помню. Снег начал падать. Крупные хлопья ложились на её лицо, на руки, на девочку, укрывая всё белым, чистым саваном. Но Олеся знала: то, что она сделала, не смыть. Никогда. Она лежала так, пока её не накрыло почти полностью. А потом встала. И пошла. Не зная куда. Не зная зачем. Не помня ничего, кроме крови на своих руках.

---

Иван Колесников проснулся с тяжелой головой и привычной пустотой. Бутылка из-под водки валялась на полу рядом с кроватью, опрокинутая еще с вечера. Он перевернулся на спину, уставился в потолок, покрытый паутиной трещин. Мысль о дочери пришла не сразу и не вызвала ничего, кроме тупого раздражения. — Рыжая, — позвал мужчина хрипло. Тишина. Встал, натянул штаны, прошел на кухню. Дом был пуст, холоден, пахло табаком и перегаром. На столе — вчерашняя еда, нетронутая. Значит, не ночевала. Он поморщился. Опять где-то шляется. Налил чайник, закурил. Руки не дрожали — похмелье он переживал легко. Вспомнил: вчера, когда вернулся от Фрола, она еще сидела в своей комнате. Читала, кажется. Он тогда зашел к ней, просто так, не сказать чтобы проверить — скорее от нечего делать. Она подняла на него глаза, этот шрам — белая полоса через левый глаз, уродливая, мерзкая. — Чего тебе? — спросила она. — Смотри, чтобы к утру была дома, — бросил он. — Шляться нечего. Она ничего не ответила. Всегда молчит, стерва. Он вышел, хлопнув дверью. Потом была водка. Потом — провал. А теперь её нет.

---

Мужчина оделся, вышел на крыльцо. Поселок просыпался — петухи, бабы к магазину, мужики у ворот. Он прошел по улице, ни на кого не глядя. Местные знали его, здоровались с опаской. Знали, кто он и откуда. Знали, что лучше не попадаться. У магазина столкнулся с участковым. Тот отвел глаза, хотел пройти мимо, но Колесников окликнул: — Слышь. Участковый остановился. — Дочь мою не видел? — Так вы ж вчера у Фрола были, — замялся тот. — А девчонка ваша, говорят, еще с утра ушла. В школу, наверное. — В школу, — повторил Колесников. — А сегодня? — Сегодня не видел, — участковый сделал шаг назад. — Вы бы в школе спросили... Колесников кивнул, и участковый поспешил прочь. Он постоял, глядя на дорогу к лесу. Вчера, когда шел от Фрола, в темноте что-то мелькнуло. Он тогда подумал — зверь. Теперь плевать. Рыжая где-то шляется — её проблемы.

---

В школу Иван пришел, когда уроки начались. Секретарша залепетала про директора, про пропускной режим. Он перебил: — Где моя дочь? — Колесникова? — секретарша заморгала. — Так она... не приходила сегодня. И вчера пропустила. — Вчера она была дома, — сказал он. — Сегодня где? — Я не знаю, — она отступила. — Вы бы к директору... Он развернулся, прошел по коридору, заглядывая в классы. Нашел классную руководительницу. Та испуганно вскинулась. — Олеся пропала, — сказал он. — Вчера не вернулась. — Мы... мы уже знаем, — Лилия Павловна поправила очки. — В милицию сообщили. Товарищ Тихонов приходил. — И что? — Никто ничего не знает, — она отвела глаза. — Олеся держалась особняком. Только в первый день у нее была драка с мальчиком, но это, наверное, не связано. — Если узнаете что-нибудь, звоните, — бросил он и вышел.

---

День тянулся. Иван обошел поселок, заглянул к соседям. Олесю видели позавчера, купила хлеб и молоко. Вчера — никто. Сегодня — никто. Вернулся домой, сел на крыльцо, закурил. Бутылка, оставшаяся с вечера, стояла на кухне. Он пошел налил. Водка обожгла горло, разлилась теплом. Вспомнил Питер. Квартиру на Васильевском. Как вернулся тогда с разборок, весь в чужой крови, а дверь распахнута. Лена лежала в прихожей, лицом вниз. Изрезали. Люди Червонца, старые счеты. А потом услышал плач. Маленькая Олеся, семи лет, сидела в углу, забившись между стеной и шкафом. На глазу — шрам. Полосу вырезали. За то, что она «мразь рыжая». Те двое в переулке кричали так, когда она возвращалась из школы. Он тогда взял дочь, вынес, уехал. Не потому, что жалел — просто больше некуда было. А потом годы скитаний, съемные квартиры, постоянный страх, что найдут. И она росла. Молчаливая, с этим шрамом, с этим взглядом, от которого хотелось ударить. Иногда он бил. Когда накатывало. Когда она смотрела не так. Когда просто была рядом. Бил до крови. Не жалел. Ни её, ни себя. Ему было плевать. Стерва, выросла в стерву. Шлюха, наверное, уже. По ночам шастает неизвестно где.

---

Мужчина допил, налил еще. Смотрел на лес, темнеющий за окном. Мысль, что она не вернулась, бесила. Не страх, не тоска — злость. Какого хрена она шляется? Кому нужна, со шрамом на всю рожу? — Вернешься — получишь, — сказал он в пустоту. — Я тебе покажу, как по ночам гулять. Он допил, поставил стакан. Прошел в её комнату. Здесь все как всегда — кровать, стопка книг, на стене фотография, где она еще маленькая, до того дня, стоит с матерью. Он посмотрел на фото, скривился. Ленка дура была, связалась с ним, а потом — ножи. И рыжая эта, вся в мать. Он сорвал фотографию со стены, швырнул в угол. Стекло разбилось. Он вышел, закрыл дверь. На кухне допил остатки водки, накинул куртку, вышел на улицу. Ночь была холодная, ясная. Луна висела над лесом. Он стоял на крыльце, смотрел в темноту. Внутри поднималось знакомое — злость, сухая, холодная. Не на тех, кто мог её тронуть. На неё. — Вернись, — сказал мужчина в темноту. — Вернешься, я с тобой разберусь. А сдохнешь — тем лучше. Одним ртом меньше. Ветер качнул ветки. Где-то в лесу мигнул желтый свет. Раз, другой. И погас. Колесников смотрел на это, но не придал значения. Гараж этот черный, слухи ходили — чушь собачья. Пусть шляется. Её проблемы. Колесников вернулся в дом, нашарил в шкафу старый армейский нож, сунул за пояс. Потом подумал и достал пистолет — на всякий случай. Проверил обойму. Вставил. Спрятал под куртку. Не ради неё. Ради себя. Если она вляпалась в какую-то историю, придется разгребать. А не хочется. Вышел на крыльцо, посмотрел на лес. И шагнул в темноту. А за спиной, в доме, осталась пустая бутылка, разбитое стекло на полу её комнаты и сломанная рамка, где маленькая рыжая девочка улыбалась матери. Ему было плевать. Ей, когда вернется, он покажет, где её место. Стерва. Обязана вернуться. А как вернется — получит. Лес встретил его холодом и тишиной. Колесников шагал по снегу, не разбирая дороги, сжимая в кармане рукоять пистолета. Луна светила ярко, но под пологом деревьев царила непроглядная темень, и он то и дело спотыкался о корни, проваливался в сугробы, матерился сквозь зубы. Где-то в глубине леса мигал желтый свет — он шел на него, но свет отступал, перескакивал с места на место, дразнил, уводил в чащу. Колесников остановился, перевел дух. Водка выветрилась, оставив после себя только глухую злобу и пульсирующую боль в висках. — Рыжая! — крикнул Иван, и голос прозвучал глухо, растворился в снежной тишине без эха. Никто не ответил. Он побрел дальше, петляя между стволами, продираясь сквозь колючие кусты. Снег скрипел под ногами, где-то ухала сова, и каждый звук казался чужим, враждебным. Он не знал, куда идет. Не знал, зачем. Просто шагал, потому что не мог сидеть дома, потому что злость гнала его вперед, заставляла сжимать зубы и давить на газ, даже когда дороги нет. Он наткнулся на гараж неожиданно. Та самая черная коробка, о которой шептались в поселке. Дверь была распахнута, лампочка над ней давно погасла. Изнутри тянуло ржавчиной и чем-то сладковатым, тошнотворным. Колесников замер на пороге, вглядываясь в темноту. Никого. Цепи на полу, рваные, с клочьями одежды. На стенах — глубокие царапины, будто здесь держали зверя. — Олеся, — позвал он, но голос сорвался. Что-то в этом месте было не так. Воздух казался тяжелым, давил на плечи, и даже он, человек, который не верил ни в бога, ни в черта, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не стал заходить внутрь. Развернулся и пошел прочь, на ходу вытаскивая сигарету. Пальцы дрожали, когда он прикуривал. Злость ушла, оставив после себя пустоту и тупое раздражение. Её здесь нет. И не было. Иван бродил до рассвета, пока небо на востоке не начало светлеть, пока силы не кончились. Потом развернулся и пошел к поселку, волоча ноги по снегу, не глядя по сторонам. Ничего. Ни следа, ни звука, ни ответа. Только лес, холодный и равнодушный, сомкнулся за его спиной, стирая тропу.

---

Дома он скинул куртку, прошел на кухню, налил. Выпил залпом, не закусывая. Сел за стол, уставился в окно, за которым разгорался новый день. Мысль о том, что рыжая не вернулась, бесила, но теперь к злости примешивалось что-то еще. Тяжелое, липкое, незнакомое. Он отогнал это, налил еще. — Придет, — сказал он себе. — Куда денется. И поверил в это, потому что верить во что-то другое не хотел.

---

А в доме Пятифана этой ночью тоже не спали. Рома лежал на матрасе в своей комнате, уставившись в потолок. Бяша, который остался ночевать после всего, что случилось, ворочался на кровати, то и дело вздыхал, но молчал. Свет с улицы пробивался сквозь щели в шторах, ложился на пол неровными полосами, и в каждой из них Роме чудились чьи-то тени. — Ромыч, — наконец прошептал Бяша. — Ты спишь? — Нет. — И я нет. — Пауза. — Как думаешь, она там? В лесу? — Кто? — не сразу ответил Рома. — Ну, Олеся. Рома помолчал. Он думал об этом весь вечер. Вспоминал её лицо в свете фонаря, кровь на подбородке, её взгляд — тяжелый, настороженный, почти испуганный. Не такой, какой должен быть у чудовища. — Не знаю, — сказал он. — Но она там. И те, в масках, тоже. — А её отец? — голос Бяши дрогнул. — Говорят, он ищет её по всему поселку. И в лес ходил. — И что? — Рома повернулся на бок. — Найдет? Обрадуется, когда увидит, во что она превратилась. — Думаешь, он... он сможет ей помочь? — Кому? — Рома усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ей уже не поможешь. Ты видел, что она сделала с той девчонкой. Она не человек больше. — А нож? — Бяша приподнялся на локте. — Зачем она вернула нож, если она чудовище? Рома не ответил. Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Нож лежал у него в кармане куртки, и он то и дело нащупывал его пальцами, проверяя, на месте ли. Холодный металл казался единственной реальной вещью в этом кошмаре. — Спи, — сказал он Бяше. — Завтра разберемся. — А если она придет сюда? — тихо спросил Бяша. — Снова? Рома закрыл глаза. В темноте за веками стояло её лицо — бледное, с алыми зрачками и паутиной вен. — Не придет, — сказал он, хотя уверенности не было. — Она уже приходила. Что ей здесь надо? — Не знаю, — Бяша снова лег, укрылся с головой. — Может, не нас она искала. Может, она просто... домой хотела. Эта мысль повисла в воздухе, тяжелая и неудобная. Рома не хотел думать о том, что Олеся, убившая девчонку, могла хотеть вернуться домой. Но он вспомнил её взгляд — не голодный, не звериный, а чей-то чужой, испуганный. И подумал: а что, если там, внутри этого чудовища, все еще сидит та рыжая, которая разбила нос Бабурину в первый день учебы? Та, которая ходила одна, ни с кем не дружила и смотрела на всех так, будто ждала удара. — Бяш, — позвал он. — М? — А ты бы хотел, чтобы она вернулась? Ну, человеком? Бяша долго молчал, потом сказал, тихо и неуверенно: — Не знаю. Наверное, да. Только... она же убила. Это не отмоешь. — Знаю, — Рома перевернулся на спину, уставился в потолок. — Но если она не выбирала? Если её сделали такой? — Все равно, — Бяша говорил, и голос его дрожал. — Девчонка та не выбирала умирать. Рома замолчал. Бяша был прав. И от этой правды никуда не деться. Олеся убила. И даже если она проклята, даже если её превратили насильно — девочка в синей куртке не вернется. — Ладно, — сказал Рома. — Спи. Он закрыл глаза и долго лежал, прислушиваясь к звукам за окном. Ветер стих, на улице было тихо, только снег иногда срывался с крыши и падал вниз с глухим шорохом. Постепенно дыхание Бяши выровнялось, стало глубже — друг уснул, утомленный страхом и бессонницей прошлых ночей. Рома же не спал. Он смотрел в потолок, и перед глазами стояли две картины: Олеся с клыками и когтями, впивающаяся в шею девочки, и та же Олеся, бросающая нож в снег и смотрящая на них с непонятной, пугающей настороженностью. Между этими двумя образами не было связи, но они оба были реальны. «Почему ты вернула нож?» — мысленно спросил он ту, что жила теперь в лесу. Ответа не было. Под утро он все же провалился в тяжелую дремоту без снов, а когда открыл глаза, за окном уже серело. Бяша спал, раскинувшись на кровати, лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Рома тихо поднялся, подошел к окну, раздвинул шторы. Лес стоял на краю поселка, черный и молчаливый. Над ним занимался рассвет, окрашивая небо в багровые тона. И в этом свете лес казался не просто лесом, а чем-то живым, дышащим, ждущим. Рома поежился, отвел взгляд. Внизу, на крыльце, валялись окурки, которые они с Бяшей накидали ночью. А в снегу — следы. Их собственные, уходящие к калитке. И больше ничего. Но когда он уже хотел отойти от окна, краем глаза заметил движение. На опушке, у самых деревьев, стояла фигура. Высокая, темная, почти сливающаяся со стволами. Рома вгляделся, сердце забилось быстрее. Фигура не двигалась, просто стояла и смотрела на дом. А потом шагнула назад, в тень, и растворилась между деревьями. Рома выдохнул, только сейчас заметив, что задержал дыхание. Он не разобрал лица. Но почему-то был уверен: это была не Олеся. Кто-то другой. Тот, в маске? Или просто показалось? Он протер глаза, снова посмотрел туда. Опушка была пуста. Только снег, деревья и серое утро. — Ромыч? — раздался сонный голос Бяши. — Ты чего? — Ничего, — ответил Рома, отходя от окна. — Показалось. Но он знал, что не показалось. И знал, что эта ночь была только началом. Лес не отпускал. Лес ждал.