Часть VII "Признание"

Утро выходного дня наступило незаметно. За окном было еще темно — зимой светает поздно, и сейчас, в седьмом часу, за стеклами стояла густая, синяя тьма, только кое-где на небе проступали бледные звезды. На кухне у Пятифанов горел только маленький светильник над столом, отбрасывая теплый, но скудный круг света на скатерть и две кружки с остывающим чаем. Рома сидел, сгорбившись, подперев голову рукой. Вторую руку он держал на колене, пальцы нервно постукивали по джинсам. Бяша расположился напротив, обхватив кружку обеими ладонями, словно пытался согреться, хотя на кухне было тепло. Перед ними на тарелке лежали нарезанные ломти белого хлеба и открытая банка сгущенки. Они ели молча, макая хлеб в густую сладкую массу, но вкуса почти не чувствовали. Еда была просто действием, которое помогало не думать. Или думать о чем-то другом. В доме было тихо. Родители Ромы уехали с вечера к родственникам в соседний район, должны были вернуться только к вечеру, так что они оставались вдвоем. Тишина стояла такая, что слышно было, как в трубах перекатывается вода, как за стеной тикает старый настенный будильник. Каждый звук казался слишком громким, слишком резким, и оба мальчика вздрагивали от малейшего скрипа половиц. Рома доел свой кусок, вытер пальцы о салфетку и отодвинул тарелку. Бяша поднял на него глаза — воспаленные, с темными кругами. Видно было, что он почти не спал этой ночью. Да и сам Рома, кажется, сомкнул глаза только под утро, и то ненадолго, и проснулся от того, что сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял тот самый мерный стук копыт. — Сгущенка сладкая, — сказал Бяша ни о чем, просто чтобы нарушить молчание. — Ага, — ответил Рома, смотря в кружку. Чай давно остыл, но он все равно поднес ее к губам, сделал глоток. Горький, терпкий вкус хоть немного отрезвлял. — Может, кино какое включим? — предложил Бяша неуверенно. — Или в приставку погоняем? — Не хочу, — Рома покачал головой. — Силы нет. Игорь кивнул, не настаивая. Он снова уставился в окно, где за стеклом чернела улица, и снег, выпавший за ночь, тускло белел в свете далекого фонаря. В том окне ничего не было видно, только отражение их собственных лиц — бледных, измученных, с провалившимися глазами. — Ромыч, — тихо начал Бяша, — а если... Он не договорил. Стук в дверь разорвал тишину, как выстрел. Громкий, резкий, три удара, от которых, кажется, вздрогнули стены. Кружка выпала из рук Будаева, чай разлился по скатерти, но он даже не заметил. Рома вскочил, опрокинув стул, и замер, глядя в сторону коридора, откуда раздался звук. Сердце забилось где-то в горле, руки сами сжались в кулаки. Стук не повторился. На кухне снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой — напряженной, звенящей, будто кто-то натянул струну и вот-вот ее отпустит. — Кто... — прошептал Бяша, и голос его сорвался. Рома молчал. В голове пронеслись десятки мыслей — отец вернулся, мать забыла ключи, соседка пришла за солью. Но ни одна из них не казалась правдоподобной. Слишком рано. Слишком темно. Слишком громко. — Сиди здесь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Ромыч, мож, не надо? — Бяша схватил его за рукав, пальцы побелели. — Может, просто не открывать? — Если это они... — Рома не договорил, но Бяша понял. Если это те, в масках — не открывать бесполезно. Двери не остановят то, что приходит из леса. Рома вышел в коридор, стараясь ступать бесшумно. Бяша поплелся за ним, буквально вцепившись ему в спину. Свет на кухне не доходил сюда, и коридор был погружен в полумрак, только из прихожей пробивался слабый свет от уличного фонаря сквозь мутное стекло входной двери. Рома подошел к двери, замер. В ушах стучала кровь. Он медленно наклонился к глазку, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. В глазке было темно. Он уже хотел выдохнуть — показалось, никого, — когда снова раздался стук. На этот раз тише, но от этого не менее пугающий. — Откройте, — раздался голос. Глухой, усталый, но человеческий. Рома узнал его не сразу. Голос был знакомым, но каким-то чужим, будто его обладатель давно не говорил или кричал до хрипоты. — Кто там? — спросил он, не открывая. — Откройте, сказал, — голос стал жестче, и в нем прорезались нотки того, от чего Рома вздрогнул. Он узнал. Это был отец Олеси. Тот самый Колесников, о котором в поселке ходили слухи. Местный авторитет, бандит, прячущийся от полиции. Тот, кто вчера обходил дома и расспрашивал о дочери. Рома переглянулся с Бяшей. Тот стоял белый как мел и мелко трясся. — Чего ему надо? — одними губами прошептал Бяша. Рома не ответил. Он медленно, стараясь не шуметь, снял цепочку и повернул замок. Дверь со скрипом отворилась, впуская в прихожую клуб холодного воздуха. На пороге стоял Колесников. Он выглядел плохо — лицо опухшее, глаза красные, на щеке засохшая царапина, одежда в снегу и грязи, будто он всю ночь бродил по лесу. От него пахло перегаром, табаком и еще чем-то тяжелым, кислым. Но самое страшное было в его глазах — в них горело что-то темное, злое, готовое сорваться в любой момент. — Здрасте, — выдавил Рома, стараясь не показывать страха. Колесников окинул его тяжелым взглядом, перевел глаза на Бяшу, который стоял в глубине коридора, вжавшись в стену. — Вы друзья Колесниковой? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, с надрывом. — Мы... мы одноклассники, — ответил Рома. — А что? — Видели её? — Колесников шагнул вперед, и Рома невольно отступил, пропуская его в прихожую. Мужчина оказался внутри, и сразу стало тесно, душно от его громадной фигуры. — Вчера? Позавчера? Когда в последний раз видели? Рома сглотнул. В горле пересохло. Он чувствовал, как Бяша за его спиной затаил дыхание. — В школе видели, — сказал он медленно. — В пятницу. А потом... не видели. Колесников смотрел на него в упор, и Роме казалось, что этот взгляд прожигает насквозь, видит каждую мысль, каждую дрожь. — Врешь, — сказал Колесников тихо, но от этого тихого голоса мороз пошел по коже. — Я чую, когда врут. Видели её. Где? — Мы правда не видели, — подал голос Бяша из глубины коридора, и голос его предательски дрогнул. — Она пропала, все говорят. Мы не знаем. Колесников медленно перевел взгляд на Бяшу. Тот побледнел еще больше, прижался к стене. — А чего тогда трясетесь? — спросил мужчина, и в голосе его прорезалась насмешка. — Если ничего не знаете, чего боитесь? — Вы... вы просто неожиданно, — Рома старался говорить ровно, хотя руки дрожали. — Мы не привыкли, что к нам так рано... — Я дочь ищу, — Колесников перебил его, и голос его сорвался на хрип. — Она пропала. Вчера не вернулась. А вы, пацаны, сидите тут, чаи гоняете, и, вижу, что-то знаете. Колетесь быстро. Он сделал шаг вперед, и Рома инстинктивно выставил руку, хотя понимал, что против этого мужика он — никто. Колесников был выше, шире, и от него исходила такая тяжелая, злая сила, что воздух в прихожей, казалось, сгустился. — Мы ничего не знаем, — повторил Рома, но голос его дрогнул. — Правда. Мы в школу ходили, домой вернулись. Больше ничего. Колесников смотрел на него долго, тяжело. Потом перевел взгляд на Бяшу, на его побелевшие костяшки пальцев, на трясущиеся губы. — Ладно, — сказал он неожиданно, и напряжение в его фигуре чуть спало. — Не знаете так не знаете. Но если вспомните что — скажете. Мне. Лично. Поняли? Рома кивнул. Бяша за его спиной тоже, хотя Колесников его уже не видел. Мужчина развернулся, шагнул к порогу, но на полпути остановился. Повернулся, окинул их взглядом. — И вот еще что, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то новое, темное. — Если узнаю, что вы что-то скрываете... сами знаете, кто я. И где меня искать не надо. Я сам найду. Он вышел, не прощаясь, и дверь с грохотом захлопнулась. Рома стоял, не в силах пошевелиться. Только когда за дверью стихли шаги, он перевел дух и осел на корточки, прислонившись спиной к стене. Бяша сполз по стенке рядом, губы его дрожали, глаза были мокрыми. — Ромыч, — прошептал он, — он знает. Он знает, что мы видели. — Не может знать, — ответил Пятифан, но в голосе не было уверенности. — Мы никому не говорили. — А если он в лесу был? Если он видел тот гараж? Если он... — Замолчи, — Рома схватил друга за плечо, сжал, чувствуя, как тот дрожит. — Ничего он не знает. Просто отец, у которого дочь пропала. Ищет, вот и всё. — А если он узнает? — Бяша смотрел на него расширенными глазами. — Что тогда? Рома не ответил. Он поднялся на ноги, прошел на кухню, сел за стол. Чай совсем остыл, сгущенка затянулась пленкой. За окном начало светать, но свет этот был каким-то неживым, серым, и лес на опушке стоял черной стеной, за которой — они знали — таилось то, что они видели. И тот, кто искал свою дочь, не представлял, на что она стала. И что он сам, возможно, уже слишком близко подошел к ответу.

---

После школы Рома отпустил Бяшу до дома, сказав, что ему нужно зайти к одному человеку. Бяша посмотрел на него с тревогой, но переспрашивать не стал — за последние недели они привыкли доверять друг другу без лишних слов. — Только не лезь никуда, — тихо сказал Будаев на прощание. — Если что — позвони. — Не лезу, — ответил Рома. — Просто поговорить. Он дождался, пока друг скроется за углом, и вернулся к школе. Уроки уже кончились, народ разбежался кто куда, и только у крыльца толпилась кучка старшеклассников, дымя сигаретами. Бабурина среди них не было. Пятифан обошел школу сзади, там, где за спортплощадкой тянулся пустырь, а дальше — гаражи и дорога к окраине. Здесь было тихо, снег примят, и на скамейке у стены Рома заметил одинокую фигуру. Бабурин сидел, сгорбившись, обхватив себя руками. Рядом с ним никого не было — ни его вечных прихлебателей, ни тех, с кем он обычно курил на переменах. Он сидел один, и это выглядело странно. Бабурин всегда был в центре своей компании, всегда окруженный, всегда громкий. А сейчас он казался маленьким и жалким, сжавшимся в комок на обледенелой скамейке. Рома подошел не скрываясь. Снег скрипел под ногами, и Семён услышал его шаги. Он поднял голову, и на лице его мелькнуло что-то — испуг? надежда? — но, увидев, кто идет, он тут же напустил на себя привычное выражение. Получилось плохо. Ухмылка вышла кривой, а глаза остались испуганными. — Пятифан, — сказал Бабурин, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Чего тебе? Домой иди. Рома остановился в двух шагах, сунул руки в карманы. Взгляд его был спокойным, но тяжелым — тем самым, который он научился включать за последние недели, когда нужно было смотреть в лицо страху и не отводить глаз. — Стопэ, — сказал он негромко, и в этом слове прозвучало что-то, от чего Бабурин напрягся. — Поговорить надо. — О чем это? — Бабурин дернул плечом, пытаясь изобразить безразличие. Рома не ответил сразу. Он медленно оглядел пустырь, бросил взгляд на пустую скамейку, где обычно сидела компания жирдяя, и усмехнулся краем губ. — Ты мне про синяк расскажи, — сказал он, возвращая взгляд к Бабурину. — Я же сказал, забором... — Врешь, — перебил Пятифан, и в голосе его появилась жесткость. — Смотрю я на тебя, Семён, и думаю. Ты же вроде в тот день не поделил что-то с рыжулей? В первый же день драка у вас была. Бабурин вздрогнул, услышав имя. Весь его нарочито-спокойный вид дал трещину. Он заерзал на скамейке, опустил глаза в снег, и из его горла вырвался какой-то странный, сдавленный звук — не то всхлип, не то хрюканье. — Это... это она мне, — заговорил он, и голос его дрожал, прыгал, слова спотыкались друг о друга. — Это я... я ей синяк этот... она мне глаз ботинком засадила, когда... — Когда — что? — Рома нахмурился, подавшись вперед. — После школы... в тот день, — Бабурин говорил, задыхаясь, часто моргая, и его пальцы судорожно сжимали край куртки. — Мы её... мы с пацанами подкараулили. За школой, у гаражей, как вы с Бяшей ушли. Я думал, научу, чтоб знала, как с мужиками разговаривать... Он замолчал, но тут же снова заговорил, словно не мог остановиться: — А потом... потом пацаны её схватили. Я тоже держал сначала. А она брыкалась, сука, ну и зарядила мне в глаз. Я тогда взбесился... Толстяк уставился в снег, и лицо его исказилось. Он замолчал, и Пятифан ждал, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. — Дальше, — сказал Рома тихо, но жестко. — Дальше... — Бабурин сглотнул, провел дрожащей рукой по лицу. — Пацаны её повалили. И давай... одежду с нее рвать. Как животные, Пятифан. Как волки за мясом хватались. Куртку в клочья, свитер, джинсы... — его голос сорвался, стал хриплым. — А я стоял, смотрел. И хохотал сначала. Думал, забавно. Рыжая, которая нос мне разбила, теперь в снегу валяется, орет... Он замолчал. Плечи его затряслись. — А потом? — спросил Рома, и голос его был чужим, холодным. — А потом... — Бабурин поднял глаза, и в них было что-то, чего Рома раньше у него не видел. Стыд. Настоящий, животный стыд. — Потом я перестал смеяться. Она уже не кричала, Пятифан. Она лежала, смотрела в небо, и дышала еле-еле. Почти бездыханная. А они продолжали... — он не договорил, только махнул рукой, содрогаясь. — Я сказал: «Хватит». А они меня послали. Сказали, если ссыкло — вали отсюда. Я и ушел. — Ушел, — Рома усмехнулся, но усмешка вышла горькой, злой. — Оставил её там. В снегу. В клочьях одежды. А они? — Они еще остались, — голос Семёна был едва слышен. — Я не знаю, сколько. Я домой пошел. А потом они пропали. Все трое. Через день-два. В лес ушли, говорят, и не вернулись. А она... она после той ночи тоже пропала. В школу не пришла. Искали её, но не нашли. Он замолчал, сжавшись в комок. Рома смотрел на него — на этого парня, который всегда казался ему просто наглым придурком, а теперь сидел перед ним раздавленный, жалкий, и в его глазах был такой страх, что Роме почти стало его жаль. Почти. — Ты думаешь, это она их? — спросил Рома. — А кто? — Бабурин поднял на него глаза, и в них застыл ужас. — Кто ещё мог? Я потом ночами не спал, думал — и за мной придет. Ждал. Но она не пришла. Может, забыла. Или... или помнит, что я ушел. Что я сказал «хватит». — Не забыла, — Пятифан покачал головой. — Она вернулась. В ту же ночь. И её видели. Только она уже была другой. Не человеком. Бабурин побелел еще больше. Его губы задрожали, и он заговорил быстро, заикаясь, глотая слова: — Я не хотел, Пятифан! Я просто... я дурак! Я не знал, что она в лес пойдет! Я не знал, что с ней там случится! Я же сказал «хватит»! Я ушел! — Ушел, — повторил Рома, и в голосе его звучала сталь. — А когда пацаны твои рвали с нее одежду, когда она лежала на снегу почти бездыханная — ты тогда что делал? Хохотал, Семён. Ты сам сказал. Бабурин сжался, втянул голову в плечи. Из его груди вырвался какой-то сдавленный, хлюпающий звук. — Что мне делать, Пятифан? — прошептал он, не поднимая головы. — Что мне делать? Рома посмотрел на него долгим взглядом. Внутри всё кипело — злость, отвращение, и еще что-то, похожее на жалость. Но жалость эта была не к Бабурину. К той, которую оставили в снегу. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но если она тебя до сих пор не тронула — может, и не тронет. Если будешь молчать и в лес не сунешься. Он повернулся, собираясь уходить, но на полпути остановился. — И вот еще что, Семён, — сказал он, не оборачиваясь. — Если кто спросит про тот день — молчи. Про неё, про пацанов, про то, что вы сделали. Молчи. Понял? — Понял, — еле слышно ответил Бабурин. — И запомни, — Рома обернулся через плечо, и взгляд его был тяжелым, холодным. — Она тебя пожалела. Не заслужил ты этого. Но она пожалела. Живи с этим. Рома ушел, не оглядываясь. Снег падал ему на плечи, и в голове крутилось одно: они с Бяшей думали, что Олеся стала чудовищем из-за того гаража, из-за тех, в масках. А может, всё началось раньше. Может, чудовищем её сделали люди. Те, кто подкараулил её после школы, кто рвал с нее одежду, как животные, кто оставил её почти бездыханную на холодном снегу. И теперь она вернулась — чтобы забрать тех, кто её обидел. Всех, кроме одного. Того, кто сказал «хватит» и ушел. Рома сжал кулаки в карманах и ускорил шаг. За спиной, на пустыре, остался сидеть Бабурин — один, дрожащий, смотрящий в снег, в котором, возможно, уже не было для него спасения. Но спасение ему дали. Там, в лесу, кто-то решил, что он заслужил второй шанс. Или просто не счел нужным мараться.