Часть VIII "Зверь на пороге"

Вечер того дня Бяша провел дома, в тесноте и шуме, которые всегда царили в их квартире на первом этаже хрущевки. Отец вернулся с работы усталый, но добрый, сразу затискал младших сестер, что-то рассказывал им про стройку. Средний брат, Саня, уткнулся в домашку, насупив брови, а мать молча гремела кастрюлями на кухне. Она была строгой и безразличной — не злой, нет, просто всегда казалось, что её мысли где-то далеко, а здесь, в этой квартире, она исполняет обязанности, от которых не устать, но и не получить радости. Она редко смотрела Бяше в глаза, редко спрашивала, как дела. Проверяла дневник коротким взглядом, кивала, отворачивалась. Бяша привык. Он вообще привык быть старшим — вон их сколько, всех надо присматривать, обувать, кормить, слушать, как Саня спорит с сестрами, как те плачут из-за игрушек. Ему было шестнадцать, а он уже чувствовал себя взрослым. Особенно после того, что случилось в лесу. За ужином он почти не ел. Сидел, ковырял вилкой картошку, слушал, как отец рассказывает про нового прораба, как сестры хихикают, пряча друг у друга хлеб. Мать бросила на него быстрый взгляд, спросила: — Ты чего не ешь? — Не голоден, — ответил Бяша. — Заболеешь, — сказала она равнодушно и отвернулась. Отец посмотрел на него внимательнее, но ничего не спросил. Только потом, когда сестры убежали смотреть мультики, а Саня закрылся в комнате с учебниками, подошел, положил руку на плечо. — Сын, что-то случилось? — Всё нормально, пап. — Ты бледный. — Спал плохо. Отец кивнул, не настаивая. Он всегда был хорошим — не лез с расспросами, но чувствовал, когда что-то не так. Бяша знал: если он попросит о помощи, отец поможет. Но как попросишь о помощи, когда сам не понимаешь, что происходит? Когда то, что ты видел, нельзя рассказать даже отцу? Он дождался, когда все утихнут. Сестры уснули в своей комнате, Саня вырубился над учебником, отец с матерью давно легли. Бяша лежал в своей кровати, на стареньком диване, который скрипел при каждом движении, и слушал тишину. В доме было тепло, пахло пирогами — мать пекла сегодня, для сестер, — и этот запах казался таким домашним, безопасным, что Бяша почти успокоился. Почти. Он закрыл глаза, и перед ними снова встала та ночь. Гараж, мигающая лампочка, огоньки в темноте, а потом — Олеся, идущая по снегу с телом девочки. Он вздрогнул, перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. — Спи, — прошептал он себе. — Всё прошло. Но он знал, что не прошло. И что сегодня Рома остался говорить с Бабуриным не просто так. Что-то было в этом Бабурине, в его синяке, в его испуганных глазах. Что-то, что связывало его с той ночью. Бяша не заметил, как уснул. Провалился в тяжелое, липкое забытье, полное обрывков снов, в которых он бежал по лесу, а за ним кто-то дышал в спину.

---

Стук в дверь разорвал сон как нож. Бяша подскочил, сердце заколотилось где-то в горле. В комнате было темно — за окном стояла глухая зимняя ночь, и даже фонари за стеклом не горели, погасли, как назло. Стук повторился. Три удара. Глухие, тяжелые. Бяша замер, прислушиваясь. В доме было тихо — отец с матерью спали, сестры не просыпались, даже Саня, который обычно ворочался, затих. Только стук в дверь и его собственное сердце, которое колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. — Кого там принесло? — пробурчал он себе под нос, стараясь придать голосу сердитость, чтобы заглушить страх. Он спустил ноги с дивана, нащупал тапки. Пальцы не слушались, он долго возился, пытаясь всунуть ноги в мягкие, теплые шлепанцы, и от этого злился еще больше. Сонный, спутанный, он побрел к двери, щурясь на ходу, спотыкаясь о край ковра. В коридоре было темно. Только из кухни пробивался слабый свет от забытой кем-то лампочки над плитой, и этот свет рисовал на стенах длинные, дрожащие тени. Бяша прошел мимо комнаты родителей — оттуда доносилось ровное дыхание, отец спал, мать, наверное, тоже. Он не хотел их будить. Зачем будить из-за какого-то стука? Может, соседка пришла за солью, может, кто из друзей отца забыл ключи. Он подошел к входной двери, остановился. Замок был старый, с цепочкой, и Бяша уже протянул руку, чтобы снять ее, когда за дверью снова раздался стук. На этот раз тише, словно тот, кто стучал, боялся разбудить других. Бяша замер. Что-то было не так. Слишком поздно, слишком тихо, слишком... странно. Он наклонился к глазку, но в темноте коридора ничего не увидел — глазок был мутным, старым, и снаружи, наверное, тоже было темно. — Кто там? — спросил он, и голос прозвучал хрипло, чужим. Ответа не было. Только тишина, в которой он слышал, как стучит кровь в висках. — Кто там, я спрашиваю? — повторил он громче, но в голосе уже прорезалась дрожь. И тогда он услышал. Не голос — дыхание. Тихое, ровное, с каким-то странным присвистом. Будто за дверью стоял не человек, а... зверь. Бяша попятился, но ноги не слушались. Он уперся спиной в стену, сжал кулаки, пытаясь справиться с паникой. Не открывай, — шепнул внутренний голос. — Не открывай». Но руки сами потянулись к замку. Или не сами? Или что-то заставляло его открыть, что-то, что было сильнее страха. Он снял цепочку, повернул ключ. Дверь медленно, со скрипом, отворилась, впуская в коридор клуб морозного воздуха. На пороге стояла она. Олеся. Бяша узнал её сразу — рыжие волосы, дубленка, которую он уже видел той ночью. Но сейчас она была другой. Не той, что тащила девочку за волосы, не той, что смотрела на них с крыльца горящими алыми глазами. Она едва стояла на ногах. Щеки её были покрыты кровью — чужой, засохшей, въевшейся в кожу, — и слезами, которые текли безудержно, оставляя на лице светлые, чистые дорожки. Ранее красные, чудовищные глаза, которые Бяша запомнил на всю жизнь, сейчас были мутно-коричневыми. Такими же, как в первый день, когда она появилась в их классе — отстраненными, чужими, но человеческими. Зрачки были сужены до крошечных точек, будто на её шее висела коса, стоило дернуться на миллиметр — и девочка останется без головы. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни силы. Только страх. Только растерянность. Колесникова выглядела как побитая лань в чужой крови, даже не знающая, откуда эта кровь взялась на её руках и щеках, что она сделала, чтобы заслужить это. Она вся дрожала — мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Её ранее кудрявые, живые волосы выпрямились и теперь тощими, запутанными пластами висели на спине, местами слипшиеся от чего-то темного, страшного. Дубленка была разорвана на плече, из прорехи торчал синтепон, и весь её облик был таким жалким, таким сломленным, что Бяша забыл, как дышать. Она стояла на пороге его дома, дрожащая, залитая чужой кровью, и не могла вымолвить ни слова. Бяша смотрел на неё, и сердце его колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, ноги стали ватными, не слушались. Он хотел отступить, захлопнуть дверь, забиться в угол и не выходить оттуда никогда. Но она стояла перед ним — такая сломленная, такая потерянная, такая нечеловечески страшная в своей человеческой слабости, — и он не мог. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук — попытка выдохнуть, объяснить, попросить. Слова не шли. Она только смотрела на него мутными коричневыми глазами, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кровью, и она вся дрожала, как осиновый лист на ветру. — О-олеся, — выдавил Бяша, и голос его сорвался на петушиный фальцет, превратился в какое-то жалкое, дрожащее блеяние. — Ты... ты чего... Она покачала головой, и её плечи затряслись сильнее. Она обхватила себя руками, будто пыталась удержать себя от того, чтобы не развалиться на куски, и сделала шаг назад, к темноте, к снегу, к лесу. Шаг назад — к тому, что сделало её чудовищем. И Бяша, сам не понимая, что делает, рванулся вперед. Страх сковал его, как ледяными цепями. Каждая клетка тела кричала: «Не трогай! Она опасна! Она убивала! Она может убить и тебя!» Но руки действовали сами, вопреки всему, вопреки разуму, вопреки животному ужасу, который заставлял сердце выпрыгивать из груди. Он схватил её за руку. Пальцы сомкнулись на её запястье — тонком, ледяном, в чужой запекшейся крови. Она вздрогнула, дёрнулась, и Бяша почувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы — сильные, нечеловеческие, готовые вырваться, сломать, уничтожить. Он сжал сильнее, вцепился мертвой хваткой, чувствуя, как дрожат его собственные пальцы, как холод пробирает до костей. — Заходи, — пробурчал он себе под нос, и голос его дрожал, срывался, превращался в какое-то невнятное бормотание. — Заходи, кому сказал. Замёрзнешь же. На улице ночь, холод, а ты... заходи, дура... Он тянул её в дом, сам не веря тому, что делает. Она шла за ним покорно, как сломленная кукла, её ноги подкашивались, она спотыкалась на пороге, и Бяша поддерживал её, чувствуя, как она вся дрожит, как её дыхание — хриплое, прерывистое — обжигает ему руку. Он затащил её в коридор, захлопнул дверь, опустил цепочку. И только тогда, когда замок щёлкнул, закрывая их от ночи, от леса, от всего того, что там было, он перевел дух. Олеся стояла посреди коридора, прислонившись к стене, и смотрела на него. В её глазах не было угрозы — только удивление. И страх. И ещё что-то, чему Бяша не мог подобрать названия. — Ты... — прошептала она, и голос её был хриплым, едва слышным. — Зачем? Я же... я опасна... — Молчи, — буркнул Бяша, и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. Он всё ещё дрожал, всё ещё боялся, но голос не дрогнул. — Сейчас... сейчас я воды принесу. Полотенце. Ты вся... — он махнул рукой, не в силах договорить. Она смотрела на него, и слезы снова потекли по её щекам, смывая кровь, оставляя за собой чистые, светлые дорожки. — Спасибо, — прошептала она одними губами, без звука. Бяша кивнул, развернулся и пошёл на кухню. Руки его тряслись, ноги не слушались, в голове было пусто. Он налил воды в кружку, нашел чистое полотенце, стараясь не греметь, не шуметь, не разбудить родителей. В коридоре было тихо. Он вернулся и замер. Олеся стояла на том же месте, прислонившись к стене, и её глаза были закрыты. Она дышала ровно, глубоко, и Бяша подумал, что она, кажется, впервые за эту ночь перестала дрожать. — На, — сказал он, протягивая ей кружку. — Вымой лицо. Она открыла глаза, посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у Бяши сжалось сердце. Благодарность. Невысказанная, огромная, неподъемная. Она взяла кружку дрожащими руками, поднесла к лицу, но пить не стала. Просто держала, грея ладони. — Я не знаю, что со мной, — прошептала она, и голос её был тихим, чужим. — Я не помню... как здесь оказалась. Я только помню... боль. А потом ты. Бяша сел на пол напротив неё, обхватив колени руками. Он смотрел на неё — на эту девочку, которая когда-то разбила нос Бабурину, которая ходила одна, ни с кем не дружила, которую они с Ромой видели в ту ночь совсем другой, — и не знал, что сказать. — Ты у нас останешься, — сказал он наконец, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — До утра. А утром... утром разберемся. Олеся покачала головой. — Нельзя. Если они найдут меня здесь... — Кто — они? Она не ответила. Только посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, и Бяша понял, что она имеет в виду тех, в масках. Тех, кто сделал её такой. Тех, кто ждет её в лесу. — Они тебя не найдут, — сказал он, и сам удивился своей уверенности. — Сиди здесь. Я сейчас. Он поднялся, прошел в свою комнату, взял с дивана плед, старую рубашку, чистые носки. Вернулся, сунул всё это ей в руки. — Переоденься, — сказал он, отворачиваясь. — Я тут... я посторожу. Он сел у двери, спиной к ней, и слышал, как она возится, как тихо шуршит одежда, как иногда вырывается сдавленный всхлип. Он сидел, глядя на темное окно, и думал о том, что сейчас скажет Рома, когда узнает. О том, что будет утром, когда проснутся родители. О том, что она — чудовище, которое убивало. И о том, что она — просто девочка, которая плачет в чужой крови, в его доме, на его полу. — Бяша, — раздалось за спиной тихое. Он обернулся. Она стояла в его рубашке, длинной, до колен, подоткнув рукава, и куталась в плед. Её лицо было чистым — слёзы смыли кровь, оставив только бледную, измученную кожу и глаза, которые смотрели на него с такой тоской, что у него защемило в груди. — Спасибо, — сказала она. — Я не знаю, зачем ты это сделал. Но спасибо. — Не за что, — буркнул Бяша, отводя взгляд. — Садись. До утра ещё далеко. Она кивнула, села на пол рядом с ним, привалившись к стене. Они сидели в темном коридоре, слушая, как за стенкой тихо дышат родители, как скрипит половица в комнате сестер. И Бяша думал о том, что эта ночь изменит всё. Но почему-то он не боялся. — Бяша, — сказала она снова, и в голосе её было что-то, от чего он напрягся. — Если меня найдут... если я не смогу остаться человеком... скажи отцу, что я... что я пыталась. — Скажешь сама, — отрезал Бяша. — Вернешься домой и сама ему всё скажешь. Она не ответила. Только уткнулась лицом в колени, и плечи её снова затряслись. Бяша сидел рядом, смотрел в темноту и ждал утра. И думал о том, что теперь у него есть секрет, который он будет хранить. Секрет о девочке, которая стала чудовищем, но которая, может быть, еще не перестала быть человеком. Утро в доме Бяши наступило серое, тяжелое, с низким небом и редким снегом, который сыпал за окном мелкими, колючими крупинками. Первым проснулся отец — Бяша услышал, как скрипнула кровать в родительской комнате, как зашаркали тапки по полу, как отец кашлянул, прочищая горло, и пошел на кухню ставить чайник. Потом заворочались сестры, и их звонкие, сонные голоса наполнили квартиру привычным утренним шумом. Бяша сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. За ночь он так и не сомкнул глаз — сидел, смотрел на Олесю, которая уснула рядом, свернувшись калачиком под пледом, и слушал, как она дышит. Тихо, ровно, иногда всхлипывая во сне. Он боялся заснуть. Боялся, что она исчезнет. Или что проснется не той, кем была ночью. Или что кто-то из домашних выйдет в коридор и увидит её. Олеся спала. Её лицо было бледным, измученным, под глазами залегли темные круги, но она спала — впервые, наверное, за эти долгие недели. Во сне она казалась совсем маленькой, совсем обычной девочкой, и Бяша смотрел на неё и не мог поверить, что всего несколько часов назад она стояла на пороге его дома, вся в чужой крови, дрожащая, безгласная. — Бяша! — раздался из кухни голос матери. — Ты чего не спишь? В школу пора. Он вздрогнул, быстро оглянулся на дверь. Мать не вышла в коридор — слава богу. Она стояла на кухне, гремела посудой, и её голос звучал ровно, безразлично, как всегда. — Сейчас, мам, — ответил Бяша, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я скоро. Он осторожно приподнялся, заглянул за угол. Коридор был пуст, дверь в комнату сестер приоткрыта, оттуда доносилось хихиканье и возня. Отец сидел на кухне, пил чай, листал газету. Мать наливала молоко младшим в кружки. Бяша перевел взгляд на Олесю. Она не проснулась. Спала, свернувшись клубочком, и её дыхание было таким тихим, что он испугался — не перестала ли она дышать вовсе. Но она дышала. Живая. Здесь, в его доме. — Бяш! — это уже Саня, средний брат, высунулся из своей комнаты, заспанный, взъерошенный. — Ты чего в коридоре сидишь? Спал, что ли, тут? — Не твое дело, — буркнул Бяша, загораживая собой угол, где спала Олеся. — Иди умывайся. Саня пожал плечами, скрылся в ванной. Бяша выдохнул. Нужно было что-то делать. Нельзя, чтобы её нашли. Нельзя, чтобы кто-то из домашних увидел её — в чужой одежде, с чужим лицом, с этим взглядом, в котором застыл ужас. И ещё нельзя, чтобы её нашли те, из леса. Он не знал, как это работает, но знал — они ищут её. И найдут, если она останется здесь. — Олеся, — тихо позвал он, опускаясь на колени рядом. — Просыпайся. Она не шелохнулась. Он протянул руку, коснулся её плеча — и отдернул, как от огня. Плечо было ледяным, даже сквозь плед и рубашку. Он сжал зубы, снова положил руку, осторожно потряс. — Олеся, вставай. Скоро все проснутся. Она открыла глаза. Медленно, тяжело, будто веки были налиты свинцом. Взгляд был мутным, непонимающим. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни страха, ни узнавания. Только пустота. — Ты у Бяши, — сказал он, стараясь говорить тихо и спокойно. — Помнишь? Ты пришла ночью. Я тебя впустил. Она моргнула. Пустота в глазах начала медленно рассеиваться, уступая место пониманию. И страху. Снова этот страх — огромный, всепоглощающий, который Бяша видел в её глазах ночью. — Мне нужно идти, — прошептала она, пытаясь сесть. — Они найдут меня. Они... — Сиди, — Бяша придержал её за плечо. — Сейчас утро. На улице светло. Они не придут днем. Она посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у него сжалось сердце. Неверие. Она не верила, что есть безопасное место. Она не верила, что можно спрятаться. Она не верила, что она ещё человек. — Я сейчас, — сказал Бяша. — Только умоюсь и вернусь. Сиди тихо. Никому не открывай. Она кивнула, и Бяша, стараясь не шуметь, проскользнул в ванную. Там уже был Саня, чистил зубы, смотрелся в зеркало. Бяша быстро умылся, схватил чистое полотенце, наскоро привел себя в порядок. Саня косился на него, но ничего не спрашивал — привык, что старший брат иногда ведет себя странно. Когда Бяша вернулся в коридор, Олеся сидела на том же месте, обхватив колени руками. Плед сполз с плеч, и Бяша увидел, как сильно она исхудала — рубашка висела на ней мешком, ключицы выступали остро, неестественно. Он накинул плед обратно, стараясь не смотреть ей в глаза. — Надо что-то придумать, — сказал он, садясь рядом. — Оставаться здесь нельзя. Рано или поздно кто-нибудь зайдет в коридор. — Я знаю, — её голос был тихим, глухим. — Я уйду. Сейчас. — Куда? — Бяша повернулся к ней. — В лес? К тем, кто тебя... — он не договорил. Она молчала. Смотрела в пол, и её пальцы теребили край рубашки. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Но я не могу остаться. Если они найдут меня здесь, они... — она замолчала, сглотнула. — Они убьют всех. И тебя, и твою семью. Я не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал из-за меня. Бяша сжал кулаки. В груди поднималось что-то горячее, злое — не на неё, на тех, кто сделал её такой, на себя, на свою беспомощность. — Ты никуда не пойдешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я сейчас Роме позвоню. Он придет. Вместе что-нибудь придумаем. Она подняла на него глаза, и в них было столько боли, что Бяша отвернулся. — Не надо, — прошептала она. — Не впутывайте его. Я сама. — Ты сама уже наворотила дел, — сказал Бяша, и в голосе его прозвучала горечь. — Теперь мы вместе. Так уж вышло. Он встал, прошел в комнату, взял телефон. Вернулся, сел рядом, набрал номер. Рома ответил после первого гудка — словно ждал. — Ром, — сказал Бяша, стараясь говорить тихо. — Она у меня. Олеся. Приходи. Только один, никого не приводи. В трубке помолчали. Потом Рома сказал: — Я сейчас. Бяша убрал телефон, повернулся к Олесе. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше у неё не видел. Не страх, не боль. Благодарность. — Спасибо, — прошептала она. — Я не заслужила. — Заткнись, — буркнул Бяша, отворачиваясь. — Никто не заслуживает того, что с тобой случилось. Они сидели в коридоре, слушая, как за стеной шумит семья, как мать зовет сестер завтракать, как отец говорит по телефону с кем-то из своих. И в этом обычном, домашнем шуме пряталось необычное, страшное — девочка, которую искал весь поселок, девочка, которую считали пропавшей, может быть, мертвой, сидела здесь, на полу, в чужой одежде, и ждала. Ждала, что будет дальше. А за окном сыпал мелкий снег, и где-то там, за черной стеной леса, было то, что сделало её такой. И то, что, возможно, никогда не отпустит.