Часть IX "Помощь"

Бяша осторожно приподнялся, выглянул в коридор. Оттуда доносились голоса — мать собирала сестер в садик, отец надевал куртку, Саня спорил о чем-то с младшей, Верой. Обычное утро, такое привычное, что казалось — ничего страшного не может случиться в этом доме. Но Бяша знал: оно уже случилось. И теперь сидело в его комнате, завернутое в плед, с чужим лицом и чужими глазами. Он повернулся к Олесе. Она стояла у стены, прижимаясь к ней спиной, будто искала опору. В его рубашке, с подвернутыми рукавами, она казалась еще более хрупкой, чем ночью. Плед сполз с плеч, и Бяша заметил, как она дрожит — не от холода, от напряжения. — Слушай, — сказал он шепотом, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Сейчас я проведу тебя в свою комнату. Там посидишь тихо, ни звука. Хорошо? Она кивнула, не поднимая глаз. — А потом я разберусь. Сделаю так, чтобы никто тебя не увидел. Договорились? — Договорились, — прошептала она, и в этом шепоте было столько благодарности, что Бяше стало не по себе. Он оглянулся еще раз, прислушался. В коридоре было пусто — все собрались на кухне. Он взял Олесю за руку — она вздрогнула, но не отстранилась, — и быстро, бесшумно повел ее в свою комнату. Дверь скрипнула, и Бяша замер, прислушиваясь. Нет, никто не услышал. Он усадил ее на диван, накрыл пледом с головой, чтобы в случае чего было не сразу видно. — Сиди тут, — сказал он. — Я сейчас. — Секунду, — попросила она вдруг, и в голосе ее прозвучало что-то, от чего Бяша замер. — Ты... ты вернешься? — Вернусь, — ответил он, и сам удивился, как твердо это прозвучало. — Обещаю. Она кивнула и замолчала, только глаза из-под пледа смотрели на него — большие, мутно-коричневые, полные такого отчаяния, что у Бяши защемило в груди. Он вышел, плотно закрыл дверь и быстро спустился вниз, стараясь ступать бесшумно. На кухне было шумно. Мать разливала чай, отец надевал шапку, сестры спорили из-за игрушек. Саня сидел за столом, угрюмо жевал бутерброд. — Мам, — сказал Бяша, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Можно я сегодня дома останусь? Мать подняла на него глаза — равнодушные, усталые. В них не было ни удивления, ни беспокойства. — Чего это вдруг? — спросила она, вытирая руки о фартук. — Голова болит, — соврал Бяша, отводя взгляд. — Всю ночь не спал. В школу не пойду, отдохну. Отец взглянул на него с сомнением, но ничего не сказал. Он вообще был неразговорчив по утрам, только кивнул, надевая куртку. — Ладно, — сказала мать. — Сиди. Но чтобы в доме порядок был, понял? И за сестрами присмотри, когда из садика придут. — Присмотрю, — пообещал Бяша, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. — Я задержусь сегодня, — добавила она, собирая сумку. — К тете Клаве схожу, у нее давление. Вернусь к вечеру. — Хорошо, мам. Она кивнула, подхватила младших, и через пять минут в доме стало тихо. Саня ушел в школу первым, отец давно вышел, мать увела сестер. Бяша остался один — если не считать той, что сидела наверху, в его комнате, и ждала. Он прошел на кухню, сел за стол, уставился в окно. За стеклом сыпал мелкий снег, и дорога за забором была пуста. Он ждал. Ждал, когда придет Рома. Ждал, когда этот кошмар, наконец, начнет разрешаться. Прошло, наверное, полчаса. Бяша успел выпить кружку чая, налить вторую, остывшую, и все смотрел в окно. Потом услышал шаги. Быстрые, уверенные. Калитка скрипнула, и через мгновение в дверь постучали — три коротких удара, условный стук, который они с Ромой придумали еще в детстве. Бяша рванул к двери, снял цепочку, повернул ключ. На пороге стоял Рома — бледный, с темными кругами под глазами, в накинутой на плечи куртке, из которой торчал ворот свитера. Он не поздоровался. Только взглянул на Бяшу, и в этом взгляде было столько всего, что Бяша не стал ждать вопросов. — Наверху, — сказал он, кивая в сторону лестницы. — В моей комнате. Рома кивнул, шагнул внутрь. Бяша закрыл дверь, запер на замок, повесил цепочку. Они поднялись наверх молча — Бяша впереди, Рома за ним. У двери в комнату Бяша замялся, обернулся. — Ром, — тихо сказал он. — Она не такая, как той ночью. Она... она не помнит. И она боится. Сильно. Рома смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнул. — Открывай. Бяша толкнул дверь. Олеся сидела на диване, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Услышав шаги, она вздрогнула, втянула голову в плечи, будто ожидала удара. Увидела Рому — и замерла. В её глазах мелькнуло узнавание, а следом — страх. И стыд. И ещё что-то, чему Бяша не смог подобрать названия. Рома вошел в комнату, остановился в двух шагах от неё. Он смотрел на неё — на эту девочку в чужой рубашке, с бледным, измученным лицом, с руками, которые она спрятала под плед, будто боялась, что он увидит на них кровь. Он видел её той ночью. Видел, как она убивала. И теперь стоял перед ней, и Бяша видел, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. — Зачем ты пришла? — спросил Рома, и голос его был жестким, чужим. Бяша вздрогнул — он ожидал чего угодно, но не этого. Олеся сжалась ещё сильнее. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Только беззвучный шепот, который Бяша уже видел ночью. — Ром, — начал было Бяша, но Рома поднял руку, останавливая его. — Я спрашиваю, — повторил он, и в голосе его появилась сталь. — Зачем ты пришла? Чтобы сказать спасибо? Чтобы попрощаться? Или чтобы мы пожалели тебя? — Ром! — Бяша шагнул вперед, но Рома не обернулся. Олеся подняла на него глаза. В них стояли слезы, но она не плакала. Смотрела на него — и в её взгляде была такая боль, что у Бяши защемило в груди. — Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, зачем. Я просто... я больше не могла быть там. В лесу. Одна. Я не знала, куда идти. И я пришла. К вам. Потому что вы... вы единственные, кто смотрел на меня не как на чудовище. — Ты убила, — сказал Рома, и голос его дрогнул. — Ты убила девчонку. Алину. Десять лет. Ты помнишь? Она закрыла глаза. Её плечи затряслись, и она обхватила себя руками, будто пыталась удержать себя от того, чтобы не развалиться на куски. — Я не помню, — прошептала она. — Я ничего не помню. Я помню только боль. А потом... потом кровь на руках. И девочка на снегу. И я не знаю, что я сделала. Я не знаю, как это остановить. — Ром, хватит, — Бяша подошел, встал между ними. — Ты что делаешь? Она сама не своя. Ты видишь? Рома посмотрел на Бяшу, и в его глазах Бяша увидел то, чего не замечал раньше. Не только злость. Страх. И боль. И что-то еще, чему он не мог подобрать названия. — Я вижу, — сказал Рома тихо. — Я вижу, что она здесь. В твоем доме. Рядом с твоей семьей. А если она проснется ночью и не вспомнит, кто она? Если те, из леса, придут за ней? Ты подумал об этом? Бяша открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Олеся встала с дивана, шатаясь. Плед упал на пол, и она стояла перед ними — тонкая, бледная, в чужой рубашке, с руками, которые она все еще прятала, будто стыдилась их. — Я уйду, — сказала она, и голос ее был глухим, чужим. — Вы правы. Мне нельзя здесь быть. Я опасна. Я... я не знаю, что могу сделать. Я уйду. Она шагнула к двери, но Бяша загородил ей дорогу. — Никуда ты не пойдешь, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, чего Рома от него не ожидал. Упрямство. Злость. — Ты пришла сюда, потому что тебе некуда больше идти. Потому что мы единственные, кто знает. И теперь, когда ты здесь, я не выгоню тебя обратно в лес. Понял? — он повернулся к Роме. — И ты не выгонишь. Рома смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел глаза на Олесю. Она стояла, опустив плечи, и ждала приговора. В её глазах не было надежды. Только покорность. Она привыкла, что её выгоняют. Привыкла, что от неё отворачиваются. Рома выдохнул. Напряжение в его плечах спало, и он вдруг показался Бяше таким же усталым, таким же измученным, как и она. — Садись, — сказал он, и голос его стал тише, спокойнее. — Никто тебя не выгоняет. Олеся подняла на него глаза, не веря. Рома сел на край дивана, указал ей место рядом. — Сядь, — повторил он. — И расскажи. Всё, что помнишь. Всё, что с тобой случилось. И мы подумаем, что делать дальше. Она посмотрела на него, потом на Бяшу. Бяша кивнул, сел на пол рядом с диваном, как делал это ночью. Олеся медленно опустилась на край дивана, поджала под себя ноги, натянула рубашку на колени. Она не смотрела на них. Смотрела в пол, на свои руки, которые дрожали. — Я не всё помню, — начала она, и голос её был тихим, глухим. — Я помню школу. Потом... потом они. Бабурин и его дружки. Они подкараулили меня за гаражами. Я брыкалась, ударила Семёна в глаз. А потом... потом они повалили меня. Рвали одежду. Я кричала, но никто не пришел. А потом... — она замолчала, сглотнула. — Потом я очнулась. Было темно. Холодно. И я шла. Не знаю куда. А потом... потом меня головой ударили о что то тяжелое. И долго волочили..А потом.. прям перед глазами открылись двери гаража. Чёрного. И лампочка мигает. И там... там были они. — Кто — они? — спросил Рома. — В масках, — прошептала она. — Козёл, Волк, Медведь... они смотрели на меня. А потом... потом я не помню. Только боль. И голод. И кровь. Она замолчала, закрыла лицо руками. Плечи её тряслись, но она не плакала. Будто слезы кончились. Рома смотрел на неё, и в его глазах Бяша видел, как что-то меняется. Жесткость уходит, уступая место чему-то другому. Тому, что Бяша почувствовал ночью, когда открыл дверь и увидел её на пороге. — Ладно, — сказал Рома, и голос его стал мягче. — Ладно. Разберёмся. Олеся подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то, чего Бяша не видел раньше. Надежда. Слабая, робкая, но живая. — Вы... вы правда поможете? — спросила она. — Попробуем, — ответил Рома. — Но для начала надо придумать, где тебя спрятать. У Бяши оставаться нельзя. Рано или поздно кто-то заметит. — Я знаю одно место, — сказал Бяша, и оба посмотрели на него. — Старый сарай за гаражами. Там никто не ходит. Можно её туда на день перевести, а ночью... — А ночью она должна быть в лесу? — перебил Рома. — Чтобы те, в масках, нашли её? Бяша замолчал. Олеся сидела, опустив голову, и её пальцы нервно теребили край рубашки. — Я не знаю, — сказала она тихо. — Я не знаю, что делать. Я только знаю, что не могу больше быть там. Одна. Я не хочу быть чудовищем. Она подняла глаза, и в них было столько боли, что Рома отвернулся. Бяша положил руку на край дивана, рядом с её рукой, но не коснулся. — Будешь человеком, — сказал он. — Мы придумаем. За окном сыпал снег, и в этом сером, хмуром утре было что-то безнадежное, но в комнате, среди старой мебели и детских рисунков на стенах, теплилось что-то ещё. Что-то, что не давало им опустить руки. Рома тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам — от лица к затылку, словно хотел стереть усталость, въевшуюся в кожу за эти недели. Сел на край дивана, напротив Олеси, упёрся локтями в колени, сцепил пальцы. Помолчал, собираясь с мыслями. В комнате было тихо, только за окном сыпал снег, да где-то внизу тикал будильник. — Так, Колесникова, — сказал он, и голос его звучал ровно, будто он решал задачку по алгебре, а не судьбу девчонки-оборотня. — У меня сегодня в четыре бокс в Доме культуры. Хоть это ты помнишь, надеюсь. Она молча кивнула, не поднимая глаз. Бяша сидел на полу, прислонившись к дивану, и слушал, затаив дыхание. — У меня батя — мужчина стальной, — продолжил Рома, и в голосе его появилась какая-то особая, твёрдая нотка. — Он в Афгане служил, так ещё и выжил. Бяшка знает. Бяша кивнул, подтверждая. Он помнил рассказы Ромы об отце — суровом, немногословном мужике, который мог починить всё, что сломано, и не боялся ничего. Кроме, может быть, того, что случится с сыном. — Сегодня у меня переночуешь, — сказал Рома, глядя на Олесю. — У Бяхи людей дома много, сестры, брат, мать с отцом. Не спрячешься. А у меня никого не будет до вечера, отец с матерью на работе. Я тебя проведу, никто не увидит. Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то — благодарность, страх, надежда. — А утром, — Рома замолчал, вздохнул, собираясь с духом, — утром я покажу тебя отцу. Всё ему скажу. — Что скажешь? — голос Олеси был едва слышен. — Всё, — повторил Рома. — Про лес, про гараж, про ту ночь. И про тебя. Про то, что ты не виновата. — Он не поверит, — прошептала она. — Он, конечно, в эту херь с тобой не поверит, наверное, — Рома усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Я-то сам не особо верю в происходящее. Ты, блять, как кровосос что ли из фильма ужасов. Но я постараюсь его уверить. Он замолчал, посмотрел на свои руки, потом снова на неё. — Батек мой поможет, правда. Я за тебя ручаться буду. Он человек суровый, но если я скажу, что это важно, он поверит. Уж как-нибудь. А потом... — он запнулся, подбирая слова, — потом как-то с твоим отцом решим. Она дернулась. Не резко, не так, как бьют током — нет, это было глубже, страшнее. Она дернулась всем телом, будто её ударили, будто кто-то невидимый с размаху всадил нож между лопаток. Спина выпрямилась, плечи вскинулись, голова откинулась назад, и на секунду Бяше показалось, что она сейчас закричит. Но она не закричала. Она замерла. И в этой неподвижности было что-то такое, от чего воздух в комнате стал тяжёлым, вязким. Олеся сидела, не дыша, и её глаза — мутно-коричневые, человеческие глаза — расширились, заполнившись чем-то тёмным, бездонным. Зрачки сузились в точки, и Бяша вдруг вспомнил, как они выглядели ночью — суженные, как у зверя, который чувствует капкан. — Олесь, — тихо позвал Бяша, протягивая руку. — Ты чего? Она не слышала. Она смотрела куда-то сквозь них, сквозь стены, сквозь снег за окном, и её губы побелели, сжались в тонкую нитку. Руки, которые она держала под пледом, вдруг напряглись, пальцы вцепились в ткань, побелели на суставах. — Твой отец, — сказал Рома медленно, словно проверял, что именно её так задело. — Мы с ним потом решим. Вместе. Втроём. — Нет, — выдохнула она, и этот выдох был похож на стон. — Не надо. — Почему? — Рома нахмурился. — Не надо, — повторила она, и голос её стал выше, тоньше, почти детским. — Не надо ему говорить. Не надо его впутывать. Он... он меня убьёт. Или я... Она не договорила. Зажала рот рукой, и Бяша увидел, как по её щекам снова потекли слёзы — быстрые, безудержные, будто прорвало плотину. Она тряслась, мелко, часто, и из-под руки вырывались какие-то сдавленные, хриплые звуки, не то плач, не то смех. — Он же тебя ищет, — сказал Рома, и голос его стал тише, мягче. — Он по лесу ходил, всех спрашивал. Он... — Он меня бил, — перебила она, и слова вылетали из неё, как осколки, острые, режущие. — Всю жизнь бил. Мать убили, а он... он меня ненавидит. За то, что я живая. За то, что похожа на неё. За шрам. Он меня бил до крови, Рома. А теперь... теперь я чудовище. Если он увидит меня такой... если я не смогу сдержаться... я лучше сдохну в лесу, чем... Она замолчала, уткнувшись лицом в колени, и её плечи затряслись. Бяша смотрел на неё и не узнавал. Эта девочка, которая разбила нос Бабурину, которая ходила с высоко поднятой головой, которая никого не боялась, — сейчас лежала перед ним, сломленная, и говорила, что отец бил её до крови. И верилось в это легко. Страшно легко. Рома молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось — жесткость уходила, уступая место чему-то тяжёлому, тёмному. Он сжал кулаки, разжал, снова сжал. — Ладно, — сказал он наконец, и голос его был глухим, чужим. — Ладно. Отца твоего пока не трогаем. Сначала мой. Разберёмся с ним, а потом посмотрим. Она подняла голову, и её лицо было мокрым, красным, и в глазах — такая бездна отчаяния, что Бяша не выдержал, подвинулся ближе, положил руку ей на плечо. — Не бойся, — сказал он, и сам не понял, откуда взялись эти слова. — Мы не дадим тебя в обиду. Ни ему, ни тем, из леса. Она посмотрела на него, потом на Рому. В её взгляде было неверие — не в них, в себя. В то, что она заслуживает такого. — Зачем вам это? — прошептала она. — Я же... я убила. — Не помнишь — не считается, — отрезал Рома, и в голосе его появилась прежняя твёрдость. — А если и помнишь... мы сами решим, что с этим делать. Поняла? Она кивнула, слабо, неуверенно. Рома поднялся, одёрнул свитер. — Значит, так. Сейчас я иду домой, собираюсь, потом на бокс. А ты сиди здесь, дверь не открывай никому. Бяша, ты её покарауль. — А сам? — спросил Бяша. — А сам после бокса вернусь, и — к нам. По-тихому, чтобы никто не видел. Он подошёл к двери, остановился, обернулся. Посмотрел на Олесю — маленькую, бледную, в чужой рубашке, с глазами, полными слёз и страха. — Колесникова, — сказал он, и в голосе его вдруг прорезалась усмешка, грубоватая, но не злая. — Ты это... не вздумай сбежать, поняла? Я за тобой, можно сказать, перед батей теперь отвечаю. Если ты сбежишь, мне же влетит. Она не улыбнулась. Но в глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за слабый, робкий отсвет тепла. — Не сбегу, — прошептала она. — Вот и славно, — Рома кивнул, толкнул дверь. — Ждите. Он вышел, и шаги его затихли на лестнице. Бяша остался сидеть на полу, рядом с Олесей, которая снова уткнулась в колени и дышала тяжело, прерывисто. Он сидел, смотрел в окно на серое небо и думал о том, что теперь у них есть план. Плохой, шаткий, но план. И что другого всё равно нет. — Рома вышел от Бяши и зашагал домой быстрым, нервным шагом. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, но он почти не чувствовал холода. В голове крутилось одно: что он скажет отцу. Как объяснит, что в их доме сегодня ночью будет прятаться девчонка, которую ищет весь поселок. Девчонка, которую считают то ли пропавшей, то ли мёртвой. Девчонка, которая — он знал это — убивала. Он перешагнул порог своего дома, скинул куртку, повесил на крючок. В доме было пусто — отец на работе, мать, наверное, в магазине или у соседки. Тишина стояла такая, что слышно было, как гудит холодильник на кухне. Рома прошел в свою комнату, сел на кровать, уставился в стену. Нужно было собраться. Собраться с мыслями, с силами, с тем, что он собирался сделать. Он посмотрел на руки — они дрожали. Он сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. «Бокс, — подумал он. — Сначала бокс. Как обычно. А потом уже всё остальное». Он встал, достал из шкафа спортивную сумку, сложил форму, бинты, перчатки. Действовал механически, как автомат, стараясь не думать о том, что будет вечером. Не думать о том, что Олеся сейчас сидит у Бяши, дрожит, плачет, и ждёт его. Не думать о том, что отец, когда узнает, может просто не поверить. Или поверить — и тогда начнется что-то похуже. Он собрался быстро, натянул тренировочные штаны, футболку, сверху — старую толстовку. Бинты сунул в карман, перчатки — в сумку. Вышел в коридор, натянул куртку, шапку. У двери задержался, посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел бледный парень с тёмными кругами под глазами и чужим, тяжелым взглядом. — Соберись, — сказал он себе. — Ты нужен ей. Ты нужен им всем. Он вышел, запер дверь, зашагал к Дому культуры. --- Зал бокса был единственным местом, где Рома мог выключить голову. Здесь не нужно было думать о лесе, о гараже, о красных глазах и когтях. Здесь нужно было только одно — дышать, двигаться, бить. Груша, лапы, спарринг. Тело работало само, без команды, и Рома благодарен был этому механическому, бездумному ритму. Тренер, дядька Гриша, мужик с разбитым носом и вечно хмурым лицом, сегодня был особенно строг. Гонял их по кругу, заставлял делать выпады, удары, защиту. Рома работал, как заведённый, не жалея себя. Удары выходили резкими, злыми, и дядька Гриша, глядя на него, только хмыкнул: — Пятифан, ты сегодня как бешеный. Остынь, а то грушу порвёшь. Рома кивнул, но не остановился. Ему нужно было выплеснуть всё, что накопилось. Злость на Бабурина и его дружков. Злость на тех, в масках. Злость на себя — за то, что ничего не может сделать, за то, что не может защитить, за то, что боится. Он отбоксировал два раунда с грушей, потом спарринг с Витькой из параллельного класса. Витька был выше, тяжелее, но Рома сегодня был быстрее, злее, и после второго раунда Витька сдался, отмахнулся: — Всё, хватит с тебя. Ты сегодня какой-то... психопат. Рома снял перчатки, стянул бинты. Руки горели, мышцы ныли, но в голове стало чуть светлее. Он сел на скамейку, выпил воды, прикрыл глаза. — Пятифан, — дядька Гриша присел рядом, закурил, глядя куда-то в потолок. — Ты чего такой дерганый? Дома что? — Всё нормально, — ответил Рома, не открывая глаз. — Нормально, — хмыкнул тренер. — Знаю я это «нормально». Ты когда так злой, значит, что-то случилось. Не хочешь говорить — не надо. Но если что — приходи. Здесь я за тебя отвечаю. Рома открыл глаза, посмотрел на тренера. Дядька Гриша был мужик суровый, но справедливый. Он не лез в душу, но всегда был рядом, если надо. Рома подумал: может, ему рассказать? Может, этот мужик, который бил морды в молодости, который ничего не боится, знает, что делать? Но он промолчал. Не время. Не место. И не ему тащить сюда эту историю. — Спасибо, — сказал он. — Всё хорошо. Просто... устал. — Ну-ну, — тренер поднялся, хлопнул его по плечу. — Иди домой, отдыхай. Завтра в то же время. Рома собрал сумку, оделся, вышел на улицу. Было уже темно — зимой темнеет рано, и фонари горели тусклым желтым светом, разгоняя тьму только вокруг себя. Он зашагал к дому, но не к своему — к Бяше. --- Дверь открыл Бяша, бледный, с красными глазами, но спокойный. — Заходи, — сказал он шепотом. — Она наверху. Всё тихо. Рома кивнул, прошел внутрь. В доме пахло пирогами и теплом, и этот запах казался таким мирным, таким далеким от того, что происходило. Он поднялся наверх, толкнул дверь в комнату Бяши. Олеся сидела на том же месте, на диване, обхватив колени руками. Увидела его — и в её глазах мелькнуло что-то, чему Рома не смог подобрать названия. Облегчение? Надежда? Она не плакала, но лицо было бледным, измученным, и руки, которые она держала под пледом, всё ещё дрожали. — Ты пришел, — сказала она, и голос её был тихим, глухим. — Сказал же, что приду, — Рома присел на край дивана, стараясь не смотреть на неё слишком пристально. — Как ты? — Нормально, — она отвела глаза. — Бяша чай дал, печенье. Я... я поела. — Это хорошо, — Рома помолчал, собираясь с духом. — Слушай, Колесникова. Нам сейчас надо идти. К нам. Вдвоём. Бяша останется здесь. — А если кто увидит? — спросила она, и в голосе её прозвучал страх. — Не увидят, — сказал Бяша, входя в комнату. — Я сейчас выгляну, посмотрю. На улице темно, снег идёт. Никого. — И потом, — добавил Рома, — ты в моей куртке пойдёшь. Капюшон натянешь. Никто не узнает. Олеся смотрела на них, и в её глазах боролись два чувства — страх и надежда. Страх быть пойманной, страх навредить им, и надежда — слабая, робкая — на то, что всё получится. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я пойду. Бяша вышел первым, выглянул на улицу, постоял минуту, вглядываясь в темноту. Потом вернулся, кивнул: — Чисто. Идите. Рома протянул Олесе свою куртку — чёрную, длинную, с большим капюшоном. Она надела её, и куртка оказалась ей велика, свисала почти до колен, рукава закрывали пальцы. Капюшон она натянула глубоко, и в темноте коридора её лица было почти не видно. — Пошли, — сказал Рома, беря её за руку. Рука была ледяной, тонкой, и он чувствовал, как она дрожит. Они вышли. Бяша остался на пороге, смотрел им вслед, и в его глазах была тревога. Рома кивнул ему на прощание и повёл Олесю по тёмной улице. Снег падал крупными хлопьями, укрывая следы, и в этом белом, беззвучном мире они были одни. Рома шёл быстро, почти бежал, таща её за собой, и она не отставала, молчала, только дыхание её было частым, прерывистым. Они прошли переулком, мимо спящих домов, мимо тёмных окон, мимо горелых фонарей. Никто не вышел им навстречу, никто не окликнул. Поселок спал, и только собаки где-то лаяли вдалеке, чуя что-то, что не давало им покоя. Дом Ромы встретил их темнотой и тишиной. Он отпер дверь, впустил Олесю внутрь, быстро закрыл, задвинул засов. В прихожей было темно, только из кухни пробивался слабый свет — мать оставила лампочку над плитой. — Родители спят? — спросила Олеся шепотом. — Спят, — ответил Рома, снимая куртку. — Они рано ложатся. Завтра на работу. Он провёл её наверх, в свою комнату. Здесь было холодно, но чисто, и на кровати лежало два одеяла — он приготовил заранее. — Вот, — сказал он, указывая на кровать. — Здесь будешь. Я на полу, на матрасе. Если что — толкни меня, я проснусь. Она стояла посреди комнаты, оглядывалась. Потом сняла куртку, повесила на стул, и Рома увидел, как она худа, как торчат ключицы, как тонки руки. Она снова была в его рубашке, и это казалось неправильным, чужим. — Садись, — сказал он, чувствуя неловкость. — Я сейчас чайник поставлю, принесу чай. Или хочешь есть? — Не надо, — она села на край кровати, сжалась, обхватила себя руками. — Я не голодна. Рома кивнул, вышел на кухню. Поставил чайник, налил в кружки, добавил сахару. Руки дрожали — от усталости, от напряжения, от всего, что случилось. Он стоял на кухне, смотрел на кружки с парящим чаем, и думал о том, что отец спит в соседней комнате, и что завтра он должен будет всё ему рассказать. Он вернулся в комнату с двумя кружками. Олеся сидела на том же месте, не двигалась. Он протянул ей кружку, она взяла, поднесла к лицу, но пить не стала. Просто держала, грея ладони. — Рома, — сказала она вдруг, и голос её был глухим, чужим. — А если завтра твой отец не поверит? Или поверит и прогонит меня? Или... или вызовет кого? — Не вызовет, — Рома сел на матрас, на полу, привалившись спиной к стене. — Он мужик правильный. Если я скажу, что нужно помочь, он поможет. — А если он увидит, что я... что я не человек? Рома посмотрел на неё. В темноте комнаты, при свете лампы из коридора, она казалась призраком — бледная, тонкая, с огромными глазами. — Ты человек, — сказал он, и в голосе его прозвучала уверенность, которой он на самом деле не чувствовал. — Ты просто... попала в беду. И мы тебе поможем. Она не ответила. Только сжала кружку крепче, и Рома увидел, как её пальцы побелели. — Спать надо, — сказал он, отворачиваясь. — Завтра тяжелый день будет. Он допил чай, поставил кружку на пол, лёг на матрас, натянул одеяло до подбородка. В комнате было тихо, только слышно было, как дышит Олеся — часто, прерывисто, как заяц, который чует опасность. — Рома, — позвала она через минуту. — М? — Спасибо, — прошептала она. — За всё. — Не за что, — ответил он, закрывая глаза. — Спи. Он лежал, вслушиваясь в темноту, и думал о том, что завтра всё решится. Или не решится. Или начнётся что-то новое, ещё более страшное. Но сейчас, в этой тихой, тёмной комнате, где рядом спала девочка, которую он должен был бояться, но почему-то не боялся, было спокойно. Впервые за долгие недели — спокойно. Он не заметил, как уснул.